Вера. Надежда. Любовь.

Москва.       Семейство Клюшников, в своем немногочисленно составе, в полдень сидело за столом, только что справившись с обедом. Юрий Леонидович все чаще оставался дома, и реже появлялся в совете и академии, а должность хирурга в больнице так и вовсе сложил с себя. Здоровье было уже не то, да и время пришло уступать дорогу молодым и перспективным. Серафима Андреевна с одной стороны только радовалась этому, зная о проблемах в здоровье, и бессонных ночах, после многочасовых операций, на ногах возле стола, когда муж не мог унять боль в коленях. Но с другой видела, как он мучается без дела. Ее Юра привык быть в центре всего происходящего, обожал научные споры, но больше всего любил возвращать к жизни порой безнадежных пациентов. А сейчас, устранившись от работы, он стал грустным и не разговорчивым. Да еще Вера, их новый смысл жизни на старости лет, уехала почти два месяца назад, и до сих пор не вернулась. И письма давно уже не было, хотя по началу они приходили почти ежедневно.       Вот и сейчас академик молча сидел у окна, и наблюдал как медленно, но верно отходила от зимнего сна природа, уступая место весне. Снег еще сугробами лежал на улицах и во дворах, но заметно оседал каждый день. Да и яркое солнце со звонкой капелью говорили о том, что тепло уже совсем близко. Внизу ходили люди, и внимание его привлек рослый мужчина. В одной руке он держал небольшой чемоданчик, как тот, что академик отдал в поездку Вере, а во второй – руку девочки. Одеты по-простому, по-деревенски даже, но чисто и опрятно. Девочка крутила головой, показывая мужчине пальцем то туда, то сюда. Хотя показывать было в их дворе вроде бы не чего. Еще удивляло то, что в это время дети еще учатся в школе, кажется. Хотя, может каникулы?       В дверь позвонили. Юрий Леонидович не вздрогнул, даже, кажется, не услышал его, и Серафима Андреевна, кинув на мужа обеспокоенный взгляд, пошаркала открывать. Ноги ее тоже плохо слушались последнее время, но женщина не падала духом. Не давала ни себе, ни неугомонному мужу. Задумавшись, Серафима, не спросив кто, открыла дверь, и схватилась за лицо от удивления.       – Верочка! – она кинулась вперед, заливаясь слезами, обнимая девушку на пороге.       Продержав друг друга в объятиях с минуту, Серафима Андреевна отстранила от себя гостью на расстояние вытянутых рук и с ног до головы осмотрела, словно не веря своим глазам.       – Похудела будто! – слезы все блестели в ее глазах. – А румяная какая стала! Ты что же не сказала, что приезжаешь? Мы бы встретили, пирогов тебе напекла! Ой, что же это, на пороге то! Проходи домой то! А вещи-то твои где?       – Фима, куда ты пропала-то? – подал скрипучий голос из комнаты Юрий Леонидович, а за голосом последовала шаркающая по полу походка.       Увидев в полумраке коридора причину пропажи жены, непроницаемое лицо академика дрогнуло, выдавая его волнение.       – Вера…       В два шага Вера сократила расстояние между ними и обняла Юрия Леонидовича, так крепко, как не обнимала никогда.       Не говоря ничего вразумительного, обмениваясь одними междометьями они, все трое, наконец вернулись в комнату, и сели за стол.       – Рассказывай, что и как? – Серафима Андреевна с радостью смотрела на вернувшуюся Веру, и приободрившегося духом супруга, в которого словно вернулась жизнь.       – Роберт приезжал за мной туда, – как-то странно заговорила Вера, не сводя академика глаз. – Вы сказали где меня искать?       – Ой, что он тут устроил… – Серафима Андреевна, казалось, не замечала странного настроения Веры.       – Он обронил странную фразу, которой я сначала не придала значения. Что «Комсомолка» меня здесь не ждет. Не знаете, что это значит?       Серафима Андреевна с тревогой взглянула на мужа. Он замолчал, плотно сжимая губы, но не отводя от Веры взгляда.       – Юрий Леонидович, почему Вы уговорили меня ехать именно в тот колхоз? – продолжала подстегивать его она. – Можно же было выбрать и лучше, и ближе. И в издательство меня уговаривали не ходить, мол, сами все порешали, договорились… То, что Вы отвезли меня в «Знамя труда» ведь не было совпадением, правда же?       Серафима охнула, слишком громко для их разговора и спешно прикрыла ладонью рот. Она не знала за кого переживать в этот момент больше. Наконец, улыбка тронула лицо Веры, и комната словно озарилась другим светом. Она протянула руку через стол, накрыла ладонь академика, и слегка сжала ее.       – Спасибо вам… – прошептала она, пока глаза наливались слезами. – Вы же знаете, как меня зовут?       – Ве… – начал было он, но сам себя прервал. – Надежда.       Серафима умывалась слезами, до сих пор так и не отняв рук от лица. Вера, заметив это, пододвинулась к ней ближе, и обняла за плечи.       – Ты вспомнила? – дрогнувшим голосом спросил Юрий Леонидович, чья нижняя губа предательски вздрагивала от волнения. – Или встретила кого-то, кто рассказал?       – И встретила, и рассказали, но позднее. Вспомнила сама.       – Как это случилось? Когда? – невролог, врач взял в Юрии Леонидовиче вверх, и уже более спокойно он стал задавать вопросы.       Вера бегло рассказала о всем, что происходило с ней, едва она оказалась в Даниловке. Как все казалось ей смутно знакомым, фразы, которые она уже где-то слышала, действия, которые когда-то будто уже делала. Рассказала про первую встречу с Марусей, матерью, Егором. Завершал рассказ день, точнее ночь, когда она чудом выжила в пожаре, и когда вернулась память.       – Возможно, доподлинно это не известно, стресс сыграл роль катализатора, – внимательно выслушав рассказ все еще его пациентки, заговорил академик. – Память начала понемногу возвращаться, в тех же действиях, как ты говоришь, но пожар встряхнул твой мозг с другой силой.       – Я не это хочу услышать от Вас, Юрий Анатольевич, – мягко остановила его рассуждения на медицинскую тему Вера (Надя). – Я хочу знать, как я оказалась там.       Стыдливо опустив глаза, собравшись с мыслями, Юрий Леонидович, все же заговорил:       – Фима просила меня узнать о том, кто ты на самом деле с самого начала. Но я отказывался, надеясь на то, что память вернется к тебе сама. Ты должна была вспомнить сама, а не выслушав рассказы кого-либо. Но время шло, память к тебе не возвращалась. Война кончилась, и чем больше проходило времени, тем меньше было шансов на ее возвращение. Мне удалось узнать твое настоящее имя, откуда ты родом не сразу. После войны осталась такая неразбериха в документах, архивах. Я узнал твою историю незадолго до нового года – бывший пациент помог, раскопал.       – Вы тоже знали? – Вера повернула голову к Серафиме.       – Я запретил ей говорить, – ответил за нее муж. – Это был риск, я долго думал, как поступить, и только надеялся, что в том колхозе тебя никто не знает, а значит не расскажет кто ты. Надеялся я и на твоего мужа, что не выложит тебе все сразу. Я был уверен, что вы встретитесь. Тогда и пришла мысль отправить тебя туда якобы книгу писать. Я рассчитывал, что оказавшись в родной для тебя атмосфере, механизм восстановления сработает. Настаиваю, что процесс восстановления памяти должен был быть естественным, без вмешательства посторонних с их видением твоей жизни, эмоций.       – Поверьте, мой муж Вас не подвел, – усмехнулась Вера. – А что бы было, если бы я так и не вспомнила? Тогда Вы рассказали бы мне?       Юрий Леонидович молча смотрел на нее. Долго.       – Даже не помня, ты все равно выбрала его, ведь так?       – Так, – подтвердила Вера.       – И что же теперь? – Серафима Андреевна впервые с момента встречи заговорила. – Что дальше?       – Я возвращаюсь домой, – озвучила давно, еще до пожара, принятое решение девушка, приободряюще сжав ладонь женщины. – К мужу, дочери, матери. Я и так долго отсутствовала.       – А как же учеба? Работа? – ахнула Серафима. – У тебя же здесь столько всего! Если ты думаешь про жилье, даже разговора не заводи! Все уместимся здесь! В войну и не по столько человек в комнатах еще меньших жили! Здесь – твой дом, а значит и их.       Вера поймала руку женщина, которой та принялась активно жестикулировать, и успокаивающе поглаживая, положила на стол.       – Я знаю это, и благодарю Вас за это, – слова с трудом давались Вере, смоченные солеными слезами. – Вы – мои вторые родители. Я вас очень люблю, и буду любить, благодарить и молиться за вас всю оставшуюся жизнь. Но мое место там.       – Фима, – протянул Юрий Леонидович, – они могут приехать в любой момент, хоть на совсем, хоть в гости. Дай ей в себя прийти-то, а уж потом принимать такие решения. Если сейчас она хочет быть там…       – Вера, подумай, – умоляюще подалась вперед Серафима, не слыша мужа, – и девочке будет лучше здесь. Здесь же столько всего интересного! Москву хоть посмотрела бы…       – Так они и смотрят, – Вера кивнула головой в сторону окна. – Мы маму с бабой Таей оставили, она же ведь ослепла после войны, а Егор с Марусей вон во дворе гуляют. Перед отъездом еще на Красную площадь сходим, Маруся же уже пионерка, настоящая, – с гордостью заявила Вера. – Если не возражаете, мы пару дней здесь побудем, пока я улаживаю дела на работе, в институте…             – Так они здесь? – слезы Серафимы вдруг остановились, и она, кажется, даже перестала моргать.       – Я хотела с вами одна сначала поговорить…       – …Ты чего их с дороги на улице-то держишь? Давай заводи скорее! Ох, батюшки! Я и на рынке-то, как назло, давно не была…       Серафима Андреевна, совсем забывая про слезы и разговор, уже бросилась на кухню, громыхая утварью. Вера переглянулась с Юрием Анатольевичем, и они одновременно улыбнулись. Поддавшись порыву, Вера положила академику голову на плечо, обнимая его. Он обнял в ответ.       – Ну полно, полно, – дернул он плечом, заставляя ее выпрямиться. – Давай, заводи их. Будем знакомиться с внучкой и зятем.       Подскочив на ноги, Вера распахнула окно, окрикивая Егора с Марусей, зовя внутрь. Свежий, но уже по-весеннему теплый воздух ворвался внутрь. Да, поздняя, но весна все-таки пришла.