Вера. Надежда. Любовь.

      Поездка в город утомила Веру. А мысли о Егоре, вперемешку со вспышками перед глазами, которые не покидали ее голову до самого утра, просто измотали. Сон пришел только под утро. Но проспать долго Вере не пришлось – она была разбужена гомоном женских, даже девичьих голосов за стенкой, в задней. Сонливо потирая глаза, закутавшись в шаль, Вера выглянула из дверного проема. За столом сидела баба Тая, а вокруг нее стояли три девушки – молодые, красивые, раскрасневшиеся то ли с мороза, то ли от споров.       – ..Да и гостья у меня… – услышала Вера окончание фразы.       – А что я? – подала голос до сих пор не замеченная Вера. – Чем-то мешаю?       Четыре пары глаз одновременно устремились на нее. Девушки рассматривали ее с нескрываемым любопытством. Вера уже привыкла к таким взглядам – все село знало, что у бабы Таи живет столичная журналистка, некоторые умышленно под тем или иным предлогом приходили в дом, чтобы посмотреть на диковинного зверька, а некоторым удавалось увидеть ее вот так, случайно.       – Так что случилось то? – прервала разглядывание самой себя Вера, по-прежнему стоя в дверях, облокотившись на косяк плечом.       – Да вот девицы уговаривают пустить их сегодня на вечёрки, – с выдохом сообщила баба Тая. По ее реакции было не понятно, рада она этому обстоятельству, или не очень.       Вера о вечёрках конечно уже слышала, из уст той же бабы Таи. Или «веселый вечер». Но вечёрки были короче, и использовались в названии чаще. Это был такой обычай в селе. Незамужние девушки по очереди договаривались с одинокой старухой и организовывали у нее в избе вечер с песнями и танцами – это если зимой. Иногда пляски разбавляли делом – при лучинах, когда еще не было электричества, шили, вязали, вышивали, новостями делились, и все это под песни. Летом было проще – собирались после работ на берегу реки, или какой поляне неподалеку. Да под балалайку или гармонь возле костра пели и танцевали, сняв чирки, чтобы не порвались, прямо босиком.       – Бабулечка Таюшенька, – защебетала одна из девиц, самая бойкая и видимо, организатор сегодняшнего вечера. – Да мы знали, и договорились с тетей Мотей, но к ней сын с ребятишками приехал, а на вечёрки уж мы всех созвали. Отменять как-то негоже…       – Вон если гостья моя не против – Бог с вами, уступлю избу, – вдруг выдала баба Тая.       – Я? – удивилась Вера, ткнув себя пальцем в грудь. – А как я против-то могу быть, дом-то Ваш!       – Значит, не против? – тут же поймала ее за язык организаторша.       – Нет, я…       – Вот и ладно! – хлопнула в ладоши девушка, тут же накидывая на голову шаль. – Баба Тая, ну до вечера тогда! А Вам, – она кивнула головой в сторону Веры, – может тоже интересно будет. Напишите про нас в своей книжке.       Вера вообще ничего понять не успела. Моргнуть не успела, как дверь уже захлопнулась, скрывая за собой шумных и деятельных девушек.       – И что это было? – в удивлении смотрела на деревянное полотно двери Вера, часто хлопая ресницами.       – Мо́лодежь! – развела руками баба Тая поднимаясь на ноги.       Насколько спланированным и важным для собирающихся было мероприятие, Вера начала понимать только вечером, когда за окном была непроглядная тьма, и в дом бабы Таи, пришли те три девушки, которые были утром, да не одни, а в сопровождении с щербатым уже не молодым гармонистом, музыкальный инструмент которого то и дело подавал звук и от каждого движения своего хозяина. Девушек было не узнать – цветастые платки, нарядные платья.       Гармонист, видимо, был самым опытным в деле организации вечёрок.       – Половики собери с пола, плясать начнут, они мешаться будут, – командовал он девицам. – Скамейки ставь плотнее. Про воду не забудь! Поставь ведро в сенях и здесь, в чулане у печи. А лучше два! Про ковш не забудьте!..       Вера с удивлением и восхищением смотрела за творившимся в избе, и невольно становилась участником: помогала девушкам расставлять скамейки возле стен и заранее приготовленные табуретки. Но кто захочет сидеть, если есть бойкий гармонист, который обеспечит музыкальное сопровождение?       Баба Тая подоила Рыженку, прибрала молоко, и взяв один бидон, начала собираться.       – Куда это Вы? – Вера даже немного испугалась оставаться среди незнакомой молодежи одна.       – Негоже мне здесь, старухе, среди молодежи, – пожала она плечами. – А ты за главную, хозяйку остаешься. До Ульяны пойду, молока им снесу, да и заночую у них. А можа ночью и приду.       Вера, растерянно глядя на бабу Таю, почесала губы, чувствуя себя в какой-то степени виновной. Словно выгнала хозяйку. Но та почему-то улыбалась одними глазами.       – Целоваться или гостинцы есть будешь?       – Чего? – замотала головой Вера, на которой сегодня по столичному были уложены волосы.       – Губы чешешь, – только и сказала баба Тая, прежде чем хлопнуть дверью за собой.       Постепенно изба наполнялась молодежью. Первыми приходили подружки организаторши. Они, как разноцветные пташки, появлялись стайками. Возбужденно щебетали, улыбались, был слышен приглушенный смех, пестрили платья, блестели глаза. И вот наступил самый ожидаемый момент для них – в избу зашли парни и молодые мужчины, те, которые в отведенный для таких гулянок возраст, провели на фронте. Высокие, крепкие они сразу как будто заполнили собой все пространство. Слышался запах табака. Они все, собрались перед избой, покурили, а только потом зашли внутрь. Парни были разные – высокие, пониже, русоволосые, темноволосые, хмурые и веселые, но Вера видела лишь одного, того, который топтался позади всех, но скрыться не мог.       Егор. Он изменился со вчерашнего дня. Борода пропала и открыла взору живую мимику, выражавшуюся в глубоких складках в уголках губ, от крыльев носа и до верхней губы. Глубокие морщины стрелами расходились от уголков глаз. Открылась взору и крохотная ямка на подбородке. Кто-то из друзей одернул его, заставляя отвести взгляд от Веры. Пришло время рассаживаться по скамьям. Непременно девушки с одной стороны, а кавалеры с другой. Так было лучше смотреть друг на друга, оценивать. Именно на вечёрках создавались будущие пары, семьи. Вера не знала, кому было более неловко находиться здесь – ей или Егору. Она видела, что он не находит себе место в компании совсем молоденьких девчонок, среди парней же еще встречались его ровесники. И Егор, и Вера, сели на краях своих лавочек, друг напротив друга, чувствуя себя здесь лишними. Или же все остальные были здесь лишними.       Только-только заиграли первые частушки, и напряжение в воздухе начало снижаться, как погас свет. Дело было привычное, и настрой собравшимся испортить не могло. Парни тут же занесли из сеней несколько керосинок. Через пару минут в жарко натопленной избе к потолку были подвешены все имеющиеся в запасе бабы Таи «летучие мыши». Прибавили света в лампах и снова заиграла гармонь и полились песни. Вскоре собравшиеся пустились в пляс, бойко стуча набойками специально надетый сегодня башмачков по половицам. Вера и Егор продолжали сидеть друг напротив друга, не отрывая глаз. И лишь когда гармонист сменил веселую плясовую музыку на медленную, Егор резко поднялся на ноги. Вера вскочила следом за ним. Парни разбирали девушек на медленный танец, девушки, что побойче, сами приглашали потенциальных женихов, а Егор с Верой, до сих пор не обмолвившись ни словом, словно по-другому и быть не могло и должно, уже медленно кружились в тесной избе. Его руки были по-мужски крепки, грубы, движения резкими, но Вера в них себя чувствовала уютнее, чем в любых других. Она знала, что эти руки не причинят ей зла, не дадут в обиду. Егор словно боялся ее касаться, положить руки на спину, или не дай Бог на поясницу, и словно просто держал ее в кольце своих рук. Вера невольно вспомнила танцы с Робертом. Его руки были не такими. Роберт всегда был уверенным, движения быстрыми, нежными и наглыми одновременно, а Егор словно боялся ее, робел как мальчишка.       Они уже потеряли счет времени, не зная, сколько длится вечёрка, а просто сидели рядом на одной скамье в дальнем углу, одним глазом наблюдая как веселятся, танцуют собравшиеся. Вторым глазом смотрели друг на друга: украдкой, так же несмело, желая быть незамеченными, тайком, как касались пальцами друг друга. Егор и Вера ограничились одним танцем. И все же вечёрка заканчивалась. Разгоряченные, взволнованные, веселые молодые люди собирались по домам. Кавалерам еще предстояло проводить девушек, а учитывая, на сколько километров раскинуто село, путь был не близкий. Но по законам устройства вечёрок, организовывающей девушке предстояло убрать весь тот беспорядок, что устроили гости, и привести дом в изначальное состояние. От взгляда Веры не скрылось, что у Пани (так звали девушку) наклевывалось личная жизнь с одним из парней, друзей Егора, такого же фронтовика, как и он сам (кстати говоря, это был старший сын Нюры, тот что дошел до Японии).       – Иди, – остановила ее за руку, которая хотела было взять табуретки, чтобы убрать их, Вера. – Я сама все приберу.       – Правда? – не веря своему счастью, прошептала Паня.       – Беги уже к нему, – кивнула Вера.       Девушка, взвизгнув от восторга, и даже подпрыгнув, чмокнула Веру в щеку, и на ходу набрасывая на голову расписной платок, побежала догонять товарищей. В доме стало необычайно тихо после гармони, песен и гомона. Но Вера знала, что не одна осталась в избе. За ее спиной стоял Егор, не решающийся нарушить тишину. Первой осмелела женщина.       – Ну что, поможешь? – развернувшись к нему, предварительно сделав глубокий вдох, спросила она.       В руках Егора была не дюжая сила. Взяв в каждую руку по скамье, он вынес их в сени, оставив там, где велела Вера. Сама она веником прошлась по горнице, затем расстелила половики. Сдвинутый в угол стол был возвращен на место, и не сговариваясь, и они сели за него. Уже не стесняясь Вера, подперев щеку смотрела на лицо Егора, а он на нее.       – Ты побрился, – Вера даже заметила небольшой порез под нижней челюстью. – И постригся.       – Угу. Маруся увидела, говорит, ты, папаня, даже на медведя больше не похож, – голос его был глух, но с некоторым раскатом. Словно гром где-то вдалеке. Но слова он проговаривал быстро, окончательно затихая в конце.       Вера засмеялась. Сравнение Маруси было очень точным.       – По душе ей пришлись твои газеты, – продолжил он. – Хотела бежать к тебе нынче, но я велел завтра благодарить.       – Хороший вечер был, правда? – еле слышно спросила Вера.       – Хороший. Последний раз на вечёрке был еще до войны. Забыл уж как это.       – Я заметила, – Вера снова улыбнулась, глядя на него большим, полными энергии, лучащимися влюбленностью глазами.       – Ноги-то не отдавил тебе?       – Не отдавил…       Окончательно осмелев, Вера подалась корпусом вперед. Егор пошел таким же движением ей на встречу, пока их губы не встретились над столом. Всё же он первый, с небывалой для него застенчивостью, робко поцеловал девушку. От поцелуя у Веры голова закружилась. Ей показалось, что от сказочного блаженства они оказались на седьмом небе. Но с этого неба их на грешную землю спустил скрип входной двери. Застигнутые врасплох, они отпрянули друг от друга, потупляя головы. Это вернулась баба Тая.       – Слыхала, как гармонист по селу прошел играючи, думаю, значит, разошлись… – баба Тая осеклась, заметив густо покрасневших Веру и Егора за столом.       – Ну и я стало быть пойду, – вскочив на ноги, головой Егор головой чуть не ударился о керосинку под потолком.       Он даже не оделся в избе – прихватил тулуп и выскочил в сени. Баба Тая удивленно смотрела на дверь, с покачивающимся на ней крючком. А потом, вдохнув, взяла табурет, пододвинула к Вере близко, и села на него, повернув к ней голову.       – Ну что, гляжу, губы-то не зря чесались?       Хихикнув словно девочка, Вера спрятала полыхающее лицо в ладонях, и уткнулась лбом в плечо старушки. Ее морщинистая рука легла на голову девушки.       – А вы все говорите, глупости всё это, приметы… А вон оно, всё сбывается!       Егор шел по темной улице деревне. Тишину ее разбавляли только лай собак кое-где во дворах. Шел, и чуял до сих пор ее запах. От нее так сладко пахло, а губы были такими мягкими и нежными… Если бы не пришедшая баба Тая, он наверняка бы лишился рассудка. Не мудрено. Сколько он мечтал об этом? А сколько уже даже не мечтал? Потерял счет всякому времени. И вот оно, чудо. Егор так хотел ей всё рассказать, но каждый раз как видел, слова комом вставали в горле. Она ничего не помнила, у нее другая жизнь, и своими рассказами он боялся спугнуть ее. Он хотел, чтобы она все вспомнила сама. Или полюбила его заново… Но сама, а не с чьих-то слов.       Погруженный в свои мысли, Егор уже подошел к своему дому, добрел до крыльца, как тень из-за угла заговорила женским негромким голосом:       – Егор? Что-то ты поздно…       Агафья. Конечно, это была она. И ее он хотел сегодня видеть в последнюю очередь. Хотя понимал, что разговор и встреча неминуемы.       – Чего ты по ночам темным ходишь? – не слишком приветственно спросил он, отходя от окон подальше. Дочь и мать уже спали.       – Тебя повидать хотела, – она, решительно вскинув вверх голову, наступала на него, сокращая расстояние. – Ты же ведь не заходишь теперь ко мне которую неделю.       – Не захожу, значит, не хочу.       – А раньше хотел…       – А теперь не хочу. И не захочу, – отрезал он, сбросив с груди протянутые к нему руки Агафьи.       Недобрым блеском блеснули ее глаза в темноте. Руки, стиснутые в кулаки, она запихала в карманы фуфайки.       – Это всё из-за этой, фифы московской? – ее голос изменился, и звучал как-то угрожающе. Даже пугающе. – Да вся деревня видит, как вы в переглядки играете. От нее идешь, да? Да она ни сегодня, так завтра уедет, и поминай как звали. А я останусь, Егор. Я здесь буду, рядом.       Слова Агафьи резали как по живому. Егор и сам об этом думал, но в отношении Агафьи это не имело никакого значения. О чем он ей и сказал:       – Я просто не люблю тебя, Ганя, – тихо и спокойно сказал он ей, даже ласково. – Ты уж прости меня. Силился, пытался, да не получилось. Жену я свою люблю и всегда любил ее одну.       – Да где она? Жена-то твоя? – кричала ему в след Агафья, когда уже он закрыл за собой калитку.       Что-то еще кричала. А Егор всё думал, что жена его намного ближе, чем могло показаться на первый взгляд. И не на небесах, и не в братской могиле, как он думал сам последние шесть лет. Долгих, бесконечно долгих шесть лет.