Большевик

      И вот, наконец, завтра - последнее заседание! Каменев за полтора года, казалось, совсем сроднился, сжился с Лубянкой, как бы странно это ни звучало. Последняя ночь в камере... Поверить боязно, тьфу-тьфу, по столу постучать...       Принёсший ему ужин надзиратель (они менялись каждую смену) сказал: - Не попадайте к нам больше, Каменев. - Ничего обещать не могу, - хмыкнул Лев Борисович. - Но и самому бы не хотелось.       Надзиратель не ответил и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Каменев потянулся к тарелкам.       Сегодня ужин как-то особенно хорош - хрустящие гренки с золотистой корочкой, яичница и какой-то фруктовый сок. Каменев обычно съедал всё, что давали, чтобы не ослабнуть, но давно не испытывал удовольствия от еды, как теперь. Странное существо человек! Только прояви малейшую поблажку, и уже будет казаться, что враждебная реальность вполне терпима.       Книгу напоследок Каменев всё-таки выпросил полистать: поздние рассказы Чехова с их грустноватой иронией. Многие отмечали, что внешне Каменев похож на самого Антона Павловича, забавно.

***

      Проснулся Каменев, как и всегда, рано, даже слишком. Казалось, он жалел отдавать лишние часы этой камере, когда есть вероятность больше сюда не вернуться. От охранника, который сопровождал его в уборную, узнал, что ещё только без пятнадцати шесть. Но сна ни в одном глазу не было. (Ленин, как надеялся Каменев, больше не приснился, зато привиделся отец).       Завтрак, сборы, гримировка, автомобиль, Дом Профсоюзов... Каждый день сопровождался этими рутинными ритуалами, проводимыми в одно и то же время. И вот наконец Лев Борисович в своей ложе с другими подсудимыми.       ...Он старался пропускать мимо ушей оскорбления Вышинского, направленные в адреса их, подсудимых. Недолго терпеть осталось... Наконец желчный обвинитель сказал: - Последнее слово предоставляется подсудимому Зиновьеву.       Все посмотрели в сторону Григория. Он поднялся со скамьи, посмотрел в зал и вдохнул. Каменев, зная возможности друга, был уверен, что тот сейчас их всех удивит. Откашлявшись, чтобы голос не хрипел, Григорий Евсеевич заговорил, чувствуя, что находится в родной стихии, перед большой аудиторией. Лев Борисович отметил, что приятный тенор Зиновьева мало изменился с годами, а скорбные ноты придают ему особую глубину: - Граждане судьи! Возможно, моё последнее слово сегодня является во всех смыслах последним, и сейчас мне нестерпимо больно. Не примите эти слова за акт жалости к самому себе. На моём жизненном пути профессионального революционера-подпольщика (впрочем, как и многих из присутствующих в этом зале) случалось всякое: и тюрьмы, и ссылки, и лишения, и травля. Но все эти беды переносились легко, потому что я, сначала социал-демократ, а с 1903 года и по настоящую минуту - большевик, знал, что переживаю всевозможные лишения во имя благороднейшей цели на свете. Я знал, что правда - под именем Владимира Ильича Ленина. Всё лучшее, что было в моей жизни, я без преувеличения связываю с этим именем, драгоценным для каждого советского гражданина. Много лет я старался быть достойным продолжателем дела Ильича, но в минуту слабости, недостойной настоящего коммуниста, поддался соблазну нашего ненавистного врага - Троцкого, который, как пациент лепрозория, заражает всё, к чему прикасается, рассеивает трупный яд вокруг себя. Но сейчас я здесь, перед вами, полностью разоружившийся, и с именем первейшего врага Советского Союза меня больше ничего не связывает. С замиранием сердца я жду, какая чаша весов перетянет, левая или правая: та, которая содержит чёрные замыслы и преступления, или другая, на которую положены годы служения рабочим и крестьянам? Каждый из вас помнит семнадцатый год, Учредительное собрание, когда нас теснили со всех сторон меньшевики, эсеры, анархисты и прочие контрреволюционеры. Нас было меньше, но мы выстояли, потому что верили в правоту нашего дела, и кроме того, всегда принимали заблудших сыновей обратно, как отец из библейской истории. За одного битого двух небитых дают, и те, кто заблуждался в своих взглядах, старались максимально оправдать доверие партии и больше никогда не повторяли прежних ошибок. Я уже не молод, но хотел бы посвятить остаток отведённых мне лет искуплению вины перед Советской страной своей честной работой, и умереть, когда придёт срок, честным большевиком! Я прошу о снисхождении во имя памяти человека, который объединил всех сидящих сегодня в этом зале, людей с очень разными судьбами, но единых в стремлении к построению коммунизма. Прошу дать мне возможность доказать своё раскаяние не словом, но делом. Я люблю Советский Союз, я люблю партию большевиков. Потому и прошу сохранить мне жизнь, но понимаю, что последнее слово останется за представителями справедливого суда Советов, - и Зиновьев присел обратно на свою скамью, спрятав лицо в ладонях.       В зале повисла какая-то очень напряжённая, пронзительная, звенящая тишина. Зиновьев своим выступлением задал очень правильную, искреннюю атмосферу, и это почувствовал не только Лев Борисович. Кто-то из судей резко закрыл лицо листом бумаги, кто-то стал усиленно смахивать несуществующую соринку с колен. Молодой охранник у дверей шумно высморкался в платок и торопливо вышел в коридор. Вернулся он с красными пятнами на щеках и подозрительно блестевшими глазами. А каждый из пятнадцати подсудимых вдруг подумал: "Всё будет хорошо! Не может быть, чтобы сейчас не подействовало!" Даже партийцы, не любившие прежде Зиновьева, теперь смотрели на него со смесью удивления и одобрения, как бы отдавая должное его таланту оратора. "Теперь понятно, - думал каждый, - почему Гришку так ценил Ленин!" - Перерыв! - сдавленно проговорил Вышинский. - Пятнадцать минут!

***

      Лишь один из наблюдателей остался безучастным к последнему слову подсудимого Зиновьева, оно его ничуть не тронуло. И был сейчас крайне недоволен реакцией судей. Слюнтяи, готовы лужами растечься от актёрских штучек врага народа! Небось прямо сейчас облобызали бы Зиновьева и со слезами счастья вернули бы партбилет, и радовались, что чистенькими остались, не причастными никаким боком к уничтожению старой ленинской гвардии! Врёте, подлецы! Ни один не уйдёт с оправдательным приговором! Но для этого надо как следует встряхнуть Вышинского и других, пока идёт перерыв. Чтобы знали, кто́ здесь режиссёр спектакля.

***

      Исчезло, рассеялось грустное очарование последнего слова Григория Зиновьева, который всё же сумел на краткий миг объединить ленинскую гвардию и сталинскую бюрократию. А теперь они снова по разные стороны баррикад. - Подсудимый Каменев, вам предоставляется последнее слово.       Лев Борисович не стал растягивать своё выступление: - Каким бы ни был приговор, я заранее считаю его справедливым. Только под руководством товарища Сталина страна придёт к торжеству коммунизма!       Выступления других подсудимых тоже по большей части были краткими. Смирнов даже сказал, что не рассчитывает на оправдательный приговор: "Мы заслужили это своим недостойным поведением на суде". В целом мысли обвиняемых повторялись: от всей души раскаиваюсь, прошу дать возможность исправить свою вину, хочу умереть честным советским гражданином, отрекаюсь от Троцкого, приму любое решение суда. Когда последний Натан Лурье закончил своё выступление, Вышинский, грозно поднявшись над трибуной, проговорил: - Суд удаляется на совещание.