Вера. Надежда. Любовь.

      Вера буквально заставила себя разлепить глаза. Не смотря на занавешенные в половину окна, в избе было светло. Необычайно светло для зимнего утра. Где-то в чулане гремела кухонной утварью баба Тая. Спрыгнув с высокой кровати на холодный пол, она почувствовала глухую, тупую боль внизу живота, уже понимая, откуда она и к чему приведет. Стараясь не думать об этом, зябко спросонья обняв себя за плечи, девушка подошла к окошку в центре, и развела половинки шторок в разные стороны. Морозные узоры на стеклах играли игольчатыми блестками на солнечном свете. Этот свет, доверху наполнявший переднюю, был чист и резок. В нем были и белоснежное сияние сугробов, и ледяная голубизна чистого зимнего неба. Откуда-то издалека послышался шум подъезжающей машины. Словно по команде, из домов вокруг выбежали шустрые мальчишки от мала до велика. Вера с интересом прильнула к замороженному стеклу, смотря в самый верхний его край, не тронутый узором. Машина показалась на дороге, и дети бросились на нее. Они цеплялись за все, что попало, их трясло, болтало, но их радостный визг был слышен даже здесь, в избе. Проехав по улице, шофер поддал газу, посигналил, и прокатившиеся мальчишки, ссыпались с машины. Уже в конце улицы машина сбавила скорость, из открывшейся дверцы кабины высунулась голова шофера. Осмотрев дорогу позади себя, и убедившись, что никого не задавил, он двинулся дальше, и тут же скрылся под горкой. Вера улыбнулась, глядя, как закутанные в тулупы мальчишки нехотя расходятся по домам. В Москве она такого не выдела.       – Опять мальчишки на Егора вешались? – раздался позади, от порога, голос бабы Таи.       – Ага, – все еще с улыбкой на губах, Вера повернулась к ней.       – Эх, завидный мужик, Егор, – прихрамывая, баба Тая подошла к галанке и открыла дверцу, тут же запустив в ее нутро кочергу, пошвыривая прогоревшие дрова (Вера так крепко спала, что даже не слышала, как хозяйка утром ее затапливала). – Война почти всех мужиков переубивала. Плешивых, безруких, безногих, косых, кривых – и тех всех разобрали. А этот молодой, красивый, у него ни одного ранения, ни царапины. Говорит, это Надя меня заговорила, а вот себя не уберегла.       – Надя? – Вера нахмурила брови, готовясь слушать новый рассказ бабы Таи.       – Ну да, жёнка у него была. За ним на фронт ушла и не вернулась…       Баба Тая хотела было продолжить, но ее внимание привлекло движение за окном. Грохнув заслонкой, она, шаркая ногами, подошла к стеклу.       – Кажется мне, девка, это за тобой.       Вера пристроилась рядом у окна. Сквозь морозные узоры она рассмотрела подъехавшую к дому кобылу, запряженную в сани. Управлял ей совсем молоденький парнишка. Накрутив поводья на электрический столб у дороги, он бойко шел в сторону крыльца.       – Одевайся.       Вера не успела натянуть поверх сорочки платье, как в избе уже раздался бойкий голос паренька.       – Баба Тая, меня председатель послал, енто, за гостьей Вашей. Велел в школу отвезти. Она чаво, и вправду писательница?       – Правда, – показалась в задней Вера, на ходу собирая волосы шпильками на затылке. – А зачем в школу-то?       – Ну так енто, с детьми познакомить чтоб. Говорит, они читают Вас, – паренек переминался с ноги на ногу, стоя у порога, и отчаянно прятал глаза.       – А, – кивнула головой Вера, – хорошо.       – Хорошо-то хорошо, но ты, Васенок, давай-ка жди. Дай барышне собраться, умыться. А председателю скажи, что предупреждать надо! Это ж не как ему в сапоги прыгнуть нечёсаному…       Баба Тая практически сама закрыла за пареньком дверь, втолкав его за нее перед этим. Вера умылась, оделась, хозяйка пыталась накормить ее еще завтраком, но та отказалась, вспоминая о том, что на морозе ее ждут.       – Так, тогда как вернешься, в печке все найдешь, – давала указания старушка, глядя, как гостья торопливо запахивает пальто и одновременно запихивает ногу в сапожки. – Я до овчарни всё же дойду, посмотрю что там и как… Холодный нынче февраль. К урожаю, значится…       Нет, люди здесь не умели отдыхать, Вера это поняла сразу.       Едва открыв дверь в сени, Веру обдало морозным, колючим воздухом, а выйдя на уличное крыльцо, пришлось зажмуриться – снег, блестящий в лучах солнца, слепил до слез. Не говоря ни слова, Васенок запрыгнул в сани и выжидающе посмотрел на писательницу. Окинув взглядом сани, с соломой на них, Вера аккуратно устроилась на краешке, свисая ногами, удерживая в руках, обтянутыми материей перчаток, привезенную с собой книгу, как сани тронулись. Снег скрипел под ними, создавая свою прекрасную мелодию. Народу на улице было немного, только редкие бабы с коромыслами на плечах, покачивая ведрами, шли от домов до редко расставленных по селу колодцев, и назад. Да еще совсем маленькие, и наоборот, побольше дети. Здесь была девственно чистая природа, и свой густой и чистый воздух, который, казалось, можно было есть ложками и потрогать руками. Вера ехала на санях, вертя головой по сторонам, рассматривая дома на пригорках, ели, кое-где посаженные перед окнами. Каждая иголочка на них была покрыта мохнатым инеем.       Школа представляла собой деревянную одноэтажную развалюху, переделанную когда-то из дома небогатого купца или кулака, спрятанную за голыми кустами сирени. По весне и летом школу можно было и не увидеть с дороги – она была добротно спрятана в глубине за плотной стеной сирени и лип. Школа кишила детьми – от самых маленьких и до переростков, которые из-за войны только-только начинали наверстывать упущенное. Преподавательский состав был явно представлен не выпускниками педагогических ВУЗов. По виду и одежде они мало отличались от колхозных баб, которых Вера видела по дороге сюда, и мужиков. Очевидно, они спешили к началу уроков после своих работ по домашнему хозяйству, с немытыми руками, а то и с испачканными сажей лицами. Директор школы был фронтовиком. С ранней сединой в волосах и грустью в глазах. У людей послевоенного времени отсутствовали улыбки и смех, что в Москве, что здесь, в селе. Александр Васильевич, громыхая кирзовыми сапогами по деревянному полу коридора, проводил гостью в самый большой класс, в который по такому случаю созвали всех учеников с первого по четвертый класс. Веру здесь уже ждали. Короткая вступительная речь, директор пояснил детям, что перед ними настоящая писательница, которая расскажет им несколько своих рассказов. Кто-то из детей галдел, и тут же примолкал, под строгим взглядом директора, а те, что помладше, сидели в первом ряду, во все глаза смотрев на новую «тётеньку» перед собой, которая виделась им в сапожках, пальто и шляпке заморской принцессой из сказок. На партах лежали палочки из ивовых прутьев – они были нужны самым младшим для арифметики, для обучения «счету». Сняв пальто, и повесив его на спинку деревянного стула, Вера волнительно раскрыла книжку, и подрагивающим голосом начала читать. В течение всего времени она то и дело поднимала глаза, глядя в толпу детей. И каждый раз натыкалась на один и тот же взгляд. Девочка лет девяти с большими любознательными серыми глазами, испачканными в чернилах пальцами и заплетенными в тугую косу русыми волосами. Вера дала бы ей меньше лет, уж больно она была маленькая и худенькая, но ярко красный галстук, повязанный вокруг шеи, любовно отутюженный, говорил, что она уже пионер. Дети вокруг то следили за ходом повествования, то им надоедало, и они крутили головой по сторонам, а эта девочка даже не шелохнулась, и моргала через раз, с приоткрытым ртом глядя на Веру. Маленькие ладошки были сложены на коленках.       Не став долго мучить детей, которые только и думали о том, как быстрее сбежать со школы, Вера закончила читать рассказ, захлопнула книжку, и посмотрела на директора. Александр Васильевич поблагодарил ее от лица школы, учеников, напоминая детям, что перед ними настоящая писательница из Москвы. Но это их не заинтересовало. Они мыслями были уже далеко отсюда. Едва директор дал вольную, все вскочили с мест, и толкаясь, кинулись вон из класса. Одна та девочка, с галстуком и большими глазами, не торопилась, исподлобья то и дело глядя на столичную гостью.       Перед уходом Вера обмолвилась еще парой слов с директором и парой учителей, поспрашивала, как они работают, и может ли она заглянуть к ним как-нибудь, записать, как функционировала школа в военное время, и вышла на мороз. Дети уже разбежались, и только одинокая хрупкая фигурка, в шаленке, валенках и тулупе, маялась недалеко от входа. Вера узнала сразу – эта была та девочка.       – Здравствуй, – она сама подошла к ней. – Меня Вера зовут. А тебя?       – Маша, – не сразу, но откликнулась девочка. – Тятя Марусей зовет.       Она ждала ее, совершенно точно. А Вера сама не могла понять, что за необъяснимая тяга у нее к этой девочке, похожей на повзрослевшего ангелочка.       – Я у бабы Таи живу, знаешь ее? Не проводишь, а то я здесь ничего не знаю?       Вера сама отпустила Васенка, не зная, на сколько затянется встреча в школе, а дорогу, на самом деле, запомнила. Не запомнить было сложно – все время прямо, никуда не сворачивая, километра два, и дальше, на развилке, на перекрестке, и стоял дом бабы Таи.       Девочка молча кивнула и взяла направление по тропинке, между кустов сирени, выводящую на большую дорогу.       – А Вы и вправду настоящая писательница? – наконец, справившись с робостью, заговорила Маша.       – Вправду.       – Из самой Москвы? – девочка то и дело поворачивала голову в сторону Веры.       – Из нее.       – Там, наверное, красиво.       – Здесь, как по мне, намного красивее. И зима настоящая. Москва тоже красивая, но не так, как здесь. По-другому.       – А Вы и товарища Сталина видели?       Маша задала этот вопрос с особым трепетом и волнением. Уже сейчас можно было определить, что из этой новоиспеченной пионерки вырастет настоящая комсомолка, а в дальнейшем, и коммунистка, которая будет безоговорочно верить в дело партии.       – Один рад, но очень издалека, – с улыбкой, заговорщицки призналась Вера. – На параде.       – Вот бы мне хоть разочек взглянуть на него!       – Увидишь, обязательно, – заверила ее Вера. – Ты внимательнее всех меня слушала.       – Я люблю читать, и журнал Ваш читала с сотню раз, наверное, – с каждым словом Маша становилась все смелее и разговорчивее.       – Только один?       – Да, мне его папа привез из Возрождения. Так что я знаю, кто Вы. Мне Ваши рассказы больше всего нравятся.       Вера расплылась в улыбке. Эта девочка дарила ей тепло, такую признательность, которую она ни разу не ощущала в Москве. Там талант Веры был одним из многих, «проходящим», незаметным. А здесь в глазах этого ребенка, который перечитывал один и тот же журнал только из-за того, что больше читать было нечего, она была словно небожителем.       В центре села, справа от дороги был овраг, с раскатанных гор которого, маленьких и больших, катились санки, изогнутые из толстой арматуры многоместные «драндули», которые везли на себе вопящих от восторга только что покинувших двери школы учеников. Использовались и подсобные средства: корыта, изогнутые доски. Вера с любопытством посмотрела на свою юную спутницу, но та даже не взглянула в сторону резвящейся ребятни, и не отставала от писательницы ни на шаг.       – А у тебя есть братья, сестры? – спросила Вера.       – Нет, я у тяти и бабы Ули одна, – простодушно ответила девочка.       Баба Уля она произносила одним словом «бабуля», и только на подсознательном уровне Вера увидела в нем две составляющие.       – А мама?       – А мамка в войну умерла, я ее не помню даже. Мы втроем с тятей и бабулей живем. Но я думаю, что она такая же красивая была и умная, как и Вы.       В груди Веры что-то сильно сжалось, от чего на мгновение стало трудно дышать. Она учащенно заморгала.       – А я бы хотела, чтобы у меня была такая же дочка, как ты, – совершенно искренне призналась Вера.       – А у тебя нет детей? – Маша удивленно повернула голову в сторону спутницы, тут же щурясь от яркого зимнего солнца.       – Нет, – с горечью и вымученной улыбкой на губах призналась Вера. – У меня никого нет. Даже мамы и папы.       – Тоже на войне умерли?       – Не знаю. Может быть, – Вере всегда тяжело было объяснять, а здесь еще и ребенку, что такое амнезия. – Я просто их не помню. Может быть они и живы.       Маша была далеко не глупым ребенком, к тому же тактичным. Она, конечно, не поняла, о чем говорит Вера, но и с расспросами лезть не стала. К тому же подгоняемые морозом, который то и дело щипал их за щеки и носы, они уже видели впереди дом бабы Таи.       – А ты далеко живешь? – задала очередной вопрос Вера.       – Нет, – Маша махнула рукой в рукавице куда-то вниз по улице, под пригорок. – Там. Вера остановилась у тропинки, соединяющей дом бабы Таи с большой дорогой.       – А Вы к нам еще придете? – по-прежнему щурясь от солнца, Маша посмотрела на Веру из-под шали, нависающей над глазами.       – Может быть, если позовут, – девушка не могла скрыть улыбки глядя на эту девочку.       – Вы приходите. Обязательно. Даже если не позовут.       Маша уже развернулась, беря направление дальше, вниз по дороге, как Вера опомнилась и окликнула ее:       – Постой. Держи, это тебе, – она протянула ее книжечку со своими рассказами.       Глазами, полными благодарности, ребенок смотрел на Веру, словно это были не листочки, скрепленные между собой, а целый мир. Маша даже сняла рукавицы, принимая дар голыми руками.       – Спасибо, – едва дыша, поблагодарила она, не моргая глядя на тонкую книжечку в руках. Прижав подарок к груди, Маша сначала тихо, а потом бегом побежала в сторону дома.       Вера еще долго стояла на тропинке, глядя вслед убегающей девочке, пока хрупкая, тепло закутанная фигурка не скрылась из вида. Но даже когда ее не стало видно, в груди Веры по-прежнему что-то сжималось.