Вера. Надежда. Любовь.

      В тот день с божницы ни с того ни с сего упала та самая венчальная икона бабы Таи. Перекрестившись, баба Тая попросила свою постоялицу поставить ее на место.       – Икона упала – к покойнику. Упаси Господь.       Но он не упас. Уже через пару часов по деревне прокатилась новость – мальчика пятнадцати лет, Алешка, погиб. Перевозил на санях сено, да занесло их, он не удержался, слетел. А дорога была аккурат по краю обрыва. Алешка по нему вниз. Да приложился головой о выпирающий из снега срез камня. Узнали о случившемся, когда гнедая пришла в село без управляющего. По следам саней Алешку нашли быстро. Нелепая и глупая, а самое главное ранняя смерть. Охая и причитая, баба Тая спешно одевшись, ушла в дом погибшего, на помощь. В такие моменты горя все село объединялось воедино – бабы разбирали стряпню для поминок по домам, мужики кто колотил гроб, кто, вооружившись лопатами, побрел сквозь сугробы на гору – там, обрастая молодым лесом, было местное кладбище. Крест, почему-то колотили прямо на улице, возле ворот, под окнами избы покойного. Дубовый, массивный, восьмиконечный. Он должен был простоять ни один десяток лет.       Односельчане сработали оперативно – похоронили Алешку уже на следующий день, не стали ждать третьего дня, как положено, боясь, что опять нагрянет февральская вьюга, и заметет только-только прочищенную дорогу до кладбища и выкопанную могилу. Вера на похороны и поминки не пошла. Постеснялась, хотя баба Тая уверяла, что причин для этого нет.       По местный традициям и обрядам, вечером, после похорон, семья умершего топила баню на всю улицу. И уж в нее баба Тая Веру почти поволокла.       Бани у каждой избы не было. Коренные жители в лучшем случае имели ее одну на всю семью, которая разрасталась порой на шесть изб, в каждой из которой было минимум четыре человека. Поэтому были бани «на улицу» или «на порядок», в зависимости от длины улицы и ее населенности. Так же имелась баня общественная, колхозная – ее топили пару раз в неделю, но обслужить всю деревню она не смогла бы.       Это был первый поход Веры в деревне. До этого момента она омывалась в тазу с теплой водой за печкой, скрытая за занавеской. Время посещения бани было условно распределено между приглашенными. Ранние прибывшие ожидали своей очереди в предбаннике, где раздевались входящие, и одевались выходящие.       Баня топилась по-черному. Старая, низкая, со слегка покосившейся трубой, она стояла рядом с родником, чтобы в случае, когда закончиться холодная вода в огромных баках, было не далеко бежать за пополнением. Одновременно в бани мылось минимум четверо. Делились в основном по возрасту, и по родственным связям, если такие имелись. Поэтому баба Тая зашла мыться раньше, когда внутри были другие старухи. Когда две из них, пыша жаром вышли, их место заняла Вера и еще одна молодая девушка, живущая напротив бабы Таи. Ее живот выступал вперед.       – Мальчишка будет, – заявила баба Тая, разглядев неприкрытый живот девушки, выливая на себя ковш воды, споласкиваясь.       Стыдливо сутулясь и скрещивая коленки, хотя единственным источником света в бане была высоко подвешенная керосинка, отчего перемещаться и мыться приходилось скорее наощупь, да еще так, чтобы не дай Бог зацепиться за покрытые сажей стены, Вера повторяла действия беременной девушки. Взяла таз, налила из котла пару ковшей горячей воды и разбавила холодной. Мыло было принесено с собой, мочало липы здорово драло кожу, очищало. Вера уже домывала волосы, когда баба Тая уходила, о чем предупредила свою гостью.       – Ну я пошла, догоняй.       Баба Тая с оставшейся старушкой вышли, и их место тут же заняли другие. Это была жена старшего брата погибшего парня с трехлетней дочкой, и Агафья. Вера невольно засмотрелась на нее. Агафья в отличие от нее не стеснялась, гордо расправив плечи, подав вперед плотную грудь, метнула взгляд в сторону чужой их общине девушки. «Если бы не низкие потолки, она бы еще и голову задрала», – подумала Вера, опуская взгляд на таз с водой. Женщины между собой тут же заговорили. На повестке дня была, конечно, гибель Алешки. Поохали, а потом заговорили о своем, о бабском.       – А Вы что же, к нам да из самой столицы?       Вера не сразу поняла, что вопрос адресован ей. Завертев головой, она увидела обращенный на нее взгляд Агафьи, в котором она чувствовала скрытую угрозу. Словно, только дай повод, и она накинется, и зубами шею перегрызет. Беременная незаметно смотрела на Веру и Агафью, а четвертую кажется вообще ничего не волновало – она быстрыми движениями натирала мылом тело дочери.       – Ну да. Материалы для книги собираю. Рассказы жителей, – Вера еще сильнее потерла мочалом, отчего кожа буквально загорела огнем.       – Ну и как, много собирать-то осталось?       Вера не знала почему, но она робела перед этой женщиной. Хотя где-то в глубине души понимала, что это Агафья видит в ней угрозу устоявшимся, каким бы то не было отношениям с Егором. Сама же Вера отчаянно ревновала Егора к ней. Хотя видела его два с половиной раза. Просто видела, и сама в Москве имела жениха.       – Не знаю. Как пойдет.       Вера торопливо, почти ледяной водой искупнулась, и вылетела в предбанник. На плохо обтертое тело, она натянула одежду, под взгляды других ожидающих своей очереди женщин, и бросилась по знакомой дороге домой. Уже перед сном, прежде чем уйти на кровать, она решилась задать бабе Тае вопрос.       – Неужто Агафья не хочет замуж за Егора?       – Хочет конечно! Как ей не хотеть! Кто бы туда ее еще позвал, – хмыкнула баба Тая, откидывая одеяло на своем топчане.       – Ну понятно Егор ее не зовет, жену покойную любит. Ну Агафья-то баба. Понесла бы от него. Он порядочный вроде. Так и женился бы.       – Да она бы с радостью давно бы так и сделала, – баба Тая забралась на топчан, уложилась и укрылась одеялом. – Да только не может она забеременеть-то.       Вера выжидающе, не говоря ни слова смотрела на хозяйку, не уходя на свою половину избы. Та поняла, что от нее ждут пояснений.       – Я же тебе говорила, что Агафья гулящая была по молодости, даже после того как замуж вышла и сына родила. В деревне и до войны, да и сейчас делают подпольные аборты, а уж в войну-то и подавно. Лишний рот ведь. Вызывали и преждевременные роды, кто сразу, вовремя не позаботился, и закапывали только что родившихся детей. Кто даже прям на огородах. Так что и до войны, и во время, и сейчас большое количество здоровых баб умирает от абортов. Агафья после такого не умерла. Но родить больше не может. А могла бы – давно Егора к себе привязала.       Услышав то, что хотела, Вера все же ушла в переднюю.       Вера по клочкам, медленно, но верно, словно лоскутное одеяло, шила свою будущую книгу, записывая все то, что успела увидеть, услышать, узнать. Одним из мест, откуда она черпала информацию, стал колодец, из которого жители улицы таскали воду для питья и использования в хозяйстве. А вода здесь была не в сравнение с московской. Вкусная, даже будто сладкая. Поначалу Вера ей напиться не могла – по ковшу за раз выпивала. А потом начала сама за ней ходить, повесив на плечи коромысло. Ходить было не близко, но оно того стоило. Баба Тая отметила, что она ловко обращается с коромыслом, даже воду не расплескивает по дороге.       – Ты в Москве-то своей тоже носишь, я не пойму?       Колодец. Он был точкой сбора не только хозяек, которые приходили за водой и обменивались последними новостями, смеялись, ругались, выясняли отношения. В свободное от работы в колхозе или учебы время, здесь собирались и мужики, и дети. Здесь Вера познакомилась с тетей Нюрой. Это была женщина сорока пяти лет, родившая десятерых детей, мать девяти выживших. Старший сын был участником войны, а младшая только пару месяцев назад как родилась. Она с семьей жила по другую сторону колодца от дома бабы Таи, и была рада встречам с Верой, с удовольствием рассказывая истории, пока они крутили барабан колодца, доставая из его глубины полное ведро воды на цепи. Нюра была рада видеть и говорить хоть с кем-то. Имея девятерых детей время на беседы только и было пока крутился этот самый барабан. Старшего сына только год назад демобилизовали, еще двое сыновей уехали из отчего дома в Сибирь, работать на стройки, прекрасно понимая, что ловить здесь, в деревне, нечего. Старшая из дочерей осенью вышла замуж, и ушла в дом мужа, сейчас ждала ребенка. А остальные дети до сих пор были при ней, Нюре. – Еще у меня один сынок был, Коленька, – говорила она. – Родила я его как война началась. Муж-то на фронт ушел, ребятишек полная изба от мала до велика. Мы со старшими в колхозе работали, да у себя еще по хозяйству надо было успевать управляться. Его, Коленьку-то, оставляла на младших. А голод! Младшим-то не объяснишь, когда живот от него сводит. Ну оставишь им каши по ложке, хлебу, чтобы и его покормили, а они сами все съедали, ему пустую марлечку, без мякиша сунут. Умер он у нас, и до года не дожил. Помню, иду в войну по полю убранному, колоски, зернышки собирать – кашу какую сварить ребятишкам, или еще что. И боишься, не дай Бог тебя поймают – тут же арестовывали. Самое сложное, тяжелое в войну было перетерпеть голод. Ведь все шло на фронт. Но мы не жаловались. Ведь главное, чтобы войны не было. Вставали рано, часа в четыре, да и сейчас так же. Готовили завтрак в печи из того что было. А уж к восьми на работе надо было быть. По началу картошку чугун наваришь, а потом и очистки в ход шли. Бывало и липовые листочки собирали, в чугун, парили, да лепешки делали. Эти лепешки были на вкус как коровий навоз, а деваться-то некуда, и их ели. Из лебеды тоже делали. Ходили и конёвник собирали – конский щавель значится. По лету в лес ходили по грибы да ягоды. Мальчишки заготавливали дрова из валежника, мелких сухостойных деревьев, пеньков. Рубить-то деревья было нельзя. Я вот всё думаю, что только благодаря детям мы и пережили эту войну. Работали все. За солью ходили на станцию – по прямой километров тридцать пять, – Вера подумала о той станции, на которую приехал ее поезд, и выпучила глаза – она на машине казалось ехала бесконечно, а это пешком! – Мальчишки значиться в лесу, а дочь старшую Тоню, помню снаряжу, да с бабами отправлю. И она ведь тащила столько же, сколько бабы взрослые несли. Придет, голодная, уставшая, ноги в кровь стерты… И МТС тогда не было, всю технику что и была на фронт отдали. Пахать землю нечем было. Кони, да и их на село осталось десять тогда. Так что в войну запрягали и быков, и даже дойных коров. Бывало, что и люди сами пахали… Как мы ждали, когда эта война проклятая кончится! Как плакали, когда сказали – всё, Победа! А потом начали ждать скорейшего возвращения своих воинов с фронта. Эта война принесла народу много горя, разруху да массовые похоронки. Коленька был единственной потерей моей в войну. Муж вернулся, контузило немного, но живой главное. И сынок вернулся вот. До Тихого океану дошел, до Японии доплыл, и живым домой вернулся.       Но сегодня у колодца не было никого. Это настораживало Веру. Она осмотрелась по сторонам. А народ-то как раз в селе был, даже на удивление много. И все они шли в одну сторону, кто-то даже вприпрыжку. Не набирая воды, с пустыми ведрами, не совладав с любопытством, Вера вошла в толпу, и гонимая ей, пошла в сторону берега реки. Там развернулось настоящее ледовое побоище, достойное Александра Невского.       Про кулачные бои Вере рассказывала еще баба Тая, но своими глазами их она видела впервые. Массовые драки были делом привычным и регулярным: проходили они между деревнями, или между краями одной и той же деревни, благо размер деревни позволял. Обе стороны по той или иной причине не любили друг друга. Драки эти никто не останавливал, хотя и поводов для них больно не было. Но иногда он был в том, что парень начинал ухаживать за девушкой из другой деревни, или не того конца, представителем которой являлся. Возраст принимавших участие в массовых драках был аж до 40-50 лет. Вот и сейчас две стороны летели друг на друга с разных берегов, сталкиваясь на толстом льду реки. Зеваки стояли на обеих сторонах. Среди дерущихся были и инвалиды, участники войны: кто без ног, кто без рук, с контузиями и ранениями. Безногие были с костылями, с самодельными деревянными протезами, которые они в ходе драки так и норовили потерять. Вера поспрашивала рядом стоящих наблюдателей, в чем причина столкновения. Но все только пожимали плечами. Причина для кулачного боя не была обязательным условием.       – Ты не найдешь причину, – словно подтвердил ее мысли голос за спиной.       Вздрогнув, Вера развернулась. Перед ней стоял Егор. Во рту моментально стало сухо, и девушка безнадежно посмотрела на свои пустые ведра, жалея, что не набрала воды.       – Пойдем, провожу, а то баба с пустыми ведрами плохой знак.       Он взял ведра и коромысло Веры, и не дожидаясь ее двинулся назад от толпы и боя. Ошеломленной Вере пришлось его догонять.       – Ты приметам у бабы Таи чтоль заразился?       Егор хмыкнул, уголки губ дрогнули в подобии улыбки, но виду не показал. И молча пошел дальше. Эти странные встречи с ним, на каждой из которой Егор был разным человеком, выводили Веру из равновесия. Они молча поднимались по дороге в сторону колодца, идя рядом друг с другом.       – А ты не участвуешь? – первой заговорила Вера уже у колодца, глядя как ловко мужчина управляется с барабаном.       – Я за войну навоевался и надрался, – не поднимая на нее глаз, ответил Егор, переливая воду в ведро. – Я до сих пор чувствую запах пороховой гари…       Подцепив коромыслом полные ведра воды, Егор неторопливо пошел в сторону дома бабы Таи. Вера все шла рядом. И в молчании, которое окружало их, было больше слов, чем если бы они говорили. Вера чувствовала, что между ними сейчас словно ломалась невидимая стена, и словами они оба боялись нарушить этот зыбкий процесс. Идя рядом, разделенные только плавно покачивающимся на коромысле ведром, они не заметили, как за ними исподтишка наблюдает пара красивых женских глаз.