Вера. Надежда. Любовь.

      Прежде чем уйти с собрания, Вера протиснулась к Дрожжинову, и буквально поймала его за рукав.       – Меня Тарас Михайлович звал на завод, в гости. Не могли бы Вы мне помочь туда добраться?       – Я завтра тёс в райцентр повезу, – председатель даже не успел рот открыть, как голос Егора раздался совсем рядом. – Мог бы…       – Вот и добро, – моментально согласился Анатолий Львович, у которого и без Веры забот было невпроворот. – Начальника твоего предупрежу, договорюсь. Тёс сдашь, и в распоряжении журналистки поступишь. Уж к ночи-то вернетесь, думаю…       Вера на то и рассчитывала: до ночи вернуться, и чтобы вез ее непременно Егор. Если бы он не вызвался сам, она бы непременно попросила об этом председателя.       А наутро началась война. Причем с бабой Таей. Увидев, что ее гостья нарядилась в свои вещи – пальто, шляпку, и сапожки, – старушка встала в позу.       – Не пущу! – мотала она головой, подбоченившись встав в дверях. – Чтоб ты опять все себе отморозила? Нету уж! Ишь ты, выдумала! В холодной кабине трястись!       – Баба Тая, миленькая, – кружилась тем временем вокруг нее Вера, заламывая руки. – Ну как Вы себе представляете я явлюсь, московская журналистка, в фуфайке да валенках! Не примут всерьез-то!       – Ой, слез-то! – баба Тая сегодня была прямо-таки в боевом настроении. – Не примут – их проблемы! А замерзнуть я тебе не позволю. Давай, не трать время. Переодевайся.       – Да не буду я! – Вера тоже была непреклонна.       – Так и скажи, что для Егора причипурилась, и не морочь мне голову!       Вера вспыхнула. Раскрыв рот, она смотрела на старушку перед собой, и не могла выдавить из себя и слова.       – Да с чего Вы решили-то? – наконец, потупила она глаза, чувствуя, как щеки заливает багрянец.       – Да не первый год на свете-то живу. Думаешь, не заметила, как глядите друг на друга украдкой, да встреч «случайных» ищите, как дети малые?       Задыхаясь от возмущения, и молчаливо пыхтя, Вера отвернулась от пронзительного взгляда хозяйки. Да так резко, что стукнулась локтем о косяк. Зашипев, она потерла ушибленное место.       – Вот, – вскинула указательный палец вверх баба Тая. – Девка локоть ушибла – милый вспоминает. Даже думать не надо, какой именно.       Вера не знала, куда себя деть, и готова была провалиться сквозь землю.       – Ладно, – смилостивилась грозная сегодня баба Тая, сходя с высокого порога. – Морозы нынче спали немного, помягче на улице-то стало. Шали вот эти две возьмешь с собой. Одну на плечи в машине накинешь, второй ноги закутаешь. Думаю, даже Егору ты окоченелая не нужна будешь.       Вера невольно прыснула, с трудом сдерживая улыбку и смех. И не сдержавшись, обняла старушку. Дверь резко распахнулась и согнувшись, преодолевая низкий дверной проем, в избу зашел Егор. На его лице, покрытом бородой, блуждала растерянность в совокупности с улыбкой.       – Вот и он, – кивнула на него головой баба Тая.       – Здоровы были, – поздоровался Егор. – Ну я тёс погрузил, можем ехать.       – Шали, а ну-ка шали возьми! – крикнула баба Тая, видя, как Вера без оглядки ринулась следом за Егором.       Баба Тая зря волновалась. Открыв кабину, Вера увидела, что на сиденье было постелено толстое одеяло.       – А то холодно, чтобы ты не замерзла, – пояснил Егор, заметив вопросительный взгляд девушки.       Сердце в груди невольно екнуло, улыбка тронула губы.       – Спасибо, – поблагодарила Вера, забираясь внутрь.       Еще до конца не рассвело, как грузовик Егора миновал храм из рыжего кирпича, расположенный на пригорке, почти напротив школы. Церковь, как и положено, располагалась так, что она, или как минимум шпиль с слегка покосившимся крестом на конце колокольни, были видны со всех концов раскинувшегося на десяток километров села. Среди окружающих ее темных лип, виднелись окна с решетками, и они были изнутри заколочены досками. Это была не простая деревенская церквушка, а самый настоящий храм, построенный в стиле классицизма. Основу храма составлял двухсветный четверик, покрытый сферическим куполом, с прямоугольной апсидой и выступающими к северу и югу пристройками, отмеченными четырехколонными портиками с треугольными фронтонами. Здесь же была трехъярусная четвериковая колокольня, увенчанная длинным шпилем, а окна трапезной отмечались килевидными архивольтами-кокошниками. Несмотря на забвение, на фасаде еще отчетливо виднелись фрески, изображающие апостолов и архангелов – невидимых хранителей дома Божьего.       – Красивая церковь у вас, – сказала вслух Вера, когда церковь уже скрылась из виду.       – Храму уже больше ста лет, помещицей местной был построен, – пустился в рассказ Егор, не отвлекая взгляда от дороги. – А за лет десять до революции на пожертвования князя была построена новая колокольня и трапезная. Даже у коммунистов не хватило духу разрушить эту красоту. Он долго продержался по сравнению с другими церквями в округе. Храм закрыли уже на моей памяти, в 1932 году и переоборудовали под овощесклад. Но это не мешает старикам верить.       – А как же крестины? Отпевания?       – Для исполнения обрядов приглашают батюшку из соседнего села. Старшие поколения еще продолжают отмечать религиозные праздники, хранят знания о традициях, у нас же, детей, нового поколения, этих знаний нет. Кое-что помню из детства еще, но плохо, память стирается… А люди старшего поколения продолжают носить крестики, особенно бабы, читают на ночь молитвы. И детей тайком по-прежнему крестят.       – А ты? Ты веришь в Бога? – с придыханием, замерев в ожидании ответа, спросила Вера.       Егор как-то странно посмотрел на нее, повернув голову, и медлил с ответом.       – Теперь верю.       Егор снова погрузился в молчание, и Вера чувствовала себя виновницей этого, закутывая начинающие стыть ноги в шаль.       – Мы сейчас в село одно заедем ненадолго, – словно предупредил Егор спустя пятнадцать минут тишины, сворачивая с главной дороги на более узкую.       Вера молча кивнула, боясь проронить хоть слово. Скоро деревья расступились, и перед ее взором раскинулось небольшое по сравнению с «Властью труда» колхозное селение. Но от его вида почему-то у Веры закончилось дыхание. Она отчетливо видела это место в зелени, в летнем наряде, не смотря на занесенные снегом дома, сгруженные сугробы возле дороги. Ехали они неспешно, что Вера успевала рассматривать все дома, которые она словно уже когда-то видела. Даже предугадывала какой дом будет следующим. Она закрыла глаза и прислушалась к ощущениям внутри себя. Ее трясло, сердце стучало как безумное, в голове перед глазами мелькали яркие вспышки. Никаких картинок, просто вспышки. Эти красные, белые пятна она помнила – они были частыми гостями в первые месяцы после того, как она очнулась в госпитале. Вера не заметила, как они остановились. А открыв глаза, чуть не закричала.       Дом, перед которым остановилась машина, заставил ее заплакать. Она не могла дать этому объяснение, но горячие слезы стекали по озябшим щекам. Путаясь ногами в шали, Вера выбралась из кабины, и как вкопанная встала на тропинке перед домом, ничем не отличающимся от других. Даже более ветхий по сравнению с соседними. Словно украшением служили могучие, одинаковые размеров ели перед окнами. Егор встал рядом, тревожно смотря на нее. Голова Веры голова была разорваться. Внутри нее словно стучали набатом, и эти вспышки не прекращались.       – Кто живет в этом доме? – хрипло спросила Вера, зажимая виски руками.       – Не знаю, кто-то занял его, – еле слышно откликнулся он, замечая движения внутри него, и лай собаки за воротами.       – Кто жил раньше в этом доме?       Веру атаковал необъяснимый, мучительный приступ тяжёлой тревоги, сопровождаемый беспричинным страхом. Участился пульс, кружилась голова, с ног сбивала внутренняя дрожь, она рывками хватала воздух, ощущая его нехватку. Егор не мог не заметить это состояние девушки. Не на шутку испугавшись, он схватил ее в объятия, буквально поглощая ее своим могучим телом, прижал к себе, заставляя уткнуться лицом в его грудь. Словно прятал ее от окружающей среды, и окружающую среду от нее. Запах бензина, которым был пропитан тулуп Егора, успокаивал, в совокупности с поглаживающими движениями по спине. Дыхание и пульс восстановились, но на Веру навалилась такая усталость, что она не могла открыть глаза. А может, просто боялась. Егор помог ей забраться в кабину, усадил, укутал шалями бабы Таи, и уже на полном ходу, немедля, вернулся на большую дорогу.       Сонливо открыла глаза Вера только когда была убеждена, что они подъезжали к Возрождению. Ни она, ни Егор не проронили больше ни слова. Вера не знала, что с ней случилось там, то точно знала, что это был приступ паники, про который рассказывал как-то Юрий Леонидович. Сейчас от него не осталось ни следа, не считая неприятных, стыдливых воспоминаний, и Вера решила забыть о произошедшем. Ей просто было необходимо взять себя в руки. Силясь придать лицу будничное выражение, даже подобие улыбки, она посмотрела на Егора, которого она, видимо не на шутку испугала. Он с минуту размышлял, стоит ли верить этой улыбке, и видимо все-таки поверил, судя то тому, как нахмуренные брови все же разошлись, разглаживая лоб от морщин.       – Тебе на завод? – спросил он.       – Нет, наверное, давай сначала к Тарасу Михайловичу. Он же обещал мне там экскурсию.       – Я тебя оставлю, а сам поеду тёс сдавать. Разгружусь – найду тебя. Тебе легче?       – Все хорошо. Не знаю, что это было.       Егор высадил ее у крыльца райисполкома, и немедля поехал дальше. Вера не пошла сразу в здание, а осмотрелась по сторонам. На той стороне площади, раскинувшейся под окнами райисполкома, виднелся газетный киоск, к нему она и взяла направление. Купила сразу четыре журнала: «Пионер» – последний выпуск и старый, не проданный, «Мурзилку» и «Костер». Марусе. И только после этого, свернув их в трубочку, зашагала в сторону райисполкома.       Встретили ее настороженно. Но сочетание слов «журналистка» и «Москва» делали чудеса. Ее незамедлительно проводили к Тарасу Михайловичу. Встретил этот добрый мужчина ее радушно, даже обнял за плечи.       – Я смотрю, тебе понравилось в наших краях! Думал уж грешным делом, что ты уже уехала, не попрощавшись, а ты все здесь, да как мне кажется, и уезжать не торопишься, – секретарь был очень внимателен. – Вот, и похорошела как на свежем воздухе. Щеки румяные, глаза блестят… Как дела? Не обижают тебя? Как работа продвигается?       – Хорошо, я много материала собрала. Вот решила принять Ваше предложение по поводу экскурсии на заводе. Думаю, включу историю о нем в сборник.       Задумка Тарасу Михайловичу пришлась по душе, судя по растянувшимся в широкой улыбке губах.       – Вот это вот правильно! Вот это вот хорошо! Сейчас же поедем!       – Тарас Михайлович…       – Да?       – Можно мне позвонить? – нерешительно кивнула в сторону телефона на столе Вера. – Юрию Леонидовичу…       Тарас Михайлович хмыкнул в густые усы, и поднял трубку.       Когда Вера в трубке услышала знакомый голос Юрия Леонидовича, тоска по Клюшникам нахлынула на нее непрошенными слезами:       – Юрий Леонидович, это я!       – Верочка? Как ты там?       – Хорошо, вот от Тараса Михайловича звоню, приехала завод посмотреть. Как вы там? Как Серафима Андреевна? Вы как? Почему Вы дома средь бела дня? Опять ноги?       – Да Бог с ними, с моими ногами! Говори как ты!       – Я хорошо, удивительно хорошо, – призналась Вера, решив умолчать о приступе, произошедшем с ней всего час назад. – Я как будто дома здесь. Я очень по вам соскучилась, но уезжать отсюда не хочу…       – Ты ничего не вспомнила? – аккуратно раздался вопрос на том конце провода.       – Нет.       – Здесь этот, Роберт твой обзвонился, – откашлялся Юрий Леонидович. – Все спрашивает, где ты и когда вернешься.       – Я не хочу возвращаться. К нему… – добавила Вера, понизив голос. – Даже говорить с ним не хочу…       В трубке послышались какие-то помехи, шорох, и Вера подумала, что их, наверное, разъединили, но вдруг трубка заговорила голосом Серафимы Андреевны.       – Верочка!       – Серафима Андреевна, миленькая!       – Вера, почему ты не хочешь говорить с Робертом?       Воодушевление, которое постигло ее, когда она услышала голос своей приемной мамы, вдруг с одним невинным вопросом сошло с Веры. Она молчала, не зная, что сказать.       – Вера, – вкрадчиво протрещала трубка голосом женщины, – Вера, ты что, влюбилась?       Вера закрыла ладонью глаза, и тяжело вздохнула.       – Влюбилась… – уже не спрашивала, утверждала Серафима Андреевна.       – Да… – пискнула в трубку Вера, после чего в трубке все же раздались гудки. Их разъединили.       Повесив трубку на рычаг, и смахнув с лица слезы, Вера вышла из кабинета, под дверьми которого застегивал последнюю пуговицу на тулупе Тарас Михайлович.       – Поехали?       – Меня же Егор искать будет! – опомнилась Вера. – Шофер, который меня привез…       – Не переживай. Приедет, ему скажут, где тебя искать.       Уже знакомая «Эмка» отвезла их к зданию заводоуправления, так же знакомому Вере. Директор завода был не так рад гостье, и возиться с ней явно не собирался. Но хмурый взгляд секретаря райисполкома сделал свое дело. Он вызвал заведующую музеем завода, статную пожилую женщину, расположенного прямо здесь, в здании заводоуправления, и поручил ее сопровождать гостью на производстве, а потом и в музее. Тамара Максимовна была идеальным проводником. Она знала всю историю завода с момента основания еще при Екатерине II, и знаниями своими охотно делилась с гостьей. Оказывается, вход в музей для не заводчан ограничен, но для Веры будет сделано исключение по личному ходатайству Тараса Михайловича. По дороге к цехам, где можно было воочию увидеть работу мастеров и поговорить с ними, Тамара Максимовна рассказала гостье о перестройке работы завода после революции и с началом войны, о чем уже кратко рассказывал ей в первый день приезда сам Тарас Михайлович.       – Только за два военных года завод премировали 10 раз. В 1943 году наши специалисты были удостоены Сталинской премии, а в 1945 году на предприятие пришел орден Трудового Красного Знамени. На нашем предприятии до войны изготавливали только высокохудожественные изделия из стекла и хрусталя. В 1941 году завод перепрофилировали на продукцию для нужд фронта — оптику, – рассказывала Тамара Максимовна. – Эвакуированные предприятия первоначально здесь не прижились. Имеющиеся печи оказались непригодны для варки оптического стекла. К тому же ежедневно для бесперебойной работы завода необходимо было 500 кубометров дров. Их заготовка вызывала большие сложности. Непросто выстраивались и межличностные отношения. На заводе оказались директора нескольких предприятий, главные инженеры, специалисты. Не всегда, конечно, находили общее решение каких-то вопросов. Кто-то требовал первоочередности одних задач, кто-то — других. Но хочешь-не хочешь, пришлось подлаживаться друг под друга. Уже к весне 1942 года с нашего завода на фронт ушли первые стекла и призмы. Благодаря слаженной работе коренных жителей, мастеров, сохранивших вековые стекольные традиции, и высококлассных приезжих специалистов, на заводе был разработан новый метод изготовления прессованных заготовок. Он позволил сократить энерго- и трудоемкость, а также втрое ускорить сам процесс. Но даже в военное лихолетье традиционное производство на заводе не было забыто — стеклодувы делали елочные игрушки — стеклянные бусы и шары. А сейчас, уже после Победы — подарочные вазы для Верховного главнокомандующего.       Далее рассказ продолжали рабочие, мастера, с которыми знакомила Веру экскурсовод:       – Постепенно наладили и заготовку дров, — вспоминал труженик тыла Андрей Смирнов, совсем еще молодой парень. – Я пришел на завод в 1942 году еще подростком. Помню, привезли локомобиль большой, потом динамку, все. Организовали походную электростанцию. Мне поставили несколько людей — молодых, здоровых. Лес как раз наваляли этими же электропилами. Все ведь под напряжением. Перчатки резиновые такие, на ногах тоже резиновую обувь надевали в случае чего. На заготовку и доставку дров были мобилизованы все заводчане. Работали в любую погоду. Иногда ночевали прямо в лесу, у костров. Порой на дрова шли сараи. Однажды пришлось разобрать и церковь. За работу по три месяца не получали зарплату. К работе на заводе в войну подключали практически все местное население.       – Даже заводской столовой приходилось работать по жесткому графику, – позже рассказывала работница столовой Дарья Васильевна. – По часам. Например, цех такой-то — в 10 часов, в 11 часов — идет другой цех. Я обслуживала там ИТРовцев — первое, второе и чай. Кашу варили. Конечно, котлет не было — щи, суп. Голодно, конечно, но и так слава Богу.       Вере разрешили посмотреть одним глазком цеха, не имеющие отношения к оборонке. Только те, что изготавливали посуду, вазы, плафоны. В цехах было жарко. По лицам мастеров-стеклодувов стекали струйки пота, а по полам цехов (под деревянными настилами) текли ручейки плавиковой кислоты. До рабочей площадки стекловаренной печи стояли полки с готовой продукцией. Это были бутылки и бутыли, кувшины, вазочки пёстрые и монохромные, толстые и вытянутые, фужеры… Стекло медленно остывало. А впереди манило окно стекловаренной печи.       Глаза у Веры разбегались – она не знала, на что смотреть, с кем поговорить, ведь поговорить хотелось с каждым, записать каждое услышанное слово. Но это было невозможно. Выйдя из душных цехов, в сопровождении с Тамарой Максимовной они направились обратно в здание заводоуправления, где их ждал музей.       – Наш музей – старинный на всей территории России, а теперь и Союза, – уже по дороге начала экскурсию Тамара Максимовна. – По ценности и полноте собрания музей стекла и хрусталя уникален и не имеет себе равного в России. Он может сравниться с европейскими коллекциями Богемии и Франции. За время существования завода и музея набралось большое число «экспонатов» как собственного производства, так и лучших европейских образцов. На протяжении ХIХ века наш завод участвовал во всех внутрироссийских выставках, начиная с первой в 1829 году, на которой был награждён большой золотой медалью. Участие и победы в выставках давали право изображать Государственный Российский Герб на заводских марках. Так что князья, представляющие завод на выставках за границей, возвращались не с пустыми руками, и пополняли экспозицию музея.       Не успели женщины зайти в здание заводоуправления, как их встретил встревоженная молодая девушка, сидящая на входе и дающая пропуска.       – Тамара Максимовна, там мужик какой-то с бородой. Говорит, что он с журналисткой, – она кивнула головой в сторону Веры. – Рвет и мечет, что я его не впускаю.       Тамара Максимовна заинтересованно посмотрела на Веру, вскинув брови.       – Да, это Егор, он правда со мной, – подтвердила Вера, уже намереваясь пойти к нему, с просьбой подождать ее. Навряд ли его впустят в музей.       – Пропусти, – вдруг властно сказала Тамара Максимовна. – Тарас Михайлович что-то такое говорил. Сейчас в столовой рабочие обедают, так что сначала посмотрим музей, а потом и вас покормим.       Егор совсем не тушевался, судя по его решительному лицу. И не пропусти его девчушка, прошел бы не спрашивая, не смотря на серьезность предприятия (всё-таки оборонное). Но увидев Веру, черты лица смягчились, и он расслабился.       – Нас в музей поведут, – шепнула ему Вера, следуя след в след за экскурсоводом.       Вот где по-настоящему разбежались глаза у Веры, и даже непоколебимого Егора. Музей занимал практически весь третий этаж, и на обозрение была выставлена только треть имеющихся экспонатов, потому что выставить все просто не хватало места. В витринах музея были представлены изделия, выполненные в самых разнообразных техниках: стекло голубое, зелёное, синее, розовое, сиреневое, молочно-белое и бесцветное, хрусталь, кистевая роспись красками, золотом и серебром, эмаль, химическое матирование, пескоструйная обработка, гравировка и алмазная грань, венецианская нить, имитация под драгоценные камни, различные полировки. Здесь хранились бесценные реликвии безвестных местных умельцев и не только. Вера как ребенок металась от одной витрины к другой, охая и ахая, любуясь тонкой работой, и все время дергала за рукав Егора, таская за собой. Но он не сопротивлялся. Он прилюдно не демонстрировал эмоций, но по блеску глаз было заметно, что он тоже восхищен.       Тамара Максимовна монотонным голосов, стоя за спинами посетителей рассказывала о целых династиях выдающихся стекольщиков, которые вырастил завод. Их работы уникальны, повторить их было невозможно, как нельзя повторить шедевры живописи. Упомянула экскурсовод и о выдающимся мастере гравировки, который пришел работать на завод мальчиком после 2-х классного обучения в сельском училище. Богата была местная земля талантливыми людьми.       Егору Веру пришлось из музея уводить практически силком после полуторачасового блуждания между витринами. Возле «стакана с мухой» (внутри стен стакана была запаяна настоящая муха), которому было около 100 лет, она простояла без малого 20 минут. После, как и было обещано, Тамара Максимовна проводила их в столовую, дала там указания персоналу накормить, и простилась.       Голодные, они быстро расправились с обедом, и тоскливо посмотрели друг на друга. Надо было возвращаться, а каждый из них хотел хоть еще немного продлить этот день, проведенный вместе. Всю обратную дорогу они молчали, уставшие за день. Плотный обед сморил Веру, и, склонив голову на плечо Егора, она немного задремала. Когда показались первые крыши, и храм на пригорке знакомой деревни, она очнулась, и неловко отодвинулась от Егора. Уже стемнело. Каких-то десять минут и тьма накроет эти улицы.       – Ты на МТС потом погонишь? – вдруг спросила Вера.       – Да, тебя отвезу, а потом машину.       – Давай сразу на МТС. Оттуда вместе пешком придем, – не глядя на водителя предложила она, всеми силами пытаясь растянуть и не дать закончится этому дню.       Егор ничего не ответил, лишь молча свернул с дороги, не доезжая дома бабы Таи. Пока Егор сдавал машину и отмечался в диспетчерской, Вера получше рассмотрела МТС, нежели в первый свой визит сюда. Длинный навес тянулся вдоль низкой изгороди, а машины, выстроенные как на параде, стояли под ним. Строились мастерские, которые будут хорошо оборудованные, в них поставят новые станки, устроят специальные площадки для обкатки и проверки агрегатов. Нефтебаза с цистернами, установленными на каменных фундаментах, была тоже здесь, чуть дальше от строящихся мастерских. Не смотря на позднее время, на МТС стоял металлический гул, доносящийся из мастерских.       – Ну что, пошли? – Егор почти прибежал к ней.       Шли снова молча. Вера все думала, какой смысл был ехать в МТС, чтобы снова молчать. Но смысл был. Они шли порознь, сохраняя дистанцию, но тем не менее рядом, то и дело касаясь рукавами друг друга. До дома бабы Таи они дошли удивительно быстро, подгоняемые крепнувшим морозом. Переложив шали бабы Таи на одну руку, Вера достала из сумочки журналы, и протянула их Егору.       – Марусе передай.       Не сумев скрыть улыбку, он принял их.       – Да, любит она читать, не оторвешь.       – Разве же это плохо? – Вера от холода втянула шею в плечи, стараясь спрятать нос в воротнике пальто. Выходило плохо.       – Надо было все-таки отвезти тебя, вон, нос-то совсем холодный, – неожиданно не только для Веры, но и для себя, Егор протянул руку вперед, и дотронулся до ее красного носа.       Это было их первое касание. Не вот что «первое», но первое такое. Интимное. Особенное. Когда Егор понял, что перешел ту невидимую черту, что сделал, он не одернул руку. Вместо этого он, дрожащими, но не от холода, пальцами, едва касаясь, скользнул по щеке не дышащей девушки. Завороженно глядя в глаза друг друга, Вера откликнулась на это касание. Потерлась о грубую, мозолистую мужскую ладонь, и от неги, словно кошка, закрыла глаза.       Только она закрыла их, как вспышки, такие же, что атаковали ее утром, снова замелькали в голове. Пульс снова участился, а дыхание начало сбиваться. Распахнув глаза, Вера, прижимая к груди шали, кинулась к дому бабы Таи, даже забыв попрощаться с Егором.       Словно стыдливая девчонка она сбежала, испугавшись одного касания, которое значило для них обоих слишком многое.