Большевик

       Август тридцать шестого года выдался на редкость холодным, дождливым и неуютным, словно это был уже ноябрь. Стальные тучи вот уже несколько недель затягивали небо плотной пеленой, а свист ледяного ветра, казалось, можно было услышать сквозь толщину тюремных каменных стен. Ровно полчаса в день арестованный большевик мог видеть свинцовый квадрат неба сквозь навес-решетку над головой, прогуливаясь в специально отведённом для этого месте во внутреннем дворике Лубянки. И хотя серое небо выглядело совсем безрадостным, а всё-таки арестант был рад недолгой прогулке по огороженному решетками участку два на три метра, рад был в очередной раз удостовериться, что в мире есть что-то ещё, кроме холодных каменных стен, пусть даже удавалось увидеть сквозь навесную решетку совсем мало. Да и свежий воздух бодрил, помогал собраться с мыслями перед нелегкой процедурой допроса.        "Интересно, какой сегодня день?" - почему-то вдруг подумалось Каменеву. Календаря у заключённого не было, да и так ли уж важно, вторник сегодня или среда, когда каждый день похож на предыдущий в своем отупляющем однообразии? А оно для Каменева порой было невыносимее, чем крики допрашивавшего его Ягоды. Щёлкнул затвор маленького окошка в дверях камеры - принесли завтрак. Каменев знал наперед: на прогулку охрана выводит после завтрака, затем - многочасовой допрос. Прожевав серый, сыроватый хлеб и проглотив чай, Лев Борисович отдал кружку надзирателю, протянувшему руку в окошко, встал, заложив руки за спину. - Пошёл, - грубо кинул ему плотный надзиратель, щёлкая дверным замком.

***

       Выйдя на воздух, Каменев поднял близорукие глаза к небу и удивился: оно было не свинцово-серым, а голубым, и луч слабеющего августовского солнца золотил холодный металл решетки. После долгих дождей воздух оставался прохладным, и позднее солнце почти не грело, но дышалось удивительно легко, казалось, живительный летний дождь смыл всю тюремную давящую затхлость... Ещё сильнее Каменеву захотелось узнать, какой же сегодня день. Он лишь знал, что август на дворе. Совсем недавно, в июле, ему сравнялось пятьдесят три - как Ильичу на момент кончины... Интересно, суждено ли им с Гришей пережить его? В кабинете Ягоды он не видел портрета Ленина - только лицо человека с узким лбом, под которым презрительно поблескивали жёлтые волчьи глаза, человека с густыми усами и еле заметными оспинами.        Когда настоящее невыносимо, мы всегда обращаемся в мыслях к прошлому. Каменев вспомнил другой август, двадцатилетней давности. Далёкий Туруханск, шестнадцатый год. Охота, рыбалка, беседы у костра за сваренной ухой, стихи, цитируемые по памяти... Мог ли он тогда подумать, что товарищ по ссылке, грубоватый, малообразованный, где-то циничный, но такой цельный, нетерпимый к несправедливости царизма Коба превратится в жестокого узурпатора? Как в нем ошибся сам Ильич, как ошибся Гриша, как ошиблась партия?.. Не ошибался никогда насчёт него только человек, с которым они, тёзки, были родственниками, но так так и не стали родными, близкими по духу людьми - Лев Троцкий. И Коба это понимал, стремясь Лейбу уничтожить.        Будучи мягким и незлобивым человеком, Каменев впоследствии жалел, что так легко примкнул к Григорию в его стремлении выжить во что бы то ни стало Троцкого из партии, устранить сильного (но и достойного!) соперника. В глубине души Каменев понимал: у него никогда не было достаточно характера, чтобы стать большим авторитетным лидером, как стал Троцкий для армии, и достаточно харизмы, чтобы располагать к себе людей, как это мог сделать в одночасье бывший меньшевик перед Октябрём. Каменев знал это и немного завидовал Троцкому, которому многое, как ему казалось, давалось легко. Завидовал и недолюбливал за тяжёлый желчный характер (да как и всё Политбюро!), особенно после досадного эпизода, за который им с Гришей до сих пор приходится каяться... Но при всём этом Каменев придерживался политики "худой мир лучше доброй ссоры", и знал, что хотя тёзку было за что недолюбливать, но было и за что уважать. Под давлением Гриши это уважение пришлось запрятать глубоко и забыть, а стоило ли? Не лучше ли было остаться честным в своих оценках? Но об этом у него ещё будет время подумать, даже больше времени, чем надо...       Прохладный свежий воздух, казалось, прояснял мысли, как никогда ещё, и Каменев чувствовал, что давившая его много месяцев тоска уступает место новому чувству: светлой, зыбкой, как солнечный луч, еле греющей надежде. Каменев поверил: всё будет хорошо.