Вера. Надежда. Любовь.

      Председатель колхоза занимал пьедестал местной сельской элиты. В его руках была вся власть, он был местным вождем. Увидев председателя колхоза «Знамя труда», Вера почувствовала в нем если не вождя, то вожака точно. Высокий, широкий в плечах, занявший собой весь дверной проем, когда выходил к прибывшим гостям. Прямой пиджак с квадратными широкими плечами и широкие брюки с манжетами и вовсе делали его исполином. Густые усы на обветренном лице и громкий голос только завершали дело.       – Вот, Анатолий Львович, привез Вам писательницу, как и обещал, – довольно расплылся в улыбке секретарь, что очки приподнялись на круглых щеках. – Говорит, не хочу я про вашего стекольного «Гиганта» писать, хочу про самый передовой колхоз Поволжья!       Вере хотелось закатить глаза. Ох уж этот Тарас Михайлович! Умел он стелить, и сказать нечего. Видимо, должность секретаря получил в том числе и за этот талант.       – Да я всего лишь детские сказки и рассказы пишу в «Пионере», – неловко посмотрела она на председателя, словно извиняясь.       – Для детей? – одна из густых бровей заинтересованно взлетела вверх на лице Анатолия Львовича, и он более внимательно посмотрел на хрупкую, трясущуюся то ли от холода, то ли от волнения девушку. – Для детей это хорошо.       – Сегодня про детей, завтра про нас с тобой, – Тарас Михайлович по-дружески хлопнул председателя по плечу, для чего ему пришлось вскинуть руку вверх до предела. – Так что давай, Львович, определяй гостью на постой, оказывай всевозможное содействие. Всё расскажи, покажи что к чему.       – Что я, баба что ли, чтоб языком-то чесать? – оскорбился Анатолий Львович, и брови его грозно сошлись на переносице. – Или мне заняться здесь больше нечем?       – Ты не ерепенься, не ерепенься! – несмотря на то, что Тарас значительно проигрывал в росте, стать свою он держал. – Я же не говорю тебе сидеть подле нее всеми днями и ночами! Но в случае чего на вопросы ответишь, да и своим скажешь, чтобы не прятались от нее.       – Поэтому на постой я ее к бабе Тае определил, – сообщил председатель, запахивая тулуп. – Лучшей рассказчицы и не найдешь. Поедемьте, а то через полчаса дороги заметет – не пройдешь.       У председателя тоже был конь, только не железный, а самый настоящий, запряженный в сани, на которые Анатолий Львович запрыгнул, и не дожидаясь гостей, тронулся в путь. Им на «Эмке», пришлось его догонять. Они вернулись на главную улицу, по которой ехали к правлению, а затем свернули по ней вниз, под пригорок. Через три дома сани свернули к дому с крыльцом и деревянными небольшими, чуть покосившимися, воротами. Из трубы тянулся дым, а в маленьких, низеньких окнах загорелся тусклый свет, едва они подъехали.       – Я с Вами не пойду, – Тарас Михайлович повернул голову в сторону москвичей, – нечего смущать женщину. Вера, Вы не смотрите на Львовича. Он хороший мужик, правильный, это только кажется суровым. Если что – смело обращайтесь к нему. Будьте наглой – он таких любит. И помните, что я жду Вас на нашем «Гиганте». Соберетесь, скажете Львовичу, он доставит Вас. Юрий Леонидович, помните, нам еще назад ехать.       – Спасибо Вам, Тарас Михайлович, – от всего сердца поблагодарила Вера, и с трепещущим от волнения сердцем, вышла в вечернюю пургу.       Юрий Леонидович, затихший с момента, как они въехали в село, по-прежнему молча шел следом за ней, неся в руках ее чемодан. Когда они следом за председателем поднимались по крыльцу, минуя ровно три его ступеньки, половицы, охваченные стужей, заскрипели. В сенях было темно, и если бы не Анатолий Львович, который точно знал куда идти, Вера бы уже не раз упала. Наконец, низкая, скрипучая дверь открылась, и они все втроем, предварительно согнувшись, зашли в избу.       Дом был маленький, но тем не менее разделен на две части – заднюю и переднюю, соединенную между собой проемом, занавешенным цветастой ситцевой занавесью, натянутой над косяком на простой веревке. Половину задней занимала большая побеленная русская печь, по сторонам от которой до стен так же были натянуты занавеси. В оставшейся свободной части стоял стол с табуретами и лавочкой вдоль стены, в углу у двери топчан, застланный бельем, очевидно служащий постелью. В центе стояла бабушка – низенькая, широкая, с добрым морщинистым лицом, обтянутым коричневым платком. На плечах она удерживала поношенную пуховую шаль.       – Ну здравствуй, баба Тая. Принимай гостью, как и договаривались. Верой звать.       Баба Тая председатель произнес не двумя отдельными словами, а одним, скороговоркой, и получилось что-то похожее на «бабтаю». Женщины приглядывались друг к другу сначала молча, а потом Вера сделала неловкий шаг вперед, выходя из-за спины председателя, и была встречена радушной, потерявшей пару зубов, улыбкой старушки.       – Ну что ж, проходите, гости дорогие!       Камень с сердца Веры в тот момент упал – она почувствовала, что в очередной раз своей короткой сознательной жизни, оказалась в надежных руках. Ененко Таисия Федоровна произносила слова быстро, даже немного смазано, и под конец фразы будто нараспев, с неизвестным девушке акцентом. Только позднее Вера узнает, что баба Тая – чистокровная мордовка, затерявшаяся практически в чистокровно русском селе.       Позади себя Вера услышала глухой стук, и обернулась, теряя улыбку. Это был стук чемодана о пол, поставленный на него Юрием Леонидовичем. Они должны были расстаться.       – Таисия Федоровна, – обратился он к женщине, и Вера не могла взять в толк, откуда он знал ее имя, – меня зовут Юрий Леонидович, я приемный отец Веры. Вижу, что оставляю ее в надежный руках. Вы уж присмотрите за ней.       – Даже не переживайте! – махнула рукой бабушка. Вера обняла академика, и их объятие еще ни разу не длилось так долго.       – Верочка, – мужчина отстранился первым, – поверь, эта поездка очень важна для тебя. Не торопись. Приглядись как следует. О нас с Фимочкой не беспокойся. У Анатолия Львовича в правлении есть телефон. Если понадобиться помощь – свяжись со мной, на крайний случай с Тарасом. Он поможет. Ну всё, – он увидел у девушки мелькнувшие в глазах слезы, и поспешил закончить, – скоро увидимся.       Юрий Леонидович ушел, а следом за ним и председатель, не сказав больше ни слова. В себя Веру привел голос женщины:       – Ну что, мазыйка , давай, располагайся, и за стол. Голодная наверняка? Я тебя в передней определю, сама тебе не помешаю, я-то здесь, в задней в основном, и сплю и так…       – Простите за неудобство. Свалилась на Вас…       – Что ты, что ты! – запричитала баба Тая, замахав грузными руками. – Мне только в радость! Всё веселее. А то всё одна, да одна.       Шаркая по деревянным половицам, ссутулившись, женщина нырнула за занавеску, в переднюю. Это была бревенчатая комната с большим покрытым красной скатертью столом, двумя стульями подле него, галанкой, и тремя койками – металлическими разборными кроватями с панцирными или пружинными сетками. Высокие тяжеленные железные койки. Каждая из них была убрана подзорами (кружева ручной работы по низу) и кучей больших подушек, которые складывались стопочкой, а сверху тоже была подушка на ребре или на уголке, и все они покрывались кружевной накидкой. На крохотную комнату приходилось четыре окна – три спереди, одно с боку. И каждое из них было наполовину занавешено однотонной васильковой тканью, так же, как и в задней, натянутыми на простые веревочки. Простота и чистота, а еще массивный платяной шкаф возле галанки. Пространство освещала одиноко висевшая на проводе лампочка, так же, как и в задней.       – Выбирай любую, – баба Тая обвела рукой кровати и ушла, а из задней тут же начали доноситься громыхания посудой и еще Бог знает чем.       Вера сняла пальто, шляпку, повесила их на гвоздь, вбитый в косяк, сапожки поставила рядом с теплой галанкой, возле которой на металлическом листе перед дверьми топки и поддувала лежала вязанка поленьев. Еще раз осмотревшись, девушка уложила чемодан на стул и открыла его. Поверх ее платья лежала плитка шоколада и тройка апельсинов, тайком втиснутых Серафимой Андреевной. Улыбнувшись заботе женщины, Вера убрала их в сторону, решив оставить гостинцы на потом. Покопавшись, под бельем, на дне, она нашла среди тетрадей и своих изданных книг, большую записную книжку и пару острозаточенных карандашей. Эту записную книжку ей подарил Юрий Леонидович, когда она лежала в госпитале, спустя несколько дней после того, как она пришла в себя, и стало понятно, что она ничего не помнит. Одним утром он принес ей его, новый, чистый, дефицитный для военного времени, протянул, и сказал:       – Записывай сюда всё, что вспомнишь.       Книжка так и осталась чистой. Вера ничего не вспомнила. И больше уже не надеялась. Поэтому взяла ее с собой, решив дать ему жизнь. Пусть она не стал книгой ее воспоминаний, может, станет книгой воспоминаний целого села, народа.       Вера робко вернулась в заднюю. Баба Тая хлопотала у печи, в чулане, на столе уже стоял угольный самовар.       – Баба Тая, – Вера не прошла к столу, остановившись у широкого бока горячей печи, не совладав с собой, и прижалась к ней, не боясь испачкаться о побелку, закрыв глаза, – Вы больно-то не хлопочите, нас Тарас Михайлович в Возрождении накормил.       – Это вас сам секретарь сюда привез? – охнула старушка, выплыв тяжелой походкой из чулана, поставила на стол блюдо с дымящейся картошкой с маслом, а еще холодцом и солеными огурцами.       – Ну да, они с Юрием Леонидовичем старые товарищи фронтовые. Юрий Леонидович лечил его после ранения.       – Так тетяй твой – дохтор?       – Да, он академик, светило медицины. Он и меня вытащил с того света.       – Озябла? – развернувшись от стола, баба Тая заметила девушку, обнимающую печь.       – Мне кажется, я как в Москве еще замерзла, так и не согреюсь никак, – отпрянув от печи, Вера отряхнула мел с коричневого платья.       – Так, ну-ка, загляни за печь, там на ней с краю валенки, и там же, за печкой-то, шаленка весит. Старая, но греет еще. Ноги в валенки, и шалью укутайся. И не припирайся!       Да Вера и не хотела. В темном запечном пространстве, спрятанном от взора входящего одной из тех занавесей, девушка наощупь нашла то, что искала.       – То-то же, – довольно хмыкнула баба Тая, садясь за стол на табурет. – А чаво ты говоришь, он и тебя спас? Тоже что ль воевала?       – Наверное, – сконфуженно пожала плечами Вера, сев за стол на лавочку, облокотившись спиной о стену, наблюдая, как бабушка щедро наложила ей в металлическую миску картошки, и подвинула ближе. Аромат, надо признаться, от простой картошки стоял умопомрачительный.       – Как так «наверное»? – охнула она.       – Я ведь ничего не помню о себе, баба Тая, – переборов стеснение и искушение, Вера подхватила деревянной ложкой картофелину, и обжигая язык с губами, принялась ее кусать.       Судя по замершему лицу старушки, она не понимала, о чем говорит ее гостья, и вообще, как такое возможно. Поэтому справившись с картофелиной, Вера пояснила:       – Меня нашли на поле, спустя почти два дня после боя. Думали, что мертвая, с ранением в голове, с красным крестом на плече. Документы утеряны. Очнулась я в госпитале, которым руководил Юрий Леонидович, с полной потерей памяти, это амнезией называется. Меня приютил доктор и его жена. Так я до сих пор с ними и живу.       – Вообще ничего не помнишь? – не верила старушка.       – Вообще, – вымученно улыбнулась Вера, подцепая ложкой кусок холодца. – У меня даже имя не настоящее. Верой меня Серафима Андреевна назвала, жена академика.       – Это ты и родителей не знаешь?       – Ничего и никого, – подтвердила Вера. – Моя жизнь началась в ноябре сорок четвертого. Тогда же я и писать начала. Думала, напишу воспоминания, а в итоге сказки получились.       – Сколько же тебе лет? – баба Тая до сих пор не притронулась к ужину.       – Не знаю, – очередное пожатие плечами. – По бумагам, которые завели на меня уже после госпиталя, двадцать девять будет. А на самом деле…       – Ох… А после войны? Замуж-то вышла? Вон какая видная!       – Не вышла, – хмыкнула Вера. Видимо все бабушки одинаковые – только замужество с женихами им и интересны.       – Неужто не зовут? – возмутилась баба Тая.       – Да зовет один…       Вера наелась быстро, заводской обед был чрезвычайно сытным. Тепло от валенок, шали, окутали и успокоили вздрагивающее тело девушки. Напоследок ужина подавался чай из самовара, а к нему из чулана баба Тая вынесла бруснику в меду, а еще земляничное варенье, аж на дефицитном сахаре. Чай был из собственноручно собранных трав, которые, как обещала старушка, помогут хорошенько выспаться. Жидкость была терпкой и обжигающе горячей, поэтому оставив чай стынуть, Вера пододвинула ближе к себе записную книжку и один карандаш.       – Баба Тая, Вы одна живете?       – Да, – глядя в кружку подтвердила она. – Одна, дети, у меня три дочери, с семьями уехали из деревни еще до войны, когда только первые оргнаборы пошли. Для нас, колхозников, это единственный выход по закону из колхоза в город. А они у меня все умницы. Кто в Сибири устроился, кто на Дальнем Востоке. Там и пачпорта получили, прописку. Неплохо живут, жаловаться нечего. Мельчает село, колхозников с каждым годом все меньше и меньше становится. Нужны власти рабочие руки на стройках, да в промышленности. А здесь чаво ловить? Это у нас еще колхоз крепкий! Вон, Дрожжинов, председатель, с фронта вернулся, крепко взялся. А в войну и после хоть караул кричи. В некоторых колхозах колхозники за трудодни до сих пор почти ничего не получают, хотя работаем все по 10-12 часов. Зимой кто по пояс в снегу в лесу заготавливает бревна, или зерно цепями молотят в подтоварниках. А летом сенокосы за тридевять земель от дома. Отпускают домой раз в недели две, живут на заимках. Пешком-то 10-15 километров идти. А молодежь ведь, и поплясать охота! Помоются в бане, а хочется еще на танцы, в клуб. Попляшут немного, попоют, и обратно к восходу солнца на работу в поле. Так что не жалею, что мои-то уехали. Тоскую, но я свою жизнь-то прожила кое-как, а они пусть по-другому проживут.       – А Вы до сих пор в колхозе работаете? – Вера чуду давалась, как простой вопрос может увести бабу Таю совсем в другую сторону.       – А как же! – она звонко хлебнула чаю из кружки. – Трудодни всем положено отрабатывать. Я на овчарне заведую. Тяжело уже, конечно, но куды деваться. Но ты своим приездом мне отпуск дала. У меня давно ноги разболелись, хожу еле-еле, а тут Львович говорит, возьмешь к себе на постой писательницу, отгулы дам на это время. А я что, только рада!       – Даже так? – удивилась Вера.       – Он у нас хороший мужик, и председатель что надо. Вот не зря же имена и фамилии даются! Как назовешь, как говорится, так и поплывет. Вот он, значится, Дрожжинов. Дрожжи. В какую квашню не сунь, всякое тесто забродит и вверх подымет! Из отстающих колхозов за два года в передовые вывел! У людей интерес появился работать! Эх, приезжай, девонька, летом! Вот когда работа кипит, село полной грудью дышит, живет!..       – А Вы? – еле слышно, боясь сказать что-то не то и не так, спросила Вера. – Овдовели? Давно?       Баба Тая крякнула, прежде чем нос спрятать в кружке с чаем.       – Давно, еще до войны. Ой, тяжелую я жизнь прожила, девонька, не дай Бог никому такую… – женщина опустила кружку на стол, а руки на колени. На гостью она не смотрела, что свидетельствовало о том, что она приготовилась рассказывать. – Я была младшей в семье. Шестеро ребятишек нас было. Я еще девчонкой совсем была, когда ава умерла. Болела она долго. Старшие братья уже в дом жен привели, кто свои дома уж строил, а сестра моя старшая, хиленькая была, больная. А я вот, – она развела руки, демонстрируя грузную фигуру, – здоровая. Всё хозяйство на меня легко. От золовок помощи не дождешься – они на печи тянулись, а я чугуны ворочала, воду из-под кручи таскала, скотину кормила. А когда тетяй мачеху в дом привел, совсем худо мне стало. Собрала пожитки и ушла в другое село. Так что я здесь не родилась. Взяли меня к себе местные кулаки, хозяйство хозяйке помогать вести, да за детишками приглядывать. Здесь то я и познакомилась с Лавром, мужем моим.       – Влюбились? – с придыханием спросила Вера, забывая делать пометки на листах.       – Это была не любовь, а безысходность, – тяжело вздохнула баба Тая, продолжая. – Я такая большая всю жизнь была. И думала, никто на меня не посмотрит, и замуж не возьмет. А он посмотрел, и я не раздумывая замуж согласилась пойти. Мне 17 только исполнилось, он на десяток годков старше был. Вот тогда-то и начался мой ад. Он пил по страшному. Когда трезвый был – добрый человек, рукастый, любой механизьм придумать мог. Только рюмку ко рту подносил – в зверя превращался, – было видно, что даже спустя столько времени, воспоминания даются женщине с трудом. – Одной защитой моей была мать его – Пелагея. Она и мне матерью стала, от него защищала. Колотил он меня по страшному, а как трезвел прощения на коленях просил.       – Вы не ушли от него?       – Ушла, когда первую дочь родила. Она совсем маленькая была. Как сейчас помню, сижу на койке, грудью ее кормлю, он залетел, кричит, что я с кем-то там с мужиками якшаюсь, он меня, знаешь ли, всегда ревновал, только на меня даже не смотрел никто и никогда. И швырнул нож в нас. Не попал, в стену воткнулся, позади спины моей. С односельчанами весточку отцу передала, через два дня старший брат на телеге приехал, нас с Матреной забрал. Лавр трезвый приехал за мной через неделю. Я, дура, вернулась. Так и жили всю жизнь. Троих дочерей родили, ругались, дрались. Когда колхозы строить начали, меня тогдашний председатель на курсы отправил, сказал, что в доярках мне не гоже ходить. Лавр не пускал, все кричал, что я по мужикам собралась. А я поехала. Дочерей ему оставила и поехала. Вернулась, а он дом чуть не спалил. Темно уж было, захожу домой, а дыму полна изба! Вот эта стена полыхает. Он пьяный курил и заснул. Слава Богу, – баба Тая уже третий раз за рассказ перекрестилась в сторону угла с иконами, – дочки ночевали у родни на соседнем порядке. Они сбегали из дома каждый раз, как видели отца пьяного. Незадолго до войны все кончилось. Я дома с младшей дочерью, опоследышем, была, ей и десяти то еще не было. Лавр с самодельным обрезом домой пришел, пьяный в драбадан, в меня целился. А я-то уж привыкшая – он не первый раз им махал, только не заряжал никогда. Говорит, чаво, не веришь, что выстрелю? К горлу-то своему приставил, да выстрелил у меня и Ксеньи на глазах. Я растерялась, из дома выбежала, по соседям побежала, фельдшера звать, а про дочь-то забыла. Оставила ее дома, с ним. Она до сих пор мне этого простить не может, до сих пор по ночам вскакивает. Это уж потом я к бабке ездила, к провидице. Она мне и сказала, что порченный он был, заговоренный на рюмку, на погибель. Вот так мы с ним и отмучились. За одно его благодарю – за дочерей, за внуков. А потом, вздохнуть не успели, война пришла…       Выслушав грустную историю жизни бабы Таи, Вера подняла глаза на красный угол. Там, на темной деревянной дощечке, освещенной тусклым светом лампадки, был едва различим облик Богородицы с младенцем на руках.       – Ею меня еще тетяй на замужество благословлял, – заметив интерес гостьи к иконе, пояснила хозяйка.       – А вам не запрещено? – спросила Вера.       Несмотря на то, что партия отрицала и Бога, и веру, старшее поколение, родившееся еще в дореволюционной России, продолжали верить. Даже Серафима Андреевна тайком от мужа-коммуниста шептала молитвы перед сном, и прятала иконку в бельевом шкафу.       – Дело воспитания искренней веры в коммунизм в деревне не сильно продвигается, – со знанием дела проговорила женщина, явно повторяя чьи-то слова. – Большинство относится к пропаганде власти с равнодушием, и фанатизма не проявляет. Деревенская жизнь, Верочка, она особенная. И течет она по своим законам. Законы эти подчинены одной цели – труду. С утра до вечера должон сельский житель работать, чтобы добыть себе пропитание, обогреть свой дом, напоить себя водой. И поверь, председателю всё равно во что мы верим, кому молимся. Главное, чтобы трудодни были отработаны. Да и коммунистов-то у нас на весь колхоз с десяток дай Бог наберется.       Тепло, сытый желудок, тихие разговоры и усталость, а может волшебный травяной чай, расслабляли. Вера начала медленно моргать, и умудренная жизненным опытом баба Тая, заметила это.       – Давай-ка, девонька, на боковую иди. Валишься уже с ног-то.       Но сначала она показала гостье где можно умыться, взять для этого воду, где во дворе находился нужник. Вера заснула, едва положила голову на подушку. Последнее, что она помнила, это запах мороза от простыней, и потрескивание дров в галанке.