Призраки завтра

Москва, 2013 год

      — …и жили они долго, и счастливо.       Последние слова были произнесены уже практически шёпотом. Ира ещё несколько минут назад заметила, что дочка сладко спит в своей постели, обнимая плюшевого медведя. Тёмные прядки волос рассыпались по подушке, на правой щеке — небольшая ямочка. Голубева не могла налюбоваться на свою дочку, с восхищением узнавая себя в подрастающей копии. Вот только Ира была уверена, что её принцесса вырастет ещё большей красавицей — все родители хотят, чтобы их дети были лучше, чем они в своё время.       Тихо, стараясь не потревожить сон дочки, женщина поднялась на ноги и положила книгу на полку, а затем, укутав детские ножки в одеяльце, на цыпочках покинула детскую, прикрыв за собой дверь.       Настенные часы в коридоре показывали уже десять вечера, но старшего сына всё ещё не было в пределах досягаемости, и это её немало беспокоило. Она зашла на кухню, чтобы заварить себе чаю, и в этот самый момент услышала звонок телефона. Ира не имела понятия, кто стал бы беспокоить её в такое время — все коллеги и знакомые прекрасно знали, что у неё имеется маленький ребёнок, которого нежелательно будить в столь поздний час.       Мгновенно преодолев расстояние к источнику звука, женщина подхватила телефон и ответила:       — Да? — Она взглянула ещё раз на экран, номер был незнакомым. — Кто это?       — Могу я услышать Ирину Юрьевну Голубеву? — Голос на том конце провода был мужским, а это уже было интересно.       — Вы её уже слышите. С кем имею честь…?       — Вас беспокоит капитан Сухачёв, ОВД Марьино. — «Час от часу не легче» — пронеслось в голове. — У нас задержан гражданин Голубев Глеб Леонидович, это ведь ваш сын, я правильно полагаю?       — Да, — сердце ушло в пятки. Ира не представляла себе, что могло произойти, чтобы Глеб оказался в отделении, — скажите, а что именно произошло, почему он задержан?       — Ирина Юрьевна, давайте вы подъедете и мы здесь с вами побеседуем об этом. Вы ведь сможете сейчас приехать? Заодно и сына заберёте, а то он тут уже пол отделения на уши поставил, рассказывает, что его крутой папа нам устроит «весёлую» жизнь.       Ира едва не хлопнула себя по лбу от стыда, пронизывающего каждую клеточку. Заверив капитана в том, что она непременно приедет, женщина пулей выскочила из квартиры. Прежде чем вплотную заняться проблемами сына, ей предстояло оставить с кем-то дочь, а в такой ситуации она могла рассчитывать разве что на соседку, живущую напротив.       Спустя секунд двадцать дверь ей всё же открыли и на пороге появилась сонная женщина.       — Ирка? Ты чего, на часы смотрела? — Щуря глаза и зевая, спросила соседка, явно не ожидавшая подобного визита.       — Женька, прости, ради Бога, знаю, что поздно, но мне сейчас больше не к кому обратиться, — Ире, правда, было неудобно, ведь она прекрасно знала, что такие визиты не то, что неприличные, но и наглые, но поделать ничего не могла, — миленькая, выручай!       — Что стряслось-то? Тараторишь, как при пожаре, — Женькин обеспокоенный взгляд скользнул по лицу. Не привыкла она видеть её в таком состоянии, потому что Ира всегда держит себя в руках, да и с чего бы ей иначе? Вон, двое детей, муж-золото, не дом, а чаша счастья, блин. Самой Женьке, к её большому сожалению, не так крупно свезло по жизни, но она старалась не унывать. Воспитывала свою дочку в одиночку, порой пользуясь помощью и поддержкой Ирки.       — Я сама ни черта пока не понимаю, только что из полиции звонили, сказали, Глеб в отделении, — Женькины глаза округлились от шока.       — Глеб?       — Да. Мне ехать надо, разбираться, а Настюшу оставить не на кого. Помоги, очень тебя прошу!       Да уж, новость из разряда «тихий ужас». Ира и Женя были соседками уже больше десяти лет, и Плотникова прекрасно знала семью Голубевых. Нет, у всех бывают какие-то неурядицы, конфликты, но, чтобы дошло до такого — она и представить себе не могла. Отказать, впрочем, тоже.       — Беги, мать, спасай своё дитя.       — Спасибо! — В этот момент Ира снова поняла, что ей повезло по жизни встретить такого человека, как Женя. Не сказать, чтобы они были близкими подругами, но помогали друг другу по всей мере собственных возможностей. Другая бы на её месте запросто послать могла, вон, как, например, Лидка с тридцать четвёртой, которая всех вокруг материт и костерит. Говорит при этом, что не змея, что это одиночество таковой её сделало. У Женьки тоже мужа нет, но она при этом — Человечище, с большой буквы!

***

      По дороге до отделения полиции Ира сломала себе голову о колючие и неприятные мысли. В какой момент она упустила своего сына и не заметила, что он стал позволять себе слишком многое? Ведь, казалось бы, ещё совсем недавно, каких-то года два-три тому назад они прекрасно понимали друг друга, могли проводить вместе время, она возила его на кружки, на отдых, буквально обеспечивала всем, чего попросит детская душа — в пределах разумного, конечно же, — а потом его словно подменили.       Сначала Глеб забросил плавание, которым занимался с шести лет. Ира прекрасно помнила, как сын умолял отдать его туда и все разговоры непременно сводились к этому: плаванье, плаванье, плаванье… Сама она, глядя на него в очках и шапочке, вспоминала давние слова своей первой любви:       — А я аквалангистом хочу быть.       Ей казалось, что судьба издевается над ней, подбрасывая схожесть Глеба с тем, кого она так хотела забыть. Это только потом до Иры дошло, что глупо было рассчитывать на то, что она забудет Витю Пчёлкина, ведь его сын внешне был поразительной копией своего отца. И тем не менее, когда-то Ира так ничего и не сказала Пчёлкину о своей беременности. Она выбрала стабильность и спокойствие, уют рядом с человеком, который любил её и никогда не делал больно. Ира выбрала Лёню, а Лёня принял Глеба, как родного сына и, когда мальчик появился на свет, вопрос о том, чью фамилию и отчество он будет носить, даже не встал перед молодыми родителями.       И Ира предпочла бы забыть, предпочла бы искоренить всё, что напоминало бы ей о Вите, но судьба смеялась над ней. И Глеб с каждым годом всё больше становился похожим на своего биологического отца. А, учитывая её буйный нрав и нрав Пчёлкина, то смесь в характере наследника показала себя с такой широтой, что впору было хвататься за голову!       Когда Глеб решил бросить плаванье, Ира поначалу выдохнула с облегчением. Нет, конечно, спорт — это хорошо и полезно, это здоровье, с этим не поспоришь, но, что дальше-то? Женщина и думать не хотела о том, чтобы сын хотя бы допустил возможность зарабатывать себе на жизнь профессиональным спортом. В такие моменты в памяти всплывал Фил, добрый и близкий друг детства, который тоже грезил карьерой боксёра, но был вынужден уйти из-за травмы. Глебу стоило получить достойное образование, встать на ноги и жить не слепыми желаниями, а твёрдым рассудком. А пловец — это не профессия.       Однако, её ожидания не оправдались и вместо того, чтобы налечь на учёбу, Глеб стал показывать характер. Ира, как могла, пыталась влиять на сына и не перегибать палку, но переходный возраст с каждым днём напоминал ей ад. За последние несколько лет одному Богу известно, сколько раз женщина видела в отражении поступков сына своего покойного брата. Вот уж действительно гремучая смесь наследственности…       Со временем, это сказалось и на учёбе. Глеб прогуливал занятия, хамил преподавателям, чем вызывал ещё большую обеспокоенность со стороны матери. Ире приходилось появляться в кабинете у завуча едва ли реже, чем на работе и такой расклад её совершенно точно не устраивал. Лёня успокаивал, повторял, что всё наладится, что трудный период нужно просто пережить, а пока стоит внимательнее относиться к их сыну. Ни разу за все шестнадцать лет, прожитых в браке, Ира не услышала от Лёни даже намёка, что Глеб ему неродной. Она знала, что муж искренне любит Глеба, а биологическое отцовство при этом роли не играет.       Но, как оказалось, оно сыграло роль с другой стороны…

***

      — Я могу его забрать?       — Да, конечно, вы свободны. Хотя, я бы ещё попросил тебя задержаться на пару слов, тет-а-тет.       — В коридоре меня подожди. — Эти слова уже были адресованы Глебу. Тот сидел напротив неё на стуле с таким видом, точно ему вообще плевать, где он находится и что происходит вокруг. На лице шестнадцатилетнего юноши можно без особого труда выловить выражение чистейшего похуизма. — Слышал, что я сказала?       — Не глухой, — он поднялся на ноги и уже был у двери, но всё же обернулся и спросил: — в щёлочку-то подсматривать можно? А то вдруг вы…       — Рот свой закрой, — у Иры терпение на исходе, и от стыда уши горят, но она пытается себя сдерживать. Не то время и не то место, чтобы разбираться с буйным нравом сына.       Глеб показательно вздыхает и всё же выходит за дверь, а Ира переводит взгляд на сидящего за столом Максима.       — И вот что мне с ним делать?       Жаров тоже вздыхает, но, замечая взгляд Голубевой, тут же исправляется:       — Прости. — Копировать поведение подростка в его планы не входило, но Ира прекрасно понимает, что это всё — усталость. Как-никак, а смена Макса закончилась ещё час назад и он уже должен был быть дома, но, по какой-то случайности только Жаров заметил в кабинете знакомого следователя сына своей давней приятельницы и, в прошлом — коллеги. Решил дождаться, чтобы, так сказать, лично «из рук в руки» передать. — Слушай, ты б поговорила с ним. Сама понимаешь, у Лёньки имя, а он этим именем на всё отделение…       — Думаешь, разговоры здесь помогут? — Ира уже не знает, на каком языке разговоры эти разговаривать. Китайский, что ли, выучить, раз по-русски не доходит?       — Ну, во всяком случае, он должен понимать, не маленький же.       — Да вот именно, Макс, не маленький, а ведёт себя, как… — Ира запнулась, не зная, какое слово подобрать.       Жаров, впрочем, понимал больше, чем ему следовало бы.       — Как Пчёлкин? Прости, — Ира молниеносно подняла взгляд на давнего товарища, которому уже стало неловко от того, что он брякнул.       — Его отец — Лёня. И, пожалуйста, не упоминай даже намёком о том, о ком не надо упоминать, — с нажимом произнесла Голубева, а затем поднялась с места, — я с ним разберусь. Спасибо.       В коридоре, едва открыв двери, Ира столкнулась глазами с Глебом. Тот стоял, подперев плечом стену и сложив руки на груди, скучающим взглядом обводя местные «достопримечательности» отделения.       — Ты чёт быстро, я думал, у вас это подольше затянется. Дядь Макс, пока! — Глеб вздёрнул кулак вверх, прощаясь с Максом через дверь.       — На выход.       — Да иду я, иду, надо ж попрощаться, я ж воспитанный мальчик, из интеллигентной семьи, как-никак! — Глеб скалился, и в каждом его слове сквозил сарказм.       — Надо же, посмотрите, кто тут о интеллигентности вспомнил! — Впору ручками всплеснуть, да только вместо этого Ира подталкивает сына в направлении улицы. — Шаг прибавь, или ты собрался до утра со всеми прощаться?       — Конечно! Я, между прочим, пока тебя ждал, маменька, познакомился с удивительнейшими людьми, — Глеб вытянул ладонь, принявшись загибать пальцы: — значит, бомжара какой-то, его на вокзале приняли за то, что он на бобик помочился; алкаш после бытовухи; и, конечно же, старый-добрый дядь Толя, из нашего же подъезда! Он мне там приёмчики показал, так что, если б не ты, я б вполне сам открыл бы любую дверь и…       Хлясь!       Поток словесности прерывается подзатыльником.       Ира, в целом, никогда не поднимала руку на собственных детей, для неё это было равносильно слабости, но сейчас, после стольких попыток достучаться до Глеба, у неё уже просто-напросто сдавали нервы.       А сыну, впрочем, как с гуся вода. Потирая ушибленное место, Глеб поджал губы и ядовито усмехнулся:       — Я гляжу, у тебя тоже приёмчики новые появились.       Было ли ей тошно? Очень. Но она не понимала, как на него повлиять. Не представляла себе, что должно произойти, чтобы её сын одумался и взялся за голову.       — Ответный апгрейд. У тебя — привод, у меня — подзатыльник. — В её голосе теперь тоже звучал сарказм. Голубева устало вздохнула, не желая более выяснять отношений на обозрении у людей, находившихся поблизости отделения. — В машину садись.       Она стала рыться в сумочке в поисках ключей и уже щёлкнула кнопкой, снимая автомобиль с сигнализации, но Глеб развернулся и подошёл к одному из мужчин в форме, стоявшему в компании коллег и сигаретного дыма.       — Товарищ лейтенант, а скажите, если моя мать оказывает на меня физическое давление, я же вправе обратиться в соответствующие органы и написать заявление?       Лейтенант от такого вопроса знатно прихуел, поэтому, ответа не последовало. Ира подоспела следом.       — Я сказала, в машину!       — Вот видите, психологическое насилие. Эй, товарищ начальник, произвол, я требую смены наказания!       Кто-то засмеялся, но, в большинстве своём, адекваты смотрели с сочувствием на Иру. А что касается её, то она хотела провалиться сквозь землю со стыда и негодования.       Оказавшись за рулём, женщина тут же завела машину и вдавила педаль газа.       Ехали они молча, каждый думая о своём. Хотя, Ира вообще не могла сказать, что Глеб прям уж о чём-то думал, или же он хорошо притворялся, сохраняя на лице маску скуки и равнодушия ко всем и вся.       Её же донимали мысли. У Глеба — официально задокументированный привод за хулиганство. И хоть Ира давно не работала в органах, она могла досконально представить себе, что их ожидало при повторении подобной ситуации, как сейчас. Сказать, что приятного в том было мало — не сказать вообще ничего. Ей для полного счастья не хватало только, чтобы сын окончательно от рук отбился и загремел на учёт, а там и до колонии рукой подать.       Нет, с этим срочно нужно что-то делать.       Вот только что, Ира не понимала. Ей бы сейчас не помешало присутствие рядом Лёни, находившегося в очередной командировке, или отца, который, воспитав их с Космосом, помог бы советом с высоты прожитых лет. Беда только в том, что у неё не было ни того, ни другого. Возвращения Лёни ждать приходилось ещё минимум три дня, а на разговор с отцом даже вечности ожидания будет мало. Юрий Ростиславович Холмогоров скончался от сердечного приступа ещё два с половиной года назад. Отправился на тот свет к давно почившим жене и сыну, а Ира осталась здесь, с пониманием того, что она уже ни для кого не будет считаться на земле ребёнком.       Почему вот ей сейчас кажется, что Глеб совершенно не ценит того, что имеет?       Ира вспоминает себя в его возрасте: да, характер показывать — показывала, но чтобы вот так, семью позорить и по наклонной вниз…       Едва она заглушает мотор, Глеб вылезает из машины, негромко хлопая дверью.       — Стоять.       Сын останавливается, оборачивается, руки в карманах держа. Ира цепляется взглядом за большие наушники, висящие на шее, из которых уже вовсю музыка играет.       — Ну, чё ещё?       — А ты не понимаешь? — На лавочку кивает, что неподалёку детской площадки стоит, специально для мамаш, которые за детьми присматривают. — Сядь.       — Насиделся уж.       — Глеб. — Тон твёрдый, как скала, которую ни за какие коврижки с места не сдвинешь. В моменте Ира не намерена спускать своему ребёнку происходящее с рук. — Подойди и сядь, поговорим.       — Мам, давай ты сама с собой поговоришь, разберёшься, а я пойду? Мне на занятия с утра.       — Знаю я все твои занятия, сядь, сказала, или я тебя под домашний арест посажу. Этого хочешь?       Подобный аргумент, надо сказать, переубеждает. Глеб нехотя подходит, садится и скидывает рюкзак с плеча на колени. Поджимает губы и всё таким же скучающим тоном и видом сообщает:       — Я тебя внимательно слушаю.       — Прекрати паясничать.       — Я? — Фыркает. — Мам, да тебе не угодишь: то я не так говорю, то я не тем занимаюсь…       — Да, не тем! — Ира срывается. — Я не понимаю вообще, ты когда успел стать таким проблемным? Ты, который в детстве был нормальным ребёнком, сейчас попросту мотаешь нервы мне и портишь свою же биографию, ты это понимаешь? Ладно, тебе на меня плевать, на отца и на деда-академика, который в гробу бы перевернулся, если бы увидел твои выкрутасы, но себе-то ты зачем в карму гадишь?       Она пытается достучаться до него, смотрит в глаза, ищет ответ, причину, способ, каким могла бы всё это прекратить, и всё равно ничего не меняется. Глеб остаётся равнодушен к этим словам, и только его ноздри опасно раздуваются на словах «проблемным» и «отца».       — Это всё?       — В конце-концов, я — твоя мать, я имею право знать, что с тобой происходит, или ты так не считаешь?!       Её праведный гнев рвётся на части от одного сыновьего взгляда. Глеб смотрит на неё так, как никогда в жизни до этого не смотрел, и в моменте Ире даже становится страшно, что такого он сейчас ей ответит.       — А сама ты как думаешь?       — Объясни.       Снова ядовитая усмешка.       — То есть, не думаешь вообще или не хочешь думать, да?       — Глеб, я не понимаю, о чём ты, — и, хотя внутреннее «я» уже улавливает интуитивно истинную причину, Ира всё еще отказывается признавать её вслух. Потому что этого просто не может быть.       А сын в ответ только губы поджимает.       — Ну, раз не понимаешь, то и говорить нам не о чем, мамуля.       — Глеб, мы не договорили, вернись!       — Спокойной ночи. — Даже не обернулся.       В моменте Ира хочет остановить его, докопаться до сути, но её собственные силы уже на пределе. Она садится на лавочку и смотрит вслед уходящему в подъезд Глебу, а затем молча поднимает взгляд на небо, где обрывочно, сквозь облака, просматриваются мигающие звёзды.       «Ты тоже это видишь? Ты гордишься там, Пчёлкин?» — проносятся мысленно вопросы, но ей никто не отвечает.       И только страшные догадки стучатся в голову, которые она отметает от себя, потому что не верит. Потому что этого не может быть.       «А если знает?»       «Откуда? Откуда он может знать?!»       «А ты считаешь, он — настолько глупый, чтобы не замечать очевидного?»       Непримиримый спор в голове с самой собой продолжается пять, десять минут, прежде чем ей, наконец, удаётся успокоиться. Тогда она поднимается с места и уходит в квартиру. Женьки уже нет — видимо, дождавшись Глеба, соседка отправилась к себе. Надо бы её как-то отблагодарить более, чем на словах. Но это потом.       Сейчас женщина останавливается у двери в комнату старшего сына, за которой видно в щель полоску света. Ира заносит уже руку над дверью, чтобы постучать и войти, но свет гаснет на секунду раньше, опережая её.       Значит, завтра. Всё — завтра.

***

      Глебу не спалось. Сон не шёл к нему, и Голубев лежал в постели, перебирая в голове мысли. Одна была «краше» другой. Умом парень понимал, что сегодня наломал дров и теперь отношения с матерью стали ещё хуже, но ничего не мог с этим поделать. Обида изнутри затапливала его. Он ведь не был совсем отбитым, тупым — он прекрасно замечал каждую деталь, ещё с детства.       — Вы с папой тёмненькие, в кого я такой блондин?       — Ты на дедушку похож.       — На дедушку?       — Ну, вернее, на моего дедушку и твоего прадедушку. Он тоже был таким красавцем.       Глеб, конечно, хотел согласиться, но упрямый червь сомнения, сидевший глубоко внутри, не позволял ему этого. Он совершенно не видел сходства со своим отцом и матерью, ни внешне, ни характером. Когда-то он завёл этот разговор с дедом, сидя у него на кухне, но старик быстро свернул эту тему. И тогда Глеб понял, что никто из близких не скажет ему правды.       А потом, в какой-то момент, ему показалось, что он успокоился. Отпустил эту тему, перестал задаваться вопросами, решил поверить в то, что ему говорили другие. Так было до того момента, пока он, проходя медосмотр, не сдал кровь на резус-фактор. У Глеба в рюкзаке до сих пор бумажка лежит с результатами, а внутри — клокочущее чувство разочарования, когда глаза наткнулись на чёткий, чёрным по белому написанный, вердикт: третья группа, отрицательный резус-фактор.       Его как обухом по голове огрели. Глеб шёл домой и крутил в голове все подобные случаи, когда он замечал свою несхожесть с Лёней, и пытался понять, почему ему врали? Почему не говорили правду? Кто его настоящий отец? Знает ли он о том, что он, Глеб, есть и думает о нём?       Глеб же прекрасно понимал, что не похож на Лёню ни в чём. Ни капельки. И этот результат анализа поставил окончательную точку в его многолетних сомнениях, неприятно резанув по сердцу. Ошибки быть не могло, а сам парень прекрасно знал, что у его, так называемого теперь, приёмного отца первая группа крови. Такая же, как и у матери.       На что они рассчитывали со своим обманом? На то, что эта правда никогда не вскроется?!       А сегодня Глеб лишний раз убедился, что это правда. Спасибо длинному языку дяди Макса.       — Ну, во всяком случае, он должен понимать, не маленький же.       — Да вот именно, Макс, не маленький, а ведёт себя, как…       — Как Пчёлкин? Прости.       — Его отец — Лёня. И, пожалуйста, не упоминай даже намёком о том, о ком не надо упоминать, я с ним разберусь. Спасибо.       Теперь Глеб знал ещё и фамилию. Пчёлкин.       — Глеб? — Детский шёпот нарушил тишину и уединение. Парень поднялся на локте и глянул в сторону двери. На пороге, переминаясь с ноги на ногу и удерживая в руках плюшевого медвежонка, стояла Настя. В домашней пижаме, с растрёпанными тёмными косичками. В отличие от него, она сразу, с первого взгляда была похожа на обоих родителей. От матери ей досталась внешность, а от отца — такой же спокойный и тихий характер.       — Мелочь, ты чего тут забыла? А ну, бегом к себе дуй, в кровать, — возиться с малышнёй Глебу хотелось меньше всего сейчас, хотя, парень бы ни за что на свете не признался бы никому, что он завидовал Насте. Ей, во всяком случае, самые близкие люди не врали. Хотя, если вспомнить тот случай на Новый год, где Лёня примерил костюм Деда Мороза…       — Мне страшно. — Настя растягивала «р», пытаясь выговорить как можно чётче. До недавнего времени её речь была гораздо хуже, а сейчас намечался прогресс после занятий с логопедом. — Под моей кроватью бабайка живёт. — Шёпотом добавляет, как будто тем самым сообщает ему вселенскую тайну, не меньше.       Глебу хочется застонать от досады.       — Кто тебе эту чушь сказал?       — Ничего не чушь, у нас Лёвка в садике на тихом часу рассказывал, что его брат описался из-за бабайки. Он ночью приходит и пугает, если не спать.       — Тогда иди и спи, и твой бабайка тебя не тронет.       — Я боюсь засыпать одна. — И после этих слов Глеб уже наверняка знал, что будет дальше. — Можно я с тобой полежу?       — То есть, ты хочешь, чтобы твой бабайка ко мне пришёл?       — К тебе он точно не сунется, ты же страшный, он тебя испугается.       «Охренеть, какой комплимент!» — проскочило в мыслях. И Глеб понимал, что на языке Насти «страшный» это скорее «сильный и крутой», но всё равно такой расклад его не устраивал. Львиная доля упиралась от этого замысла и предлагала отправить Настю прямиком к матери, чтобы та разбиралась со своим подрастающим чадом, но вторая сторона медали предательски сжалась где-то слева в груди, когда на него уставились два больших глаза. Жалобно так, что впору расплакаться, но он же не девчонка какая-то, чтоб тут потоп разводить.       — Иди уже, мелочь. Только чур во сне не пинаться.       Настя просияла улыбкой и тут же залезла к нему в кровать. Глеб поморщился.       — Пятки холодные, ты чего, в морозилку их засовывала?       — Нет, замёрзла.       — Замёрзла, блин, — Глеб сунет к сестре одеяло, укрывая её с ног до самой макушки, — сколько раз тебе говорили, что босиком нельзя шастать по полу? Учти, мелочь, заболеешь — и я тебя к себе не подпущу, заразную.       «Зараза к заразе не липнет» отозвалось внутреннее «я» и с этим утверждением трудно было поспорить. В глубине души Глеб, конечно же, понимал, что всё будет по-другому, но, что самое странное, это понимала и Настя, которая никогда не принимала в серьёзный расчёт подобные фразы.       — Ты мишку задушишь, — Настя отодвигает одеяло пониже, высовывая голову игрушки наружу.       — Вот только за медведя твоего я ещё не парился. Он живучий, — между прочим, Настя — не первая хозяйка для данного плюшевого товарища.       Глеб переворачивается набок, слышит, как Настя за его спиной сопит, укладываясь. Закрывает глаза, надеясь как можно скорее уснуть.       — Глеб.       Вздохнул.       — Чего?       — А расскажи сказку какую-нибудь. Пожа-а-а-луйста.       «Ну, сам виноват, чё.»       Глеб переворачивается на другой бок, лицом к сестре. В лунном свете Настины глазки сверкают любопытством.       — Значит, давай так: я тебе рассказываю сказку и ты сразу засыпаешь, идёт? — Кивок. — В общем, — Глеб прочистил горло и, понизив голос до максимального шёпота, заговорил: — Жила-была одна девочка.       — А где жила?       — На планете Земля. Мелочь, глаза закрывай и не перебивай, а то я рассказывать не буду. — Настя вздыхает, но всё же слушается. Глеб сам не замечает, как в уголки губ трогает улыбка. — Ну так вот. Жила-была одна девочка. Красивая, маленькая и жутко любопытная. Она всё время задавала кучу ненужных никому вопросов, пытаясь узнать этот мир получше, чтобы быть такой же умной, как её старший брат. — Настя улыбается с закрытыми глазами, и Глеб соврёт, если скажет, что его ни капельки не умиляет эта картина. — Девочку эту все обожали и любили, и даже её брат, хоть он никогда ей об этом не говорил, точно знал, что порвёт за неё любого.       — Как медведь? — Совсем шёпотом.       Глеб подумал о том, что эта девчонка — неисправимая.       — Даже хуже. Медведь хоть что-то оставляет, а брат этой девочки от её обидчиков не оставил бы и мокрого места. Но, как я уже сказал, девочка эта задавала много вопросов, думая, что мир, в котором она живёт — это сказка. К сожалению, девочка не знала, что, чем старше она будет становиться, тем быстрее эта сказка рассеется, и её сначала настигнет школа, потом университет, потом работа, а потом и пенсия. Из этого следует вывод: не торопись обо всём расспрашивать и взрослеть, а ещё лучше — будь благодарной девочкой и дай своему брату поспать. Конец.       Глеб откинулся на подушку, закрывая глаза. И, как ни странно, уже через несколько минут он провалился в сон.       А Настя, услышав размеренное дыхание брата, приоткрыла сначала один глаз, а затем второй. Накинула одеяло на плечи, чтобы тот тоже не замёрз во сне, погладила по волосам и откинулась на подушку, прижимая к себе свою часть одеяла.       Так и уснули они, втроём, под одним одеялом: по бокам — Настя и Глеб, а в между ними — плюшевый медведь, голова которого торчала наружу.       Чтобы легче дышалось.

***

      На следующее утро Ира воплощает свои намерения в реальность: будит Настю в садик, собирается сама, чтобы отвезти её. Глеб, как и ожидалось, спит в своей комнате, забив на школу, но ей это лишь на руку — прихватив с тумбочки комплект его ключей, Голубева покидает квартиру вместе с младшей дочкой, которая, надо сказать, не очень-то и довольна.       — Я тоже хочу остаться дома, как Глеб. Мам, пожалуйста, — на детском личике проскакивает мольба, до того сжимающая сердце, что в любой другой ситуации Ира бы непременно уступила, но не сейчас. Она не хочет, чтобы Настя становилась свидетельницей их непростого разговора с Глебом. Садится на корточки, поправляя курточку и перевязывая покрепче шнурки на кроссовках.       — Давай сегодня ты пойдёшь в садик, а за это я тебе вечером куплю что-нибудь вкусненькое?       — Киндер сюрприз?       — Могу и киндер сюрприз.       Настенька вздыхает, предчувствуя, что придётся подчиниться.       — Эх, ладно. Чего только не сделаешь ради коллекции.       Ира улыбается, треплет дочку по голове и целует в пухлую щёчку.       — Будет тебе новая игрушка в твою коллекцию.       «Жаль только, что с братом твоим это не пройдёт» — горькая мысль звенит в голове, но Ира пытается отогнать грусть прочь, чтобы дочка ничего не заметила.

***

      Глеб открыл глаза, когда за окном уже было светло. Мелкой рядом не было и первой очевидной мыслью в голове проскочило — мать уже увела Настю в детский сад. Возможно, ему повезло и она ещё не вернулась домой. Что ж. Самое время воплощать в жизнь задуманное.       Парень не хотел оставаться больше в этой квартире, не хотел её видеть. Всё это время он ждал, что мать объяснит ему сама, расскажет всю правду, но даже вчера он не услышал от неё ничего внятного. Обида захлёстывала изнутри мощной волной, разгоняла по телу кровь, выбивала все мысли из головы кроме одного-единственного желания: поскорее уйти. Исчезнуть, чтобы мать никогда не смогла его найти, не смогла даже узнать, куда и когда он подевался.       Голубев перебирал сотню вариантов, как он мог поступить в данной ситуации, к кому обратиться. Схватив в руки телефон, Глеб зашёл в мессенджер и пробежал глазами по списку имён на иконках с чатами.       В итоге, написал Дане.       «У меня проблемы. Мы можем пересечься?»       Тот как раз был в сети, и ответ пришёл буквально спустя пару секунд.       «Чё стряслось?»       Данька был парень, конечно, не промах, и зазря бы языком не болтал нигде, но Глебу не хотелось обсуждать все тонкости и нюансы вот так, по переписке. Мало ли. Хотя он и доверял Куйбышеву настолько, насколько это было возможно, иначе не обратился бы.       «Давай на нашем месте через полчаса, сможешь?»       Глеб глянул в окно — машины во дворе не было, значит, нужно валить как можно скорее. Не факт, что его везение продлится долго.       «Ну, подскакивай тогда»       Сборы проходили в режиме тотальной скорости. Какая-то одежда на первое время, зубная щётка, паста, мыло, карманные деньги, которые были отложены на «чёрный день» (пригодились, блин, как знал). Глеб упаковывал всё добро в небольшую дорожную сумку, периодически оглядываясь по комнате, чтоб не забыть чего-то важного.       В последний момент рука зависла над рисунком, висящим на боковой стенке шкафа. Глеб мог поклясться чем угодно, что ещё вчера его здесь не было. Рисунок был неумело прикреплён толстым слоем скотча по бокам, словно детские ручки, когда делали это, хотели закрепить эффект на веки вечные.       На бумаге были изображены всего три фигуры: долговязый и худющий парень и маленькая девочка, которых соединял непропорционально большой медведь.       Глеб подумал, а потом снял рисунок со шкафа и, аккуратно свернув его вдвое, сунул в одну из тетрадей, уже лежавших в сумке сверху.       И в моменте пришло осознание: он не может просто так взять и уйти.       …Хлопок входной двери раздался несколько минут спустя. Сквозняк ворвался в квартиру, двигая к краю кухонного стола фотографию и тонкий лист бумаги, на котором размашистым юношеским почерком была написана всего одна строчка.       «Я ЗНАЮ, ЧТО ОН МНЕ НЕ ОТЕЦ.»

***

      — Чувак, ты серьёзно? — Даня не верил своим ушам, даже после того, как Глеб выложил ему всю правду, как на духу. — Ты реально собираешься искать какого-то мужика, который по молодости тусил с твоей мамой, при этом, не зная никакой инфы?       — Я знаю, что его фамилия — Пчёлкин.       — А, ну это существенно меняет ситуацию, — с сарказмом протянул Даня, подперев голову рукой, — в Москве ведь так мало этих Пчёлкиных, а на планете Земля — да вообще херня, да. За денёк-другой управишься, — Куйбышев смотрел на него, как на идиота, разве что пока вслух не озвучивая сей факт.       — Зря смеёшься, — Глеба, впрочем, это не сильно расстраивало. Даньке его не понять, у Даньки семья есть, которая его любит, и родители ему лапшу на уши никогда не вешали. Он, в отличие от него, Глеба, знал всю правду сразу, — я хотя бы знаю, где искать эту инфу. Я уверен, что в квартире деда есть то, что мне нужно.       На самом деле, квартира деда была лишь запасным вариантом. После полуночных размышлений Глеб подумал, что, если не найдёт там ничего, то обратится напрямую к Жарову. И ему плевать, что тот при этом будет думать и как себя будет чувствовать, Глеб костьми ляжет, но добьётся правды. Хватит. Его слишком долго держали за дурака.       — Окей, Глеб, давай серьёзно, — Даня уселся на диване поудобнее, согнув ногу в колене, — то, что ты хочешь знать правду — это, конечно, можно понять, но на кой хрен ты от предков своих свалил? Через рот напрямую спросить — не судьба?       — Так они мне и сказали, особенно после того, как врали шестнадцать лет!       Данька покачал головой. Ему, определённо, не нравился такой настрой товарища. Нет, сейчас у Глеба вовсю бушевали гормоны и обида, это нужно было переждать, а вот потом, когда эмоции уйдут и появится здравый рассудок, вот тогда уже можно будет поговорить с ним нормально, если он сам раньше времени не вставит себе мозги на место.       А пока все эти обсуждения, попытки, — как об стенку горох. Бесполезные.       — Хорошо, я понял, что ты сейчас твёрдо стоишь на своём. Но, а что ты собираешься делать, если узнаешь правду? Допустим, найдёшь ты инфу о нём, имя там, дату рождения, фамилию-то знаешь уже. Хотя, я глубоко сомневаюсь, что твой дед хранил так много информации на случай, если его внук смоется из дома, вместо того, чтобы поговорить с матерью. — Острый взгляд Глеба мазнул по лицу, но Даня даже не стушевался. Куйбышев всегда говорил Голубеву то, что думал, прямо в глаза. И, наверное, из-за этого качества оставался его другом на протяжении последних четырёх лет. — Как ты будешь действовать дальше? Даже если тебе повезёт, и ты найдёшь адрес, то не факт, что этот Пчёлкин до сих пор там живёт. Может, он умотал давно на ПМЖ в какую-нибудь тёплую страну и думать забыл, что где-то по земле ходишь ты. А, может, он вообще сам от тебя отказался, ты такой вариант не рассматривал?       — Слушай, хорош уже мозг мне парить!       — Нет, не хорош. Ты сначала обдумай всё, а потом уже делай что-то. А то твоя импровизация может дорого обойтись. — Даня не понаслышке знал, каково это, совершать опрометчивые поступки. В его жизни тоже было место ошибкам, и сейчас он искренне хотел уберечь от этих старых граблей своего товарища. — Чем тебе твой отчим не угодил? Он же тебя, как родного, воспитывал. Да и, вообще, он дядька мировой у тебя, другой бы на его месте за твои выкрутасы уже давно бы сослал тебя в какое-то суворовское…       — Ты на чьей стороне вообще? — Глеб взрывается, доходя до грани. — Чё ты так защищаешь их? Может, сдашь ещё им меня, как на блюдечке, с голубой каёмочкой?!       — Долго думал, прежде чем сморозить это?       — Вообще не думал…       — Оно и видно.       В повисшей тишине Глеб начинает понемногу переосмысливать, что зазря сорвался на друга. Просто ему хотелось понимания, хотелось, чтобы хоть кто-то сказал: «Да, ты правильно поступаешь, ложь прощать нельзя, как и предательство», а Глеб чувствовал себя преданным.       Вот только Даня, вопреки его желанию, имел своё, отличающееся от его, мнение.       — Ладно. Пока оставайся у меня, а там придумаем, чё дальше делать. Матери хоть смс-ку напиши, что ты жив и здоров, а то она на уши всю Москву поставит. — Данька подрывается на ноги, направляясь на кухню. Надо бы приготовить что-то, а то со вчерашнего обеда у него во рту ни крошки не было.       — Уже. — Куйбышев останавливается, глядя на Голубева. — Написал ей…       — Ну, тогда поднимай свой седалищный нерв, и за мной, готовить завтрак. В четыре руки быстрее справимся.       Данькино гостеприимство просто не знает границ.

***

      Сбежал.       Ира почувствовала это сразу, как только обнаружила, что в прихожей нет его кроссовок, хотя она зацепилась за них взглядом ещё тогда, когда уходила. Как он открыл двери, если его ключи были у неё? Этот вопрос остался для Иры без ответа, зато на кухне её ожидал другой, шокирующий и пугающий.       «Я ЗНАЮ, ЧТО ОН МНЕ НЕ ОТЕЦ.»       Кажется, больше всего она боялась, что когда-нибудь Глеб узнает всю правду. Ира понятия не имела, кто именно мог ему об этом рассказать, если в их окружении не было никого, кто знал бы о той ситуации. Вернее, уже не было, а они с Лёней когда-то пообещали друг другу, что будут молчать об этом.       И вот, теперь, их молчание аукалось им. Буквально с того света бросалось, словно это Пчёлкин, который давно умер, хотел наказать её таким образом. Тайное ведь всегда становится явным. Молчала? Надеялась, никто и никогда не узнает? Сам не догадается? Ну, пожинай плоды, мать. Пожинай и думай, как исправлять сложившуюся ситуацию.       Первое, что пришло в голову — звонок Лёне. Но абонент на том конце провода оказался недоступен, и Ира запоздало вспоминает, что ещё вчера утром муж предупреждал её о полной занятости. Что ж, если ей не удаётся с ним поговорить, то нужно хотя бы так предупредить его обо всём. Может, Глеб ему звонил уже? Хотя, нет, он бы тогда точно дал знать. И всё же.       «Глеб всё знает, он сбежал из дома.»       Второй мыслью оказывается школа. Ира не была уверена, что застанет его там, ведь он мог пойти, куда угодно, но не проверить не могла.       У неё слишком мало времени, надо поторопиться.       С этой мыслью Голубева вылетела из квартиры, запирая её на ключ, и в считанные мгновения набирая номер классной руководительницы.       Ссор из избы выносить не хотелось, но выхода другого не было.       Следующие несколько часов показались Ире адом. Абсолютно никто не знал, где находится Глеб, все только пожимали плечами и либо говорили правду, либо врали, прикрывая его местонахождение. Ира не знала, что ей делать, что думать. Она прекрасно понимала, что в таком состоянии сын может наломать дров, и корила себя за то, что не рассказала всей правды раньше. Кто же мог знать, кто вообще мог подумать, что так оно всё обернётся? А она должна, должна была это предвидеть!       Теперь многое в поведении Глеба становилось для Иры понятным, многое из его слов.       И даже тот треклятый, вчерашний разговор… Почему она не сказала ему правду?!              — В конце-концов, я — твоя мать, я имею право знать, что с тобой происходит, или ты так не считаешь?!       — А сама ты как думаешь?       — Объясни.       — То есть, не думаешь вообще или не хочешь думать, да?       — Глеб, я не понимаю, о чём ты.       — Ну, раз не понимаешь, то и говорить нам не о чем, мамуля.       Ответ на этот вопрос был элементарно простым и, в то же время, очень сложным.       Она боялась, что Глеб захочет быть похожим на Витю, что он будет осуждать её за то, что она не позволила Пчёлкину стать для него отцом. Конечно, он имел право обижаться, он имел право делать свои выводы, ведь он не знал всей правды. Он вообще, по сути, совершенно ничего не знал об их истории, и это она, Ира, виновата. Она молчала, наивно полагая, что ей удастся избавиться от тех воспоминаний, помешать призраку прошлого проникнуть в её завтрашний день.       Больше всего на свете Голубева хотела, чтобы её сын никогда не ступил на дорожку, выбранную его отцом. Но злодейка-судьба смеялась над ней и, очевидно, Глеб находится в полушаге от того, чтобы окончательно разорвать все связи и погубить себя. Могла ли она это допустить и спокойно уйти в сторону? Нет, ни за что.       В эту секунду она поняла, что приняла одно очень важное для себя решение.       Что ж.       Всё тайное рано или поздно становится явным…       — Ирина Юрьевна? — Классная руководительница вышла к ней из учительской, и Голубева тот час обернулась на этот оклик, перестав наблюдать в окно за ребятнёй, резвящейся на школьном дворе.       — Да?       — Сегодня на занятиях, как оказалось, кроме Глеба ещё нет Дани Куйбышева. Я вот, в журнале, посмотрела номера его родителей и адрес. — Ира ухватилась за листочек с информацией, как за спасительную соломинку.       Шанс.       — Спасибо, Светлана Васильевна. Если вдруг Вы что-то ещё узнаете, наберите меня.       — Конечно, — учительница кивнула, — Вы тоже держите меня в курсе, если вдруг Глеб объявится.       — Непременно.       Развернувшись, Ира поспешила к выходу из школы.

***

OST Egor Grushin — Sentiments

      Квартира на Профсоюзной ничуть не изменилась. Глеб поначалу переминался с ноги на ногу, стоя перед дверью. После смерти деда он ни разу не приходил сюда — слишком болезненными были воспоминания от потери, не говоря уж о том, чтобы приходить сюда в одиночку. Парень знал, что мать периодически заглядывала сюда, поначалу они сдавали это жильё каким-то квартирантам, но те съехали несколько месяцев назад. Сейчас жильё было пусто, он в этом уверен, но всё равно не мог заставить себя сразу переступить порог.       Боялся, что, оказавшись там, простоит в прихожей целую вечность, ожидая, пока из кухни или гостиной покажется дед.       Вздохнув, Глеб всё же вставил ключ в замочную скважину и дважды повернул его. Не давая себе времени на то, чтобы обдумывать происходящее, Голубев дёрнул ручку на себя и та с лёгкостью поддалась, впуская его внутрь. Странно. В памяти Глеба эти двери открывались сложно и проблемно, замок то и дело заедал. Может, сама квартира, всё-таки сохранившая какую-то информацию, хотела, чтобы он уже до неё добрался?       Ведь всё тайное рано или поздно становится явным.       Около входа в гостиную он замер. В воздухе, казалось, до сих пор витал запах свежезаваренного кофе, которое дед обожал. И даже несмотря на то, что оно было вредным для него в последние годы жизни, он всё равно пил его, порой, втихаря от своей дочери, которая его ругала за это. А однажды упросил Глеба купить ему вместо кофе цикорий. Мать, когда нашла его в шкафчике, устроила такую взбучку обоим, Глебу даже стыдно стало, не знал он, что вред какой может быть от цикория этого, а дед лишь отмахивался.       — В моём возрасте вредно уже и дышать без расписания, прекращай!       — Между прочим, я забочусь о твоём здоровье. Пап, ну ты же и сам всё должен понимать!       — Слушай, рождённый утонуть — повеситься не сможет.       — Глеб, а ты куда смотрел? Ты не понимаешь, что деду это нельзя?       — Не серчай на парня, он деду добро сделал. Меня пеняй, а его — не дам.       — Так, товарищи мои, я это забираю. И никаких пререканий! — Заметив взгляд деда, мать перебивает всё возмущение, на корню пресекает в самом зародыше. — Вон, лучше чай пей, зелёный. Здоровее будешь.       — Да в моём возрасте всё здоровье — до аптеки дойти за корвалолом…       — И корвалол я тоже купила, так что можешь смело тратить пенсию…       Глеб улыбается уголком губ. Славное было время. Дед, как ему казалось, всегда его любил, всегда опекал. У Глеба ни с кем из семьи таких отношений не было, хотя, казалось бы ещё тогда, близкие люди. Но, теперь он понимал, что его отец — ему неродной, что мать — врала. И только Настюха, появившись на этот свет и перетянув на себя последние крохи свободного от работы родительского времени, с каждым годом всё больше вызывала трепет в его душе. Несмотря на свои горькие выводы, Глеб понимал, что младшую сестру любит и, как бы там ни было, действительно свернёт за неё шею. Его сказка оказалась правдивой.       Очнувшись от воспоминания, он преодолевает расстояние до двери, за которой когда-то находился кабинет деда. Единственное помещение, которое мать запрещала трогать кому бы то ни было. И в моменте, когда Глеб толкает дверь, вторгаясь в чужое прошлое, он не чувствует своей вины. Запихивает это ощущение куда-то поглубже, чтобы оно не мешалось под ногами.       Он имеет право знать правду.       Телефон в кармане начинает вибрировать. Глеб достаёт его, на экране высвечивается: «Мама».       Сбрасывает, возвращает обратно в карман и подходит к шкафу из красного дерева, стеклянные дверцы которого открывают вид на множество книг. Глеб перебирает абсолютно всё, любой закуток, любую щель. Просматривает каждую вещь, что проходит через его руки строжайший отбор. Когда дело доходит до ящиков в столе, парень замечает в одном из них пакет. Достаёт, удивляясь тому, что ни единой пылинки нигде нет. Видимо, мать, продолжая время от времени наведываться сюда, поддерживала идеальную чистоту.       Дед тоже любил порядок. Надо будет потом прибрать тут всё.       Но все его мысли заглушаются содержимым пакета. Семейные фотоальбомы. Толстенных, целых три альбома. Глеб перебирает страницу за страницей, просматривая снимки. Видит мать в детстве, видит деда, видит дядю — маминого старшего брата. Такая же тёмная, лохматая шевелюра, и горящие озорством глаза. Греческий профиль оправдывает греческое имя. Космос.       Глебу кажется, что, если он сильно зажмурится, то вспомнит его. Вспомнит высоту, на которую его поднимали сильные руки, вспомнит свой детский смех и материнское:       — Опусти его сейчас же, Космос! А если ты его уронишь?       — Да ладно тебе, смотри, как ему нравится. Настоящий астронавт растёт! Да, Глебыч? И ничего я не уроню, у меня руки не из жопы растут…       — Не выражайся при ребёнке!       — Всё-всё, — Космос уступает, но, стоит молодой матери скрыться, прибавляет почти шёпотом: — ты, Глебыч, ещё не запоминаешь ведь ничего, скажи? Ну ничего, дядя Кос тебя ещё многому научит, вот подрастёшь и…              Виски простреливает боль.       Глеб не уверен, фантомное ли воспоминание, или нет, но в моменте ему кажется, что он помнит, как дядя подбрасывал его на руках вверх. Помнит эту лёгкость и ощущение секундной свободы в полёте.       Космоса не стало в далёком девяносто девятом, когда Глебу было два года. Он не дождался, когда его племянник станет взрослым, чтобы научить всему, что знал и умел сам. Глеб, конечно, был в курсе, что по молодости дядя увлекался наркотиками, был зависимым, но сумел побороть свою болезнь. И Глеб мог бы сказать ему в глаза, что гордится им, мог бы спросить о том, что его тревожило столько лет, будь Космос жив.       Что бы он ему ответил?..       Увы, Глеб никогда этого не сделает и не узнает.       — А я, представляешь, помню тебя… кажется, — произносит он запечатлённому на чёрно-белом снимке юноше в костюме возле линкольна.       На обороте что-то написано, Глеб переворачивает и без труда считывает материнский почерк:       «Такая только у меня и у Майкла Джексона! Лето 89-го.»       Фраза остаётся недопонятой, потому что некому объяснить весь смысл давней шутки умершего родственника, но Глебу почему-то это кажется трепетным. Он осторожно, стараясь не разорвать совсем уж хрупкий от старости снимок, просовывает его обратно за прозрачную подкладку и листает дальше.       Снимок за снимком, лица, улыбки, взгляды. Знакомые и незнакомые. В последние он всматривается подольше, пытаясь выловить какую-то понятную только ему деталь. Глеб не знает, как описать это ощущение, которое сидит прочно внутри, но не отзывается. Молчит, пока в руки ему не попадается ещё одна старая фотография, почти выцветшая по краям, тронутая безжалостным и истекающим, как песок сквозь пальцы, временем.       Совершенно незнакомая окрестность, снимок сделан на каком-то балконе. Какую-то часть загораживает светлый отпечаток пальца неумелого фотографа, впрочем, не это приковывает внимание юноши. Он всматривается в лица, которые различимы и, одно из которых узнаваемо.       Его мама обнимает какого-то парня, с озорством глядя в камеру.       Глеб детально сканирует образ.       Светлые, пшеничные волосы, выбивающиеся из-под кепки, повёрнутой козырьком назад.       Голубые глаза, в которых пляшут чертята.       И улыбка с ямочкой на щеке. Точь-в-точь такая же, как у него, Глеба, всю его жизнь отражающаяся на каждом снимке.       Телефон снова вибрирует, но на этот раз Глеб, даже не глядя на имя абонента, сбрасывает. Кто бы это ни был, сейчас не до него. В горле от волнения пересыхает, пульс ускоряется, а подушечки пальцев, держащие снимок, как-то совсем уж резко обжигаются о бумагу. Кровь шумит в ушах, а в голове остаётся всего одно слово, когда он переворачивает снимок, чтобы прочесть очередную подпись, оставленную уже не материным почерком, а чьим-то другим, незнакомым. Очередную, но такую важную и, кажется, самую главную.       «Пчёлки, улыбайтесь, успеете ещё нацеловаться! Осень 90-го.»       Когда-то этот снимок подписывала юная Тамара Филатова, муж которой и запечатлел их в тот вечер. После, под расспросы, девушки открыли тайну, что все эти снимки они будут пересматривать в старости и вспоминать свои счастливые года, показывая — исключительно некоторые, те, что поприличнее и без размытых фокусов, — своим детям и внукам. Валера Филатов смеялся и твердил, что они в любой момент могут повторить и напомнить своим любимым дамам о том, как трепетна и прекрасна их вселенная, а Космос, выхватив из его рук фотоаппарат, щёлкал всё, что двигалось, аргументируя это тем, что у него будет своя коллекция фотоснимков для потомков.       Честная и неприкрытая!       И вот, как повернулась жизнь. Спустя двадцать три года в живых из той компании пяти человек, собравшихся на даче у Пчёлкина, осталась только его мама. Мама, сохранившая каждый снимок своей молодости в кабинете у отца. Мама, убирающаяся в этом помещении до изнеможения. Мама, которая запрещала маленькому Глебу устраивать здесь игры. Мама, которая оставила всю свою память здесь, а не забрала её вместе с собой.       Чтобы…       Осознание накатило на Глеба с головой, когда он наткнулся на тот снимок, где они всё же целовались.       «Люблю и буду любить всегда.»       Материн почерк.       Но не успел Глеб обрадоваться тому факту, что он наконец-то увидел человека, воплощением которого был с первых минут своей жизни, как на глаза попалась старая вырезка из газеты, и его словно ударили под дых.       «ПОБЕДА, ОКРОПЛЁННАЯ КРОВЬЮ: ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО В ЦЕНТРЕ МОСКВЫ»       Буквы расплывались перед глазами, но Глеб заставил себя прочитать ужасающую статью.       «Вчера вечером, 19 декабря, стало известно, что на выборах в Депутаты Государственной Думы одержал победу кандидат Александр Николаевич Белов. Предвыборный штаб был настроен на празднование этого события, которому помешало хладнокровное убийство…»       Хладнокровное убийство…        «…близких друзей и по совместительству бывших партнёров — Космоса Холмогорова и Виктора Пчёлкина…»       — Да вот именно, Макс, не маленький, а ведёт себя, как…       — Как Пчёлкин? Прости.       — Папа…        «…неизвестный скрылся с места преступления до прибытия правоохранительных органов…»       Воображение в голове Глеба рисует картину, как убийца перерезает горло его отцу. Как его отец падает на землю, захлёбываясь и теряя последние силы. Как в его голове всплывает мысль о матери Глеба и о самом Глебе, о том, что он любит своего сына и больше всего в жизни жалеет, что не возьмёт его больше на руки.       В статье упоминаются ещё Валерий и Тамара Филатовы, которых зарезали в ночь с девятнадцатого на двадцатое декабря в одной из больниц.       Четыре смерти.       И две из них — близких ему, Глебу, родных. Дяди и отца.       Взгляд Глеба цепляется за последнюю строчку, прежде чем пожелтевшая газетная вырезка выпадает из руки на пол.       »…похороны пройдут 21 декабря на Троекуровском кладбище…»       На телефон пришло какое-то оповещение, но парень совершенно не обратил внимания на короткий звук.

***

      — Лёнь, я не знаю, что мне делать, — Ира уже, едва ли не плача, разговаривала с мужем по телефону.       — Родная моя, успокойся и расскажи всё по порядку. Ты сейчас где? — Заботливый голос на том конце провода придавал сил, чтобы не свалиться окончательно. Ира пыталась держаться за поддержку Лёни, хоть это и получалось с огромным трудом. Возможно, будь он рядом, ей было бы легче, но его сейчас рядом не было, и она должна была пройти через это в одиночку.       — Я только что вышла от его друга, Дани Куйбышева, он сказал, что Глеб всё знает, он ужасно злится и, вообще, не хочет даже говорить со мной… Лёнь, он про тебя и слышать… — Ира запиналась, слёзы катились по щекам. — Он сказал, что Глеб поехал на квартиру к деду, я сейчас хочу поехать туда и, надеюсь, застану его там. Лёнь, если его там не будет, я даже думать не хочу, где он мож…       Слова оборвались. Ира застыла, прижимая телефон к уху, но уже практически не слыша успокаивающих слов супруга.       — Не переживай, я уверен, с ним всё хорошо. Он у нас парень с умом, глупостей не наделает. Я выезжаю уже, я скоро приеду и мы обязательно его найдём. Алло, Ира? Ира, ты меня слышишь?..       В десятке метров от неё стоял Глеб, который смотрел прямо перед собой красными от невыплаканных слёз глазами.

***

OST Egor Grushin — Descent

OST Egor Grushin — Absolution

      На кладбище жизнь замирала. Здесь не были властны ни улыбки, ни мысли о хорошем, ни надежда. Разве может быть место чему-то из этого, когда хоронишь человека, которого любишь? Когда в этот момент не веришь, что боль утихнет, потому что она никуда не девается, а лишь притупляется со временем, позволяя заново дышать, заново жить. Жить, но не забывать…       Ира идёт меж рядов могил, чувствуя, как Глеб ступает рядом. Почти по привычке сворачивает налево от центральной аллеи, стоит им пройти метров сто — туда, где находятся могилы его бабушки, деда и дяди. Однако, заметив, что мать продолжает прямо, юноша вовремя осекается и идёт следом.       На кладбище тихо. И эта тишина, которая когда-то пугала Иру, сейчас кажется почти что правильной, почти что родной. Может, потому, что на этом кладбище она схоронила уже слишком много тех, кто был дорог её сердцу. Слишком много боли, которая застыла в ней, засохла, но никуда не подевалась. Просто она научилась жить с ней, потому что в её жизни всегда оставался смысл, один из которых сейчас шёл рядом по левую руку.       Кажется, будто бы вчера она, глотая слёзы, шла здесь, не зная, как принять жестокую правду. В один день она потеряла четырёх близких ей людей: подругу, друга, брата и… и Его. Человека, который снился ей не одну ночь. Человека, который оставил вечным напоминанием о себе в её жизни своего сына. Человека, которого она — не побоится этого слова — любила.       Каким бы пафосным и громким оно ни казалось, кто бы и что ни говорил, ни думал, Ира всегда любила Витю. Любила даже тогда, когда на её безымянном пальце появилось кольцо, соединившее узами брака с другим. Любила и захлёбывалась от слёз три дня после похорон, практически бесконечно. Откуда в ней было столько жидкости, она и сама не знала: ни до, ни после Ира в жизни столько не плакала. Не могла.       Может, потому, что в жизни её не было горя, равноценного тому, что настигло в декабре девяносто девятого?       Наконец, она останавливается и бросает взгляд на Глеба.       Парень, заметив, что их маршрут окончился, медленно поворачивает голову и тут же натыкается на гранитный камень.       Чёрно-белый портрет. Это был не тот парень с кепкой, повёрнутой козырьком назад — Глеб видел, что здесь изобразили целого бизнесмена. Состоятельного, взрослого, но, при желании, легко узнаваемого в нём того, кто тоже был молод. И никаких сомнений не осталось.

Пчёлкин Виктор Павлович

04.12.1969 — 19.12.1999

      Ему только-только исполнилось тридцать. Даже месяца не прошло.       Ира открывает оградку, заходя внутрь большого участка. И у Глеба даже вопроса не возникает, что делать ему — он проскальзывает следом за ней, держа в руках две гвоздики.       — Ну здравствуй, что ли. — На губах у Иры, вопреки осознанию того, где она находится, появляется улыбка. Улыбка, которая вот-вот разобьётся о порцию слёз, рвущихся наружу. Она думала, что уже давно отболело, но нет. Теперь, когда она оказалась здесь не просто одна, а с Глебом, осознание потери острым лезвием вскрывало старые раны, чтобы те кровоточили по новой. — Как бы я ни пыталась, всё тайное рано или поздно становится явным. Уж не знаю, видишь ты там или слышишь… — Ира поднимает взгляд к небу, припорошённому облаками. Листва на ветках деревьев всё ещё колышется, не спешит срываться и опадать на землю, несмотря на то, что на дворе уже октябрь. — Знакомься. Я привела к тебе нашего сына.       Глебу, если честно, кажется, что у него крыша поедет с минуты на минуту. Не так он представлял себе знакомство с родителями, тем более, со своим отцом. Но жестокое прошлое не оставило ему ни капли выбора, ни единой возможности стиснуть в объятьях этого человека. Потому что человека уже давно нет в живых, и всё, что от него осталось — это Глеб, ходящий по земле, и гранитный памятник на Троекуровском.       В моменте он совсем не знает, что говорить. Он теряется и может только смотреть на изображение на памятнике.       Он чертовски на него похож.       — Здравствуй… папа, — и впервые за последние лет семь, наверное, это слово кажется ему правильным. Потому что озвучивается оно тому человеку, потому что Глеб видит перед собой тень жизни, но в ней признаёт родства больше, чем с тем, с кем делит крышу над головой.       А дальше время останавливается. По обыкновению в таких местах оно не имеет значения, сколько бы ни прошло дней, месяцев, лет — каждый, кто возвращается сюда, замирает. И остаётся в том промежутке времени, которое проживает снова и снова, притупляя или обнажая боль от потери. И если у Иры внутри отчасти ноет, то у Глеба — целый переворот происходит: едва обрёл, едва нашёл и узнал, как тут же потерял, даже не услышав его голос.       — Я, когда у деда был, ну, там, в кабинете… Перебирал фотографии. Знаешь, мне показалось, что я вспомнил Космоса, как он меня на руки подкидывал мелкого, но его я почему-то не помню. Совсем.       Глебу страшно от этого. Он бы предпочёл поверить в любое, пускай даже и фантомное, пускай даже и самое нелепое воспоминание о родном отце, чем вот так, стоять перед памятником и понимать, что у него в голове — белый лист.       Ира поджимает губы и, в конце-концов, отвечает честно, как есть:       — Потому что он тебя никогда не видел. — Глеб, услышав эти слова, оборачивается к ней, переводя взгляд с памятника на мать. Ему не послышалось? — Он даже никогда не знал о твоём существовании. Ну, вернее, о существовании знал, но не о том, что ты — его сын.       Глеб замирает.       — Почему ты… Не сказала ему?       «Всё ведь могло быть иначе,» — бьётся в голове мысль набатом, — «у меня мог быть отец, родной отец, который ходил бы со мной в парк по выходным в детстве, который бы расспрашивал меня о том, как прошёл мой день, учил бы меня ездить на велосипеде или драться, помогал бы… Просто был бы рядом…»       — Потому что это ничего бы не изменило. — Ира чувствует, что Глебу больно слышать эти слова, больно от осознания, что он никогда не познакомится со своим настоящим отцом и не узнает его так, каким знала его она. Хотя, может, это и к лучшему? Пускай и грешно так говорить, пускай и грешно так думать даже…       И в подтверждение её мыслей Глеб отвечает:       — Ты не могла знать наверняка. И у тебя, и у меня могла бы быть другая жизнь… — Слёзы застывают в глазах. Мужчины не плачут, да? Парни не плачут?       Но он сейчас стоит на могиле человека, о котором узнал совершенно случайно, но которого, казалось, чувствовал всю свою жизнь. Никогда Глеб не был уверен в том, что Лёня его отец, пусть даже тот и подарил ему хорошее детство. Говорят, дети, особенно в малом возрасте, чувствуют правду и ложь, вот и Глеб её чувствовал. Не мог объяснить, но жил с этим подсознательным ощущением, и теперь, когда оно получило вполне себе реальное подтверждение, не мог перестать думать о том, что всё могло бы быть по-другому.       — Послушай, — Ира подходит к сыну ближе, кладя руку на плечо Глеба и прижимаясь лбом к его виску, — я понимаю, что тебе сложно поверить мне после того, что ты узнал. Но у каждого в этой истории своя правда.       — Тогда расскажи мне. — Просит. Глеб переводит взгляд на мать и, взглянув в глаза, снова смотрит на памятник с изображением своего отца. — Какой была твоя правда? Почему ты не сказала ему? И почему ты все эти годы… ты же видела, что я думал об этом, что я задавался вопросом…       Ира чувствует, как к горлу подступает ком. Да, она прекрасно видела и знала, что у Глеба возникали подозрения. Её сын прав, она поступила неправильно по отношению к нему, но её решение было продиктовано не упрямством стереть любое напоминание о Пчёлкине, вовсе нет. И, если кто-то подумает так, если кто-то решит, что она из принципа не стала сообщать Глебу или Вите о том, как всё было на самом деле, то этот человек никогда не сможет её понять.       И переубеждать она никого, в общем-то, не собиралась, но объяснить всё Глебу должна была.       Глупо молчать, тем более, на его могиле.       Женщина отстраняется, смотрит на лицо человека, которого так и не смогла…       Это какое-то парадоксальное чувство, с которым она живёт уже больше шестнадцати лет. Она свыклась с ним, сплелась так, что не разобрать уже, где она, а где эта боль, оставшаяся после их расставания и усилившаяся после того, как она похоронила его. И в тот момент даже призрачная надежда наблюдать за ним, ловить какие-то новости из уст других и знать, что с ним всё хорошо, — потому что это оставалось важным, — была утеряна навсегда.       — Я знала его всю свою жизнь, — с первых же слов у Глеба внутри всё кровью начинает обливаться. А у Иры слёзы в глазах, сквозь которые она грустно улыбается, добавляя: — сколько себя помню, он всегда был рядом.       Господи, ну почему это так больно?       Рассказывая сейчас впервые всё это Глебу, она словно окуналась в прошлое, проживая заново моменты.       — Сначала он подружился с Космосом, потом они познакомились с Сашкой и Валерой, — Ира кивает в сторону памятника правее от Вити. Глеб только теперь замечает, что там похоронены Валерий и Тамара Филатовы, — а потом, когда твоя бабушка и наша с Космосом мама умерла, он пришёл к нам домой и принёс пирог своей мамы, чтобы угостить меня… — Ира улыбается, чтобы не зарыдать в голос.       А Глеб стоит и, не моргая, смотрит на могилу отца.       Он и не думал, что она помнит абсолютно всё.

      ***

      — …И тогда я решила, что уеду ото всех. Попросила начальство, те отправили меня в длительную командировку. Три года. Три года я не слышала его, вообще не видела ни разу, и думала, что всё прошло. Думала, что моя жизнь наконец-то обрела всё, что нужно. В тот период я уже была с Лёней, он сделал мне предложение и мы собирались пожениться, когда его перевели в Москву. Знаешь, я поначалу даже восприняла это, как знак. — Ира ведёт свой неторопливый рассказ, а Глеб продолжает слушать, не вставляя ни слова. Ждёт и слушает. Слушает и смотрит, сканируя в голове даты и имя. Пчёлкин Виктор Павлович… — Я не то, чтобы боялась этой встречи, я действительно хотела верить, что всё будет хорошо, но нет. Когда Витя увидел нас с Лёней на юбилее Валеры, я думала, грянет целый скандал. Так он себя вёл, что…        — Слушай, Витя, или как там тебя, — Лёня не ступил и шагу, глядя на блондина, — У тебя какие проблемы?       Пчёлкин издал смешок, и в глазах его мелькнула тень. Не к добру.       — У меня? Не, дружок, у меня никаких проблем нет.       — Лёнь, пойдём, не связывайся с ним…       — Тамбовский волк тебе дружок.       — Серьёзно? — Пчёлкин, словно нарываясь, приблизился ещё, сталкиваясь лоб в лоб с Лёней, который был несколько выше его, но ему было плевать, — А, ну да, ты на волка не смахиваешь, максимум — так, шавка позорная, по типу шестёрки.       — Всё сказал? Молодец, а теперь — вали любоваться на скрипачек. — Ира не стала молчать, глядя на то, что затевается.       Вырвавшись из воспоминания, продолжает:       — В общем, я тогда решила, что буду держаться от него подальше. Ты не подумай, что мне всё это нравилось, я… Глеб, я сама не поняла, в какой момент он ворвался в мою жизнь и всё опять рухнуло. Перемешалось чёрте как.       Так сильно перемешалось, что не вытащить, не искоренить из себя это всё, не выжечь. Она пыталась.       Не вышло.       — Но Витя умел быть настойчивым и, всякий раз, когда он оказывался поблизости, я начинала терять голову… — Ира прекрасно помнит то ощущение, когда весь мир расплывался и здравый рассудок уносился прочь, оставляя только мурашки от прикосновений и взгляд голубых глаз.       У неё на теле, кажется, до сих пор невидимые метки хранятся, даже спустя столько лет. Помнит.       — Знаешь, ты молодой, ты не влюблялся ещё, и это сложно понять, но между влюблённостью и любовью есть большая разница. И, наверное, в жизни каждого человека рано или поздно появляется вот такая, сумасшедшая отчасти, сильная любовь. Для меня такой любовью стал Витя.       Ира больше не боится признаваться об этом вслух. Она чувствует, что с каждым словом проговаривать всё это становится теперь легче, потому что она открывается своему сыну и рассказывает всё, чтобы он её понял. Возможно, сейчас он не сумеет понять её на все сто процентов, потому что сам не проживал те ощущения и эмоции, но когда-нибудь. Она надеется, что когда-нибудь он её поймёт, и что из своей сумасшедшей любви Глеб выйдет с минимальными потерями.       — А как же Лёня? — Единственное, что он спрашивает, наконец, когда воцаряется тишина.       Ира вздыхает. Этого вопроса следовало ожидать, в принципе.       — Ты не подумай, что я от безысходности замуж за него вышла, нет. С Витей каждый день, каждая секунда, это была, как вспышка, как на вулкане, никогда не знаешь, что будет завтра. А Лёня заботливый, он добрый, он любит меня и любил тогда, я это точно знаю. С такими, как он, строят семьи. Просто Лёня — другой, и любовь эта тоже другая какая-то, взрослая, что ли. У меня не сносило крышу от его прикосновений, от поцелуев, не было тех бабочек в животе, я просто была рядом с ним и знала, чего хочу от жизни я, и чего хочет он. Когда-нибудь ты и это тоже поймёшь, невозможно всю жизнь жить вот так, как на пороховой бочке. А Витя… Витя по-другому не умел. Он выбрал свою дорожку ещё когда был чуть старше тебя.       У Глеба перед глазами всплывает газетная вырезка об убийстве.       — Он был преступником?       — Тогда были девяностые и многие жили не совсем честно… но ведь святых не бывает, Глеб.       — Ты поэтому ему не рассказала ничего? Потому, что выбрала стабильность с Лёней?       — Отчасти, да.       — А как так вышло, что ты… Что ты оказалась с ним? — Слово «переспала» почему-то показалось Глебу слишком грубым вариантом. Словно обесценивающим все те чувства и эмоции, которые переживала его мать, и о которых она рассказывала сейчас ему.       Они продолжают говорить, стоя около могилы. Ира рассказывает об аварии, о том, как Витю чуть не убили Космос и Саша, и о том, как она попыталась его защитить. Последний факт поражает Глеба — выходит, мать настолько сильно любила его отца, что не побоялась полезть под стволы?       Видимо, вот оно, проявление той сумасшедшей любви, когда в момент смертельной опасности собственный инстинкт самосохранения проигрывает угрозе, нависшей над другим человеком.       — Космос бы в меня не выстрелил, я это знала точно. Саша… Саша к тому моменту уже перестал быть похож на того человека, который когда-то был моим другом.       — И после этого вы перестали общаться?       — Можно сказать, что да. Обстоятельства так сложились, что после аварии я приехала к Вите, хотела поддержать его. Ну и, как ты понимаешь, поддержала. Мы тогда поговорили ещё обо всём и решили, что должны быть вместе. Я уехала к Лёне, чтобы сказать ему, что мы расстаёмся, но не успела.       — Что значит «не успела»?       Ира поднимает взгляд на Глеба и произносит то, что он никогда не помышлял услышать:       — Лёню арестовали. — Шок накрывает его с головой. Он не может себе этого представить. Чтобы правильного, порядочного и честного Лёню арестовали? Нет, это какая-то ошибка. Этого просто не могло быть. — Его подставили на работе, подстроили всё так, что, якобы, нашли взятку, которую он вымогал. Под угрозой оказалось всё: его имя, его работа, вообще вся его жизнь, он мог угодить за решётку, причём, надолго, дело было бы громким, учитывая его должность и тот факт, что его тётя была судьёй. Пусть даже и не в Москве, а в Одессе, но это всё очень быстро расползалось и было, как говорят, на слуху. И тогда я не смогла ему сказать, это бы его просто добило.       Глеб чувствует, что концовка рассказа, которого он ждал столько лет, близка, и это заставляет его волноваться.       — И что было потом?       Ира облизывает засохшие губы. То, что было потом, она действительно хотела бы забыть раз и навсегда. Тот разговор с Пчёлкиным, где он бросил ей в лицо, что она не хочет уходить от Голубева, потому что ей просто удобно так жить, потому что она просто использует его, Пчёлкина.       Он не поверил в искренность её намерений и посчитал собакой на сене.       А Ира действительно рассказала всё Лёне, но только позже, когда его освободили. Рассказала и добавила, что он волен сам делать выбор, она не собирается привязывать его к себе и обманывать, что этот ребёнок — от него, как и сообщать о ребёнке Вите, потому что Пчёлкина она бы тогда именно что привязала этим способом.       Ей хотелось, чтобы её любили, а какая любовь может быть, если тебе не верят?       — …и, когда ты родился, мы с Лёней были уже мужем и женой. После свадьбы мы уехали из Москвы, а вернулись только тогда, когда тебе было уже два года. И все те два года я ни разу не искала с Витей встреч или общения, я искренне верила в то, что поступила правильно, и что у тебя будет другая, спокойная жизнь, не такая, как у твоего родного отца. Лёня тебя очень сильно любит и, поверь, он ни разу не попрекнул меня тем, что ты — не его сын. Когда ты родился, он с первых дней делал всё, чтобы ты ни в чём не нуждался, он стал для меня той поддержкой и заботой, которую… ну, которую Витя, наверное, не смог бы мне тогда дать.       Вот и всё.       Глеб стоит, смотрит на памятник с изображением. Видит буквы. Видит даты.       Он умер.       Его нет и никогда не будет, и он никогда не узнает, что у него на этом свете остался сын. Родная кровь.       — Прости, что я не рассказала тебе этого раньше. Ты действительно похож на него. И немного похож на меня.       Глеб чувствует себя раздавленным. С одной стороны — он узнал правду. Он думал об этом не один год, это съедало его изнутри. С другой — он получил информацию и в его голове возникли новые вопросы, на которые мог бы ответить только Виктор Пчёлкин.       Но он не ответит, этого разговора, как и разговора с Космосом, никогда не случится и, опять же, Глебу придётся жить дальше с этой полуправдой, с половиной медали той истории, что рассказала ему мать. С тем, как она всё это видела и проживала.       — Он ведь не был плохим, правда?       В этот момент Глеб чувствует себя маленьким мальчиком, который в шестилетнем возрасте впервые задумался о том, что что-то в его жизни не так, и ощущение тайны впервые тогда сдавило грудь острыми щупальцами. Глеб обожал плавание, а Лёне и матери это казалось несерьёзным. Глеб хотел научиться драться, а Лёня твердил, что всё нужно решать на словах, но, разве с хулиганами в подворотне рационально затевать дискуссию? И Глеба всё равно научили, но не Лёня, а старший Данькин брат.       И сейчас, слыша фразу «ты действительно похож на него» после всей открывшейся истории, Глеб хочет понять, что это в хорошем смысле.       И что его отец был хорошим человеком.       — Он был настоящим. — Отвечает Ира, обнимая сына. И Глеб обнимает её в ответ, утыкаясь куда-то в плечо. В глазах жжёт до такой степени, что он зажмуривается, пытаясь сдержаться, но эта боль, острыми шипами разрезающая грудную клетку, оказывается сильнее его. И Глеб позволяет себе заплакать, потому что он никогда не оплакивал смерть своего отца. — Он очень любил своих родителей, он был верным другом, он любил меня и любил бы тебя, я это точно знаю. Просто… так сложилось.       — Ты жалела когда-нибудь, что не сказала ему? — Размытый взгляд голубых глаз утыкается в памятник.       — Когда похоронила его, жалела. Может, дура дурой была, что не сказала… но, что уж теперь.       Ирина Юрьевна Голубева. Для кого-то любящая и любимая, для кого-то глупая и неправильная, слишком гордая, слишком сильная или слишком слабая. Не святая и неидеальная, но стремящаяся быть собой, быть настоящей. Каждый человек имеет право на своё мнение, но только она знает, каких усилий ей стоило потерять его во второй раз, а затем, спустя два года, похоронить окончательно. Вот только даже похороны не смогли стереть то, что у неё осталось глубоко под рёбрами.       Любовь такой силы, сумасшедшая и сметающая всё на своём пути, никогда не забывается. Про неё ещё говорят: первая любовь — навсегда.       И тот, кто скажет, что она счастливая, будет, безусловно прав. У неё есть муж, которого она любит и который любит её; есть дети, за которых она готова разорвать в клочья; есть работа, которая приносит достаток и удовольствие; есть общение, которое становится отдушиной в трудные моменты; есть свои скелеты в шкафу, без которых не существует ни один живой человек на этой земле.       А кто-то скажет, что она несчастна по-своему, и тоже окажется прав. Потому что женщина, которая, казалось бы, имеет всё, что ей нужно для счастья, по ночам иногда вздрагивает, просыпаясь в постели с одним мужчиной после того, как ей снился совсем другой. Потому что женщина, которая может улыбаться и разговаривать по телефону о планах на будущее ещё пять минут назад, в одночасье может взять и разрыдаться, оказавшись на могиле человека, который, в общем-то, никогда по-настоящему не уходил из её жизни.       Глядя на Глеба Ира всегда понимала, что он — продолжение Вити, и что Пчёлкин, даже после своей смерти, оставался с ней рядом.       — И ты тоже настоящий, слышишь? Ты — его сын, — Ира тоже уже не сдерживается, потому что слёзы капают с ресниц, но её это абсолютно не заботит.       Глеб обнимает её опять, и Ира понимает, что он её простил.       Они оба простили её за то, что она так долго молчала.