Вера. Надежда. Любовь.

      Баба Тая говорила, что в канун войны на небе видели фигуры ратников с мечами. И грибов море было. Всё это были приметы грядущей войны, беды. Баба Тая вообще оказалась сведущей во всех приметах, и на всё у нее имелась отгадка. Всё что-то значило. Даже большое наличие длинных сосулек зимой, свисающих с крыши дома.       – К урожаю овощей, – авторитетно заявила баба Тая, когда Вера выходила из дома.       Ей заметно полегчало. Настой и хороший сон (не сразу, но она всё же заснула и проспала безмятежно до самого утра) сделали свое дело. И Вера решила не терять больше драгоценное время. Начать она решила с прогулки по селу, и остановить ее была не в силах ни баба Тая, которая считала, что гостье надо еще отлежаться, ни неутихающая буря, которая всё так и кружила, порывисто выдыхая, сдувая с сугробов снег. Укутавшись в вещи, заменившие ей ее, родные, Вера вышла на улицу, полной грудью вдохнув морозный воздух. В телогрейке, шали и валенках было значительно теплее, и девушка неторопливо пошла в другую сторону села, в которой не была еще ни разу. Дошла до реки, скованной льдом, из-под которого глухо раздавалось бульканье, течение воды. Недалеко за деревянным мостом виднелась небольшая прорубь, в которой склонившаяся женская фигура полоскала белье. По ту сторону реки домов больше не было, и развернувшись, Вера пошла назад. Доставая из памяти обрывки воспоминаний своего приезда сюда, девушка свернула в проулок. Память не подкачала – вскоре она увидела бьющееся на ветру красное знамя. Она шла в правление колхоза.       В этом холодном здании бурлила жизнь: двери хлопали, носились люди, отовсюду из распахнутых дверей раздавались громкие разговоры, споры. Из ближайшей к выходу комнаты раздавался механический голос радио. Вера, не совладав с любопытством, заглянула внутрь. Это был радиоузел. Здесь стоял репродуктор, на стенах висели портреты вождей, у окна стоял старый отремонтированный диван, на столе лежали газеты и журналы. Вера уже знала с рассказов бабы Таи, что в селе было радио, которое было проведено во многие дома сельчан за счет самих колхозников, так как у самого колхоза на полную радификацию средств не было.       – Гражданка…       Вера испуганно обернулась, и увидела перед собой председателя – Анатолия Львовича. Судя по взметнувшимся бровям, председатель был удивлен, увидев в поношенной шали лицо столичной гостьи.       – Здравствуйте, – дрогнувшим голосом поздоровалась девушка.       – Ну здравствуй. Как, обжились? – брови снова грозно нависли над глазами.       – Да, спасибо, всё хорошо.       – Тогда? – в этом слове скрывался вопрос, что она здесь делает.       – Хотела узнать, можно ли откуда-нибудь позвонить в Москву?       Вера не рассчитывала на положительный ответ, прекрасно понимая, что телефонизация в Союзе еще только набирала обороты. В столице не везде были телефоны, а что уж говорить про деревню, да еще позвонить она хотела за сотни километров.       – Можно, только идите в сельсовет. Он вон, через дорогу. У меня на проводе райцентр сегодня. А эти бездельники пусть и связывают со столицей. Васенок! Васенок, чтоб тебя!       Уже знакомый паренек, скользя по полу, выкатился откуда-то из недр правления, натягивая на ходу шапку.       – Проводишь писательницу в сельсовет, и председателю скажешь, чтобы с Москвой ее соединили. Тарас Михайлович мол распорядился.       Васенок угукнул, и смущенно опустив голову, направился к выходу.       В советские времена рядовые колхозники представителями власти воспринимали четырех человек: председатель колхоза – он руководил хозяйством, распределял должности, деньги; парторг, секретарь партийной организации колхоза – за ним была идеологическая работа, агитация, организация соцсоревнований, разработка персональных дел коммунистов, он курировал социальную сферу села; участковый милиционер – гроза для мужиков, поколачивающих своих баб, для самогонщиков и редких воришек; ну и председатель сельсовета – фигура символическая. Он выдавал справки, свидетельства о рождении. Кроме телефона у него особых рычагов управления и не было. Именно поэтому председатель колхоза с таким пренебрежением отозвался о нем. Но Веру сейчас волновал именно этот, единственный его рычаг.       Председатель сельсовета не противился, услышав имя председателя райкома, но цифры, набирал без особого энтузиазма.       – Вера? Вера, это ты? – скрежетал в трубке голос Юрия Леонидовича.       – Да, я! – кричала в ответ она, перекрикивая помехи. – Юрий Леонидович, у меня все хорошо! Вы с Серафимой Андреевной как?       – Ты за нас не беспокойся! Говори как ты? Как работа? Продвигается? Может, вспомнила что?       – Работа пока с трудом двигается, думаю, что задержусь. А память все в той же стадии. Но…       – Что «но»? – насторожился голос академика.       – Я не знаю, как это объяснить, но я словно попала в другой, волшебный мир, который мне очень близок. Словно родной…       – Опиши мне всё, что чувствуешь! Напиши подробное письмо, слышишь?       – Хорошо! – только и успела крикнуть Вера, прежде чем их разъединили.       Председатель был просто в негодовании, но не сказал ни слова, когда Вера попросила соединить ее еще с одним номером. Она сама не очень хотела звонить по нему, но совесть не позволяла поступить иначе.       – Роберт…       – Вера? Вера, ты что, вернулась?       – Нет, я еще здесь. И, наверное, задержусь.       – Давай я все же поговорю с отцом.       – Нет! – воскликнула Вера даже громче, чем это требовалось. – Все хорошо. Я справлюсь сама. Роберт, меня вчера смотрел местный врач, и сказал, что я рожала! Понимаешь, возможно где-то у меня есть ребенок!       – Вера, – холодность его голоса моментально отрезвила Веру, которая планировала поделиться самой волнующей ее новостью, – ты принимаешь на веру все, что говорит какой-то сельский неуч? А что говорят, или о чем умалчивают светила наук – нет? Перестань говорить глупости и не накручивай себя.       Не получив желаемой поддержки, Вера тут же пожалела, что позвонила Роберту. Возможно, он и прав, и не стоит верить сомнительному заключению Афанасьича, но проявить чуточку такта он бы мог. Роберт знал, как для Веры было важно вспомнить, узнать хоть что-то о своей жизни до потери памяти. Не дожидаясь, когда их разъединят, Вера не прощаясь опустила трубку на рычаг. Поблагодарив председателя и попрощавшись, девушка взяла направление назад, к дому бабы Таи. Но возле самого дома передумала, и пошла дальше, по дороге, которая была ей еще не ведома. Дома кончились быстро, а дорога, широкая, чищенная, все не кончалась, петляя между одиноких сосенок и берез. По ней Вера дошла до машинно-тракторной станции.       Увидев ее, Вера поняла, почему каждый говоривший о ней, говорил с таким воодушевлением. Она занимала особое место в селе, демонстрировала мощь и силу колхоза. Особое место занимали и ее рабочие, специалисты, директора. МТС обслуживала не только «Знамя труда», но и соседние колхозы, выполняла за натуральную оплату все сельскохозяйственные работы с использованием машинно-транспортного парка. В МТС были задействованы наиболее квалифицированные, дисциплинированные и грамотные специалисты.       О том, что МТС была молодая, свидетельствовало отсутствие необходимого количества гаражей, ангаров для хранения техники. Поэтому она своей частью стояла под открытым небом. Некоторые оставляли грузовики на ночь возле своих дворов, как успела уже заметить Вера. Обслуживание машинного парка практически не производилось. Трактористы, комбайнеры, шоферы сами обслуживали свою технику. Невольным свидетелем этого и стала Вера. Зима – не такое активное время года для МТС, зимой нет полевых работ, но есть лесозаготовки. Поэтому целая группа работников была днем здесь. Мужики в фуфайках и тулупах крутились возле своих тракторов и машин, то и дело перемещаясь друг к другу, заглядывая под раскрытые капоты. Вера не подошла близко, остановившись на пригорке, откуда вся МТС была как на ладони. Особое ее внимание привлек грузовик, один из. Вокруг него суетился молодой парень, очевидно не понимая, что надо делать. Вокруг открытого капота скапливалось все больше рабочих. Кто-то копошился в капоте. Решительной походкой к толпе подошел еще один мужчина. Он отогнал того, что шевырялся внутри, и занял его место. Что-то крикнул, скомандовал. До Веры долетели лишь только бездушные звуки. Паренек, метавшийся вокруг, запрыгнул в кабину, и машина фыркнув, всё же завелась. Ободряющий возглас толпы, и похлопывания по плечу спасителя, спрыгнувшего на землю. Рабочие расходились к своим машинам, толпа редела, и Вера смогла разглядеть его. Это был Егор. Сердце, спрятанное глубоко под фуфайкой, затрепетало, разгоняя с новой силой кровь по телу. Веру бросило в жар. Дополнительным эффектом этому служило то, что Егор, замерев на месте, смотрел в ее сторону. Она была достаточно далеко, чтобы видеть наверняка объект его взгляда, но чувствовала, что являлась им каждой клеткой тела. Словно пойманная на месте преступления, Вера развернулась, и почти бегом устремилась назад в село. Пока она дошла до дома бабы Таи, ей с трудом удалось успокоить мятежное сердце.       До наступления сумерек Вера успела составить письмо для Юрия Леонидовича и Серафимы Андреевны, описывая то, что она чувствует, находясь в деревне. Хотя как описать эмоции, получаемые здесь, от окружающей природы, от людей, с которыми познакомилась, она не знала. Это было что-то необъяснимое, то, что не описать словами, то, что можно было только чувствовать. Помимо письма она сконцентрировала все мысли и знания, которые успела получить здесь, в блокнот. Это были первые зачатки ее будущей работы.       Из овчарни, на которой ей так-то дали отпуск, вернулась баба Тая, когда было уже совсем темно, и уличные фонари дрогнув светом, все же зажглись. Взяв ведро, предварительно налив в него немного теплой воды, старушка двинулась в сторону двери, заменив шаль на специальную косынку. Она собиралась идти доить корову.       – А можно мне с Вами? – робко попросила Вера, замерев в дверном проеме.       – Ну пойдем, – улыбнулась баба Тая, перекладывая ведро в другую руку.       В дощатом сарае шумно дышала бело-рыжая корова, хлопая себя хвостом по бокам. Баба Тая сняла со стены подвешенную на большой гвоздь низкую маленькую скамеечку, поставила ее возле коровы, и прежде чем сесть на нее, погладила свою Рыженку по боку. Женщина села на скамейку, и установила ведро между своих коленей, под выменем. Водой из ведра она предварительно омыла коровье вымя. Пара движений руками – и парное молоко, звонко ударяясь о стенки, начало наполнять ведро.       – Попробуешь?       Волнительно кивнув головой, Вера заняла место на скамейке вместо бабы Таи. Рыженка была послушна и спокойна, поэтому не двигаясь, терпеливо ждала дойки. Вера по очереди потянула за передние соски. Молоко несмело капнуло в ведро.       – Да не бойся ты, не больно ей! Кулаком дои, а не пальцами!       Вдохнув поглубже, Вера смелее, следуя советам, взяла двумя руками по соску – так, чтобы каждый целиком умещался в кулаке. Основания сосков оказались между пальцами – указательным и большим. Оттягивая соски книзу, Вера сжала их основания. Сначала только двумя верхними, а потом всеми сразу. Молоко в ведре прибавлялось на глазах. Радуясь словно ребенок, Вера продолжила начатое, уже быстрее. Уже через минуту она забыла о волнениях, и чувствовала, что делает то, что и делала всегда, только очень давно, что успела подзабыть.       – Правильно, сначала надо доить передние, потом задние доли вымени, – науськивала ее тонкостям искусства доения тем временем баба Тая. – Выцеживать надо до самого конца – чтобы ни капли не осталось, иначе мастита не миновать. Закончишь – вытри вымя салфеткой, да смажь вазелином – чтобы кожа смягчилась и успокоилась.       Вера выполнила все указания хозяйки, и когда они были выполнены, с чувством выполненного долга, сияя от счастья, выпрямилась на ногах, демонстрируя результат своей работы – полное ведро ароматного молока.       – Молодец, девка! – похвалила ее учительница, забирая ведро. – Настоящая колхозница в тебе пропадает!       Женщины процедили молоко, поужинали, когда дверь в избу распахнулась, и в нее вкатился уже знакомый колобок, закутанный в шаль и с бидоном в руках. Маруся. Знакомое тепло разлилось внутри Веры при виде ребенка.       – Здрасте. Я за молоком.       Баба Тая поднялась с места и скрылась с бидоном в чулане.       – Раздевайся, проходи, – Вера торопливо подставила чистую чашку под еще не остывший самовар.       – Нет, – замотала головой Маша. – А то папка заругает опять. Он скоро вернется с работы.       Вера с грустью опустила голову. Каждая минута, проведенная рядом с этим ребенком, имела для нее особое значение. Она встала и зашла в переднюю. Вернулась оттуда с апельсином в руках и протянула его Маше. Девочка смотрела на рыжее чудо в ладошках, боясь даже дышать.       – Спасибо… – еле выдохнула она из себя.       – Что, Маша, метель там разыгралась? – баба Тая выплыла из чулана, протягивая ей полный бидон молока.       Спешно спрятав фрукт в глубоком кармане, Маруся переняла тару.       – Да. Еле дошла! Все дорожки замела, проклятая. И фонари то и дело гаснут.       – Тогда я тебя провожу, – решительно заявила Вера, уже набрасывая на голову шаль.       Дом Егора был недалеко, и Вера обнаружила неожиданно для себя, что проходила сегодня мимо него, когда ходила до реки. Он был больше бабы Таиного, и стоял крепче. Чувствовалась мужская рука. По дороге до него Вера с Марусей не обмолвились ни словом, пряча рты и подбородок поглубже в воротник – метель зверствовала. Маша по хозяйский открыла дверь крыльца, пропуская спутницу внутрь. Вера последовала за ней, не решившись передать молоко здесь, на крыльце, и уйти назад. Любопытство взяло вверх.       – Машенька, ты?       В задней, так же как и у бабы Таи, возле входной двери, за столом, сидела женщина. Она была еще не настолько стара, на сколько выглядела. Война каждого состарила на добрые десять лет. Ее глаза были закрыты, и Вера тут же вспомнила, что бабушка Маши ослепла, но это не мешало ей держать в руках ножик, и скрябать им картошку, складывая ровные чистые шарики в чугунок. Вере стало тяжело дышать. Она с распахнутым ртом смотрела на эту женщину перед собой, а в глазах и носу нестерпимо защипало. Ей необъяснимо захотелось кинуться вперед и обнять ее, вдохнуть ее запах.       – Я, – откликнулась Маруся, стягивая с себя фуфайку. – И не одна. А с Верой, писательницей, чью книжку тебе читаю.       – Ой, правда?       – Здравствуйте, – Вера смогла только прошептать, двумя руками сжимая ручку бидона.       Женщина замерла, и завертела головой, дрожащими руками положив ножик на стол. Губы ее тоже дрогнули.       – Надя?       Вера забыла, как дышать. Слезы то и дело грозились политься из глаз. Она назвала ее именем погибшей дочери.       – Бабуля, нет же, Вера, – окончательно раздевшись, Маша по-хозяйски забрала молоко из рук Веры, и скрылась с ним за печкой, где был чулан. – Она из Москвы к нам приехала. Ну я же рассказывала.       – Вера… – поникшим голосом произнесла Ульяна Матвеевна Горшкова. – А голосок точь в точь как у моей Наденьки… Я даже на минутку подумала, что это она…       Минуя здравый смысл, Вера сделала два шага вперед, и присела на корточки перед женщиной. Она положила руку поверх ее ладони, опушенной на колени, и сжала ее, всматриваясь в изрезанное ранними морщинами лицо. Из под опущенных век наружу вырвалась одинокая слезинка. Вера стерла ее с лица, погладив женщину по щекам.       – Не плачьте, – тихо убеждала она ее, хотя сама еле держалась. – Я знаю о Вашей потере. Мне рассказывали. И если Вы согласитесь, я хотела бы взять в свой сборник и Вашу историю. Сохранить память о Вашей дочери.       Руки Ульяны Матвеевны скользнули по рукам Веры вверх, к плечам, и притянули гостью к себе, крепко обнимая.       – Один в один как Наденька… Я словно ее голос слышу…       Все они успокоились не сразу. Их призвала взять себя в руки Маруся. Она нарезала апельсин на колечки, и поставила тарелку с ними по середине стола, забираясь на высокий табурет. Одно колечко она предусмотрительно отложила отдельно. «Для отца», – мелькнуло в голове Веры.       Теребя в руках ароматную корку, Ульяна сбивчивым голом заговорила:       – Да что говорить то, коль все сказано. Мы в другой деревне тогда жили, Зорино. Егор с Надей с нами, со мной и отцом. Любовь у них большая была. Ни дня не было, чтобы она не плакала, как Егора проводила на фронт. И молилась, хотя настоящей комсомолкой была. Всё говорила: «Я его у смерти отмолю». Отмолила, а себя не смогла. Первой зимой военной родила Машеньку. Но и это ее не успокоило. Едва дитю год исполнился, она ее от груди оторвала, оставила на нас с отцом, и ушла. Всё Егора найти хотела. Окончила краткосрочные курсы медсестер, и на фронт попала. Еще через год от нее перестали приходить письма. А потом пришло. Что полк весь, в котором она была, полег, и захоронен в одной братской могиле. Мол, среди выживших не значиться. А Наденька тоже всё любила сказки сочинять. Машенька еще крохотная совсем, а она ней рассказывает небылицы. Любила детей, все учительницей стать хотела, как и я. Мне же в войну про учительство пришлось забыть. Надо было кормиться самим, и фронт кормить.       – Как Вы это все пережили? – стараясь не хлюпать носом, спросила Вера, видя перед женщиной.       – А как не пережить? Дите на руках осталось, у которой только мы с дедом и были. А потом и деда не стало. Его-то на фронт не взяли. Хромой он был, не пригодный. Сначала в колхозе работали, потом его отправили лес валить. Далеко, полсотни километров считай. Там не кормили, заморили до полусмерти, да домой отпустили, потому что мощи не было работать. Чуть живой домой пришел. Здесь его послали колхозное стадо пасти. А тогда-то не разделяли: и коровы, и овцы, старые, молодняк – все вместе, целый табун! А пасти-то некому. Ну и дали ему в помощники мальчишку, лет десяти. А он уж к куреву пристрастился. Вот по весне, только снега сошли, выгнали стадо в поле, а трава-то сухая, а с полем рядом бор сосновый, из которого еще волки от голода табунами бегали. Ну, муж-то мой, Яков Михайлович, у опушки караулил, чтобы волки не выбегали, стадо стерег, а пацана заставил стадо пасти. А он-то закурил, да пошла трава гореть. Мальчишка-то испугался, убежал, ведь за поджог, да в войну, хорошо если тюрьма, а не расстрел. Ну Яков Михайлович и тушил. Как вспомню, как он домой пришел!.. Обгоревший весь, в фуфайке, без штанов, потому что сгорели… Ни еды не было, ни лекарств… Две недели пролежал, промучился, да умер. Нет ничего до Победы не дожил. После как мужа-то схоронила, окончательно ослепла и я. Кое-как мы с Машей дотянули до возвращения Егора. Его отпустили только в сорок седьмом. Вот он теперь нас и тянет – старую, да младую.       – А сестры, братья? Неужели никого не было Вам помочь? – возмутилась Вера.       – А как же, были. Яша не из этих мест был, а у меня были. Я старшая в семье была. Мать меня рано родила, отец умер, а она потом еще раз вышла замуж, когда уж мне лет десять-одиннадцать было. Братья были еще молодые, на фронт не взяли, но одного силой угнали на ФЗО, а второго, что покрепче, лес пилить. Он оттуда правда сбежал, да посадили на 16 лет. До сих пор сидит. Тот, что за ФЗО отучился, за Урал перебросили. Больше так и не свиделись. Сестер тоже больше не видела. Одна замуж вышла перед войной самой, а мужа-то ее в армию взяли, а тут война. Он там, где служил, там и погиб. Три месяца только замужем побывать успела. Ее и девок из того городка угнали к северу окопы копать. Там она и осталась. Вторая – на фронт ушла. Разведчицей была, до Варшавы дошла. Сейчас на Украине где-то…       Рассказ Ульяны Матвеевны прервался ворвавшимся в избу холодным воздухом. В дверях замер Егор, не сводивший взгляда с гостьи, тут же вскочившей с места, и испуганно попятившейся к печи. Его меховая шапка и барашковый воротник были покрыты ледяной коркой с налипшими комочками снега. Заснежилась и слиплась прядь волос на лбу. Влажное от снега лицо Егора горело румянцем, темные глаза светились. Оттаявшие ресницы тут же покрылись влагой.       – Вот и Егор пришел, – несмотря на то, что мужчина не проронил ни звука, Ульяна точно определила вошедшего.       – Извините, я уже ухожу. Машу провожала, – опустила голову Вера, оправдываясь перед ним. Она помнила его реакцию на нее, а теперь она еще и в его доме, заявилась незваным гостем.       Она схватила сброшенную от тепла шаль, и торопливо накинула на голову. Предстояло протиснуться в дверь мимо Егора, который всем своим телом загораживал ее. Вера поравнялась с ним, и несмело подняла глаза на него, немо прося отойти в сторону.       – Егор, проводил бы гостью, – попросила Ульяна Матвеевна. – А то вон как воет за окном. Да и фонари, поди, опять то горят, то нет.       Егор, по-прежнему молчал. Но встав боком, открыл дверь, дожидаясь девушку.       – Спокойной ночи, – торопливо попрощалась Вера, выпрыгивая наружу.       Снежная мгла вихрила, кружила вокруг. Не было ни земли, ни неба – одна порывистая, бьющая в лицо мутная пелена, да нарастающий, то уходящий вглубь рокот леса, стена которого была почти невидна. Тьма была наполнена его шумом. Слышно было, как гулко шумели в темноте сосны, поскрипывали гибкие ели, скребли оледенелыми ветвями промерзшие березы. Егор быстрым широким шагом шел в глубину этой мглы, а Вера торопливо, почти бегом шла след в след, низко опустив голову, чтобы разглядеть их. Именно поэтому она не заметила, как Егор остановился и развернулся. Вера налетела на мужскую грудь, и тут же отпрянула испугано назад. Но запутавшись ногами в наметенном снегу, чуть не упала на спину. Рука Егора вовремя и цепко схватила Веру за локоть, удерживая на ногах. От этого касания сквозь вату фуфайки, девушку пробил озноб. Широко раскрыв глаза, она смотрела на мужчину перед собой сквозь пелену снега.       – И ты совсем ничего не помнишь? – вдруг спросил он. Тихо, волнительно, но сквозь ревущий ветер Вера расслышала каждый звук.       – Ничегошеньки, – кивнула головой. – Даже звать не знаю как по-настоящему.       – А живешь где?       – В Москве. Меня приютил врач и его жена, которые выходили меня в госпитале, – Вера отвечала коротко, словно была на допросе, боясь сказать лишнее. Но почему-то добавила: – Вот, рассказы пишу, в институте учусь…       – Ты на МТС сегодня была? – по виду Егора Вера не могла определить, злится он, или нет.       – Я.       – Что там делала?       – Просто гуляла.       – Почему убежала?       – Испугалась. Тебя.       Вера заметила, как поднялась грудь мужчины и опустилась от глубокого вдоха. Ничего не сказав, Егор повернулся, и снова пошел вперед, разрезая собой метель. Скоро впереди Вера различила среди прочих дом бабы Таи, по теплому встречающий ее светом керосинки внутри. Набравшись храбрости, Вера догнала немного ушедшего вперед Егора, и хапнув ртом морозного воздуха, спросила:       – Егор, почему ты так не приветлив со мной? Настроен против меня?       Мужчина замер. Когда он медленно развернулся, Вера увидела на его лице что-то вроде отвращения, которое почему-то быстро сменилось теплом.       – Ты ошибаешься.       Большего Вера от него не добилась. Да и не знала, надо ли ей это. Егор возможно что-то хотел добавить, или спросить, или вовсе продолжить путь, но ему помешал женский голос, раздавшийся где-то рядом.       – Егор? Ты ко мне идешь?       Обладательница голоса появилась несколько позже, выйдя из снежной пурги, ближе к ним. Это была высокая, стройная женщина еще молодая, красивая, одетая как и все деревенские бабы. Но даже фуфайка на ней сидела красиво. Это Вера разглядела в темноте, как и то, каким неприветливым взглядом она окинула взглядом саму Веру, и совсем другим – Егора. «Агафья», – сразу поняла она. Невидимая игла ревности больно кольнула где-то внутри, и не дав Егору сказать хоть что-то, Вера заговорила сама:       – Спасибо что проводили. Доброй ночи вам.       И путаясь в занесенной свежим снегом тропинке, чуть не падая, она побрела на свет бабы Таи.