Большевик

      Вот он, Рубикон! Лев Борисович как никогда отчётливо понимал: каким бы ни был приговор, жизнь его, Каменева, уже не будет прежней. Хоть он и сказал судьям, что заранее считает любое решение его судьбы справедливым, но умирать, конечно же, не хотел. Напряжение последних часов оживило скрытые ресурсы организма, уже немолодой Каменев почувствовал, что ещё мог бы побороться, если придётся.       Когда судьи удалились на совещание, зрители немного расслабились, стали переговариваться вполголоса. Подсудимые разговаривать между собой не могли, разве что обменивались выразительными взглядами, в которых можно было прочесть одобрение и поддержку. Но вот перерыв закончился, и появление Вышинского заставило публику замереть.        Генпрокурор монотонно, без выражения, заговорил: - Верховный суд Советского Союза по результатам совещания постановил следующее: обвиняемым Зиновьеву Григорию Евсеевичу, Каменеву Льву Борисовичу, Тер-Ваганяну Вагаршаку Арутюновичу, Евдокимову Григорию Еремеевичу, Пикелю Ричарду Витольдовичу, Рейнгольду Исааку Исаевичу, Гольцману Эдуарду Соломоновичу, Смирнову Ивану Никитичу, Мрачковскому Сергею Витальевичу, Бакаеву Ивану Петровичу, Дрейцеру Ефиму Александровичу, Ольбергу Валентину Павловичу, Берману-Юрину Конону Борисовичу, Эмелю Александру Ильичу, Круглянскому Фрицу-Давиду и Лурье Натану Лазаревичу присудить высшую меру наказания (в натянутой, как струна, тишине Каменев услышал, как тихонько охнул Рейнгольд, которому изменило постоянное хладнокровие) - расстрел. Товарищи! Поглядите на этих на этих шестнадцать мерзавцев, которые сидят на скамье подсудимых. Вы имели возможность услышать из первых уст, в каких гнусных и чудовищных преступлениях признавались фашистские прихвостни, агенты врагов Советской власти! И сейчас советский народ в своей благородной ярости требует смерти бешеным псам, чтобы избежать дальнейших заражений! Разумеется, наш суд, самый гуманный в мире, не может отказать в праве на защиту даже столь опустившимся подонкам, для описания которых не хватит слов ни в одном из языков мира. Потому подсудимые имеют возможность на протяжении следующих семидесяти двух часов, или троих суток, подать апелляцию.       В оглушающей тишине взял слово Василий Ульрих: - На этом судебное заседание объявляется закрытым.

***

      Если бы Каменев в этот момент мог бы увидеть себя в зеркале, то сам себе показался бы дряхлым, разбитым старцем. Что бы ни говорил Григорий, а довериться ещё раз Сталину бессмысленно, сколько бы тот ни прикрывался отсылками к Политбюро. Если до последнего выступления Вышинского Лев Борисович ещё испытывал какой-то внезапный прилив бодрости, вызванный адреналином, то сейчас ощущал себя перегоревшей лампочкой. Прошение о помиловании Каменев, конечно, отправит, но понимает, что радости после выхода на волю будет уже мало. Коба - настоящий могильщик революции, похоронил то, что они с Гришей нарабатывали годами. Словам Вышинского о том, что советский народ желает стереть обвиняемых с лица земли, Каменев вполне верил; помнил он ту газетенку, которую просмотрел во время последней встречи с Самим. И вдруг отчаяние, горячей волной поднимавшееся в его груди, уступило место холодной липкости равнодушия. Лев Борисович Каменев устал. Последний раз он окинул взглядом зал заседаний, скользнул ладонью по тёплому деревянному поручню, прежде чем покорно протянуть руки сопровождающему офицеру. Металл браслетов-наручников неприятно холодил запястья.       Вернувшись со своим охранником на Лубянку, Каменев увидел странную картину: со знакомого ему высокого лейтенанта два каких-то молодца грубо срывали погоны. Лейтенант перехватил взгляд именитого подсудимого и горько усмехнулся. Сопровождающий офицер, поняв, что арестант увидел неположенное, грубо развернул того лицом к стене, надавив рукой на затылок. Прошло минут пять, прежде чем они двинулись вперёд.       Каменев был встревожен увиденным, но что-то ему подсказывало, что не стоит расспрашивать охранника об этом. Да и вряд ли тот бы ответил, наивно думать, что все к нему расположены, как высокий парень, имени которого Каменев так и не узнал...       Открыв камеру, офицер спросил, будет ли Каменев писать прошение о помиловании. - Да, конечно, - кивнул Лев Борисович.       Неопределённо хмыкнув, офицер через некоторое время принёс ему несколько листов бумаги и карандаш. И хорошо, что бумаги достаточно, Каменев несколько листов в раздражении скомкал: текст казался ему то слишком сухо-канцелярским, то наоборот, жалостливо-слезливым, что совсем уж неуместно. Наконец составил более-менее нейтральный текст и стал ждать, когда сопровождавший заберёт бумагу.       Он появился через несколько минут. - Готовы? - только и спросил, никак не обращаясь к арестанту. - Да, пожалуйста, - сказал Каменев, протягивая прошение. Офицер кивнул, пробежался глазами по записке и перевел взгляд на её составителя.       Даже поверженный, на краю гибели, не медноволосый, а совсем седой, он всё равно оставался большевиком, Львом Каменевым, у которого хватало смелости оспаривать решения Ленина, а затем и Сталина. Не обладавший яркостью и харизмой Зиновьева или Троцкого, не сколотивший крепкую группу сторонников, Каменев, тем не менее, вызывал симпатию у многих, с кем хоть единожды пообщался. Даже здесь, в тюрьме, некоторые работники, простые малообразованные парни, поднявшиеся уже при сталинской власти, привыкшие ненавидеть тех, на кого укажет правящая рука, чувствовали в этом невысоком человеке в очках отголоски былого ленинского величия. И, проклиная себя за непонятное смущение, каждый раз стремились свести своё время нахождения рядом с Каменевым к минимуму.       Каменев видел, что офицер как будто хочет ему что-то сказать, но не решается, и ждал. Но мужчина в форме молчал и изучал каждую морщину на немолодом лице бывшего ленинского соратника. Пауза затягивалась.       Наконец офицер каким-то усталым голосом заговорил: - У вас есть какие-то особые пожелания? Какие-нибудь новые книги или перекус?       Вот уж книги у него точно сейчас не в голове! Сначала Каменев хотел отказаться, но потом подумал, что второй раз не предложат, и попросил кофе. С паршивой овцы, грубо говоря... Не возражая, офицер скрылся за дверью.

***

      Принесенный напиток показался Льву Борисовичу довольно вкусным, хотя и был, как всё тюремное, не лучшего качества. Кого-то кофе бодрит, а Каменева всегда успокаивает. Вызывает ассоциации с европейской молодостью и парижскими кофейнями, то время, когда он ещё даже Каменевым не именовался, но уже наметил свой жизненный путь... Мог ли он тогда представить нечто подобное! Ну да ладно, прошение Каменев подал, самое главное. Теперь остаётся ждать... И нелишне будет отдохнуть, раз уж есть возможность. В его жизни были деньги, любовь, признание, слава, но все эти атрибуты успешности меркнут в сравнении с малым счастьем - возможностью регулировать естественные потребности организма не по разрешению надзирателя, а когда захочется. Опустившись на подушку, Каменев почувствовал, как проваливается в сладкую вяжущую сонную пелену.

***

      Проснулся Каменев от страшного, прямо-таки нечеловеческого крика. Крошечное окошко совсем не пропускало свет, значит, уже ночь. Что же случилось?..       Резко вспыхнул белесый свет в камере, Лев Борисович вскочил, протягивая руку за пенсне. В дверях стояли два очередных надзирателя, и Каменев всё понял. Снова он позволил Кобе себя обмануть, и уже в последний раз... Лев Борисович не сопротивлялся, когда его вывели в коридор.       Пронзительно кричал Григорий, с которым не могли справиться и четыре человека. - ГРИША, ЗАТКНИСЬ! - неожиданно для самого себя и для окружающих громыхнул Каменев. От удивления товарищ прекратил истерику, а Лев Борисович заговорил уже гораздо мягче: - Перестань, Григорий, не стоит. Умрём достойно, что уж теперь. - Но я не хочу умирать!!! - Зиновьев сорвался на фальцет. - Позвоните Иосифу Виссарионовичу, слышите?! Это ошибка!       Нет, Гришенька, не ошибка... Сталин заранее знал, что всё закончится именно этим. Знал, когда разрешил им провести вместе несколько часов за обедом из кремлёвской кухни, знал, когда предлагал помощь во время ночного разговора, знал, когда дал возможность написать прошение о помиловании, которого никогда бы не свершилось... Ухмылялся небось в нагуталиненные усы, пока читал их с Гришей последние просьбы...       Никакого страха Каменев не чувствовал, хотя понимал, что на этом свете ему остаются считанные минуты. И вдруг захотел он поставить последнюю точку по-своему, переиграть Кобу, даже если тот об этом и не узнает. Лев Борисович заговорил с офицером, который показался ему главным: - Если нас ведут на расстрел, то я бы предпочёл быть первым. Я готов.       Не ожидавшие таких заявлений парни оторопели. Один, однако, возмущённо закричал: - Ты ещё условия будешь ставить?! "Предпочёл бы" он! - Все бы враги народа были такими покладистыми, - хохотнул второй. - Не ворчи, удовлетворим просьбу господина, раз уж так желает. Нет разницы, кто первый, кто второй.       ...Случайно Каменев и Зиновьев оказались стоящими рядом, и Лев Борисович успокаивающе дёрнул друга за рукав. Последний раз посмотрел в ставшее совсем белым лицо Григория и уверенно повернулся к исполнителю. - Лицом к стене, - скомандовал тот. - Нет, - решительно заявил Каменев. - Я хочу увидеть смерть в лицо, как честный большевик-ленинец. - Ой, твою мать!! - один из молодчиков, который до этого держал Зиновьева, был серьёзно раздражён. - Сколько можно канителиться с этими болтунами, стреляй уж как есть! - Не положено, - хмурился исполнитель. Было бы гораздо проще сделать это, не сверлил бы его сейчас Каменев глазами. Но упорный, не повернётся к стене. Перед смертью некоторые ведут себя непредсказуемо... Этот рыдает и молится, а этот, как камень, и взгляд насквозь пронизывает, как у Троцкого, видно, что родня... Но правы ребята, ни к чему затягивать.       Сделав глубокий вдох, исполнитель взвел курок и прицелился... Каменев не моргнул, не закрыл глаза. Он знал, что встретит через несколько мгновений Ильича на берегу реки, чуть позже к ним присоединится Григорий, и они наконец договорят, что не успели в прошлый раз...

***

... - А Гришка-то, Гришка! Позорище, и это ставленник Ленина! Не нужны такие вахлаки в партии! - и Николай Ежов, кривляясь и паясничая, завыл, передразнивая Зиновьева перед казнью, распластался перед Ульрихом и потерся носом о его ботинок. Армвоенюрист опасливо отступил от наркома внутренних дел. Ворошилов хохотал, но что-то натужное, неестественное было в его смехе. Иосиф Сталин, криво усмехнувшись, спросил, выдыхая дым из трубки в лицо низкорослому мужчине: - А второй что? Камэнэв? - Да устроил представление, позёр! Стреляй, мол, глядя в глаза верному большевику-ленинцу! Аристократишка, тоже мне! И откуда что берётся, столько высокомерия, вы подумайте! - Ежов картинно всплеснул руками. - Изобличенный враг народа, а туда же, и из смерти представление делает!       Иосиф не ответил. Почему-то вспомнился далёкий Туруханск и тот, кто случайно оказался рядом... Но он подумает об этом после, а сейчас ещё не враги раскрыты, гуляет на свободе оппозиция... Хитры троцкисты, а он, Коба, хитрей. Вдохнув клуб дыма, Сталин проговорил: - Ты помнышь, Ныколай, что Зиновьев о Рыкове гаварыл на суде?