Вера. Надежда. Любовь.

      … – Только не снимай, – ЕЕ дрожащие руки поднялись вверх, удерживая, гайтанчик, на котором покачивался маленький деревянный крест, – и вернись домой с этим крестиком. Ко мне вернись.       Нехотя, голова Егора склонилась, позволяя ЕЙ надеть его на шею. ОНА отчетливо помнила этот крестик, покачивающийся в ярком свете солнца, пробивающегося в избу сквозь окно.       …Дрожащие руки мамы расплетали ЕЕ косу, пока тело разрывала боль очередных схваток. Когда женщина рожает, на ней не должно быть никаких узлов, поэтому расплетали даже косу, чтобы она разродилась легко. Наполненными слезами от боли глазами, ОНА видела перед собой суетящихся повитух, волосы которых были спрятаны под платки, а животы под передниками. Справившись с косой, мама, Ульяна Матвеевна, вышла из-за ЕЕ спины и утерев со лба испарину, вымученно улыбнулась, сверкая серыми, наполненными слезами тревоги за своего ребенка глазами.       – Мне страшно, мама, – вырвался всхлип из НЕЕ, а рука вцепилась в мать.       – Так и должно быть. Человек рождается в муках. Это наша женская доля. Но ты не бойся, я здесь, с тобой, – слова приободрения давались матери с трудом, словно она сама не верила в то, что говорила.       – Егор… – проскулила сквозь зубы ОНА не договоря, жмурясь от нового витка нечеловеческой боли.       – Думай о себе, и о ребеночке, – прикрикнула на НЕЕ одна из повитух, устраиваясь между ее разведенных в стороны ног, согнутых в коленях. – У мужиков своя война, у нас своя. Давай, тужься, девонька…       …Слезы жгли лицо, капали вниз, на лицо ребенка в ЕЕ руках, который мирно спал, и вздрагивал, когда капли падали на его нежную кожу. ОНА смотрела на свое дитя, самое дорогое в ЕЕ жизни, и прощалась. Потому что не могла по-другому. Мама, постаревшая за эти два года войны сразу на десять лет, обливалась слезами, прижимая руки к груди.       – Мама, ты только сбереги, – шептала ОНА матери, срывающимся от слез голосом.       Сердце буквально рвалось на лоскуты. Стараясь больше не смотреть на ангельское лицо спящей дочери, ОНА переложила крохотное тельце на подставленные руки матери, и крепко обняла уже их двоих. ОНА уходила на фронт, свято веря в то, что сможет помочь, приблизить долгожданную победу, повергнуть врага, найти на фронте мужа, Егора. ОНА уговаривала себя, что делает это ради дочери, отца, матери, каждого, кто верит в победу. Уходила ОНА на фронт пока отца не было дома, тайком, зная, что он не отпустит. Выпорет и не посмотрит, что замужняя уже. Поцеловав напоследок мать в худые щеки, ОНА, не оборачиваясь, выскочила из дома, едва не забыв прихватить с собой котомку со скудным провиантом и бельем. Вытирая на ходу слезы, ОНА шла в сторону Крутой горы, откуда пойдет дальше, в райцентр, а там запишется добровольцем. ОНА пройдет тот же путь, что в июле 1941 года, прошел Егор. Пройдет и обязательно его найдет.       … Краткосрочные курсы медсестер были позади, ОНА была одной из лучших, и все удивлялись, когда узнавали, что к медицине ОНА не имела никакого отношения. Сначала определили в госпиталь, в котором ОНА впервые увидела результат войны: оторванные конечности, гниющие заживо солдаты, вспоротые осколками животы, стоны, кровь, крики. И они, люди в белых халатах, были единственные, кто мог им всем хоть как-то помочь. Только они и Бог, который, казалось, отвернулся от всех в 1941-ом.       С полгода ОНА выносила утки из-под солдат, делала перевязки, раздавала лекарства, делала уколы, иногда даже помогала врачам на операциях, когда больше было некому. Но это было все не то. ОНА пошла к командованию и запросилась на фронт. Ходила каждую неделю, потом каждый день, пока дядька в погонах и при усах не сдался.       … Первый бой словно привел ЕЕ в чувства. Здесь было в сотню раз страшнее, чем в госпитале и ЕЕ голове. Все взрывалось вокруг, ребята, с которыми ОНА еще вчера сидела в землянке и обменивались историями, мужики, которые по доброте душевной подкармливали ЕЕ сохраненными на черный день кубиками сахара, падали замертво. ОНА словно видела косу Смерти, которой она махала, сбивая их с ног, и ни одна марлевая повязка, которые ОНА накладывала лучше всех на курсах, не была способна остановить разбушевавшуюся Смерть. Она все еще была голодна, ей все еще было мало… Но ОНА не сдавалась. Поборов страх, ОНА бежала среди окопов, находя еще живых бойцов, затыкала раны, оттаскивала подальше от поля боя. Надеялась, что кто-то такой же с красным крестом на рукаве, где-то там, так же поможет ее Егору. Что чья-то марлевая повязка спасет ему жизнь…       …Шум стоял нестерпимый. Земля, разорванная от снарядов, летала везде, вопли солдат, поле, усеянное трупами. Над головами кружил немецкий истребитель, и судя по приближающемуся гулу, ему на схватку летел советский самолет. ЕЕ ноги, утопая в вспаханной пулями и снарядами земле несли вперед, туда, где лежал молоденький мальчик, даже младше нее, и хрипел от пронзившего его грудь осколка. Пули свистели прямо над ухом, земля ходила ходуном, но ОНА не останавливалась. Когда взрывная волна взорвавшегося совсем рядом снаряда снесла ЕЕ с ног, она поползла. ОНА привыкла бороться. Спасая хоть одну жизнь, ОНА понимала, что здесь не зря. ОНА уже доползла до солдата, вставая перед ним на колени, который уже не так дергался, потому что силы покидали его вместе с кровью, расползающейся темным пятном по осенней земле, когда свист сброшенной с неба мины прокричал совсем рядом. ОНА даже не успела повернуть голову, чтобы осмотреться, как что-то жгучее и тяжелое ударило ее по затылку, опрокидывая вперед, прямо на умирающего солдата. А дальше только темнота. Глухая, и непроглядная.       Тяжело дыша, Вера села на кровати, свесив ноги. В голове шумело, в груди все стянуло, горло горело. Она уже проснулась, и чувствовала кончиками пальцев ног холодный пол, но картинки снов ее не отпускали, мелькая в голове новыми и новыми вспышками. Вот папа сгребает шишки из под елей, растущих под окнами, мама, склонившись над столом, под тусклой лампой проверяет на потрепанных, усеянных чернильными кляксами, листах строчки из слов, выведенных учениками. Мама – Ульяна Матвеевна. Вера схватилась за голову, сжимая ее в тиски, и зажмурилась, прогоняя странные воспоминания, игру воображения, но они не проходили. Опять знакомое чувство паники атаковало ее. Она словно ощущала себя Надей, была ею, проживала ее жизнь заново, хотя понятия не имела о том, что видела она, знала, чувствовала. А вот Егор, совсем молодой, еще без бороды и грустных глаз, ловит ее за руку, на летнем, полной сочной травы, лугу. Дерево, костер, и их полет над огнем… Его взгляд, брошенный в ее сторону из кабины трактора… Вера чувствовала, как залились в тот момент ее щеки румянцем, а девичье сердечко пустилось в пляс.       Первое касание ребенка. Вера помнила, как после многочасовых мук, она взяла, укутанную в старую рубаху Егора, Марусю – горячую, влажную, кричащую, не открывающую глаза, ворочавшуюся, ищущую материнскую грудь, налитую молоком. Первое кормление, первая улыбка, ее первые звуки, еще далекие от слов, первый шаг навстречу ей, матери из рук заботливой бабушки, которая тогда еще видела все видела.       Глубоко дыша, едва справляясь с нахлынувшими на нее воспоминаниями, Вера посмотрела себе через плечо: позади нее, на кровати, на боку, крепко спал Егор. И на его голой груди покоился маленький деревянный крестик. Слезы застелили глаза Веры, и она отпрянула, чуть было не упав с кровати. Ступая по холодному полу, единственному ее якорю, дающему знать, что она не спит, поэтому чувствует его стужу, Вера, пошатываясь, вышла в заднюю, где еще не догорела лампа. Кровь стучала в ушах, картинки непрерывным потоком менялись, как кадры фильма в ее голове, и Вера, шедшая неведомо куда, остановилась возле красного угла. Под потолком, на сбитом из досок уголке, виднелась деревянная дощечка, бывшая когда-то иконой, но с полностью стертым временем ликом на ней. Темная дощечка словно подглядывала за Верой из-за свисающих над ней двух накрахмаленных белых шторок. На столе перед ней горела зажжённая перед уходом бабой Таей лампадка. Не ведая, что делает и зачем, просто манимая, Вера залезла, пошатываясь на скамью, и решительно отодвинула шторки, словно постаревшее древко одно могло дать ей ответы на вопросы и привести в чувство. Так и случилось. За иконой, в самом углу, Вера заметила обветшалый кошель из липового лыка. Взяв его в руки, она хотела было повернуться на скамье, но на мгновение потеряла равновесие, и взмахнула руками. Из кошеля что-то выпало на пол и отдалось звоном монет. Все же опустившись за пол, Вера достала из кошеля листы, медаль, и фотографии. Повернувшись ближе к лампе, прищурившись, она всмотрелась в изображение, и увидев, чуть было не рухнула. С потрепанного, испачканного кровью и пропитанного потом снимка на нее смотрела она сама. Молодая, даже юная, но это была однозначно она. С косынкой и волосами длиннее, чем сейчас, но точно она, Вера. Точнее, не Вера, а Надя. Осознание пришло к Вере со слезами, реками рухнувшими вниз по ее щекам. Она и Надя – это один и тот же человек. Надя – это Вера, Вера – это Надя. И тогда все становится на свои места.       – Нашла?       Голос Егора за ее спиной, уже бодрый, означающий, что он не только что заметил ее, заставил Веру развернуться и трясущимися руками протянуть ему снимок и письма, которые когда-то сама писала ему на фронт.       – Почему ты не сказал? – плакала она, наверное, скорее от облегчения, что наконец, вспомнила себя, чем от обиды на Егора. – Ты же сразу узнал меня!       – Конечно, узнал, – Егор стоял на месте, не двигаясь, понурив голову. – Как мог не узнать? Ты совсем не изменилась, только повзрослела, еще красивее стала.       – Почему промолчал? – не сдавалась Вера, подходя к Егору вплотную, заставляя посмотреть на нее.       – Ты-то меня не узнала, – в его темных глазах, ловящих в себя последние огоньки тухнущей лампы, плескалось сомнение, раздирающее его на части, даже после ночи, проведенной вместе. – У тебя сложилась та жизнь, о которой ты мечтала, работа, учеба, признание… А что могу дать тебе я?       Вера зарыдала в голос. Ее любовь, та, которую она обрела здесь, познакомившись и узнав Егора, стала сильнее и богаче вдвое: к ней присоединилась любовь Нади. Теперь она помнила все от начала и до конца. Пожар и отравление дымом не прошли даром, и от плача Вера тут же начала задыхаться, надрывно кашляя. Усадив ее на топчан возле порога, Егор кинулся в чулан, и вынес оттуда ковш с водой. Когда Вера смогла потушить в себе этот приступ, она подняла глаза на обеспокоенного Егора, протягивая к нему руки.       – Какой ты дурак, – слезы, хоть и без рыданий, но все равно лились из нее, словно вымывая заразу, которая все это время владела ее памятью, – ты разве не понимаешь, что мне не нужно это все без тебя? Мне выпало великое счастье полюбить тебя дважды.       – И мне, – Вера видела, как в глазах Егора сверкнули слезы. – Когда я думал, что, наконец, отпустил тебя, ты явилась мне снова.       Они нашли утешение друг для друга в объятиях, сидя в темноте на жестком топчане, молча, не говоря ни слова, как раньше. Когда, наконец, сердце перестало стучать так громко, что закладывало уши, Вера, а точнее Надя, мягко отстранилась от груди Егора, и посмотрела на него.       – Маруся, мама… Я хочу к ним, я хочу скорее рассказать.       Рассвет еще не тронул темное небо, когда Егор, держа за руку еще не набравшую всех сил после пожара, жену привел в дом бабы Таи. Ульяна Матвеевна, сидела за столом, промучавшись от бессонной ночи, а хозяйка уже собиралась идти доить Рыженку, когда они зашли в дом. С порога Надя упала на колени перед матерью, пряча лицо в слезах в ее руках. Опустив пустое ведро с грохотом на пол, осела на скамью и баба Тая, хватаясь за грудь, без объяснения понимая, что значат причитания ее гостьи «мама».       Пошептавшись с матерью, наобнимавшись, Вера зашла в переднюю, где на ее постели спала Маруся, приоткрыв рот. Но едва она остановилась перед ней, как девочка сонно приоткрыла очи, уставившись на нее, сцепляясь одинаковым цветом глаз. Вера сгребла ее в охапку, обнимая совсем по-другому, нежели было раньше, так, как может обнимать только мать. И Маруся с радостью приняла это объятие, отвечая тем же.       – Маруся, – сиплым голосом выдавила из себя Вера, вдыхая аромат ребенка, – я мама твоя, Надя.       – Я знаю, – совершенно не удивившись, откликнулась Маша, теребя тонкими пальчиками волосы на ее затылке, где был шрам.       – Откуда? – удивилась Вера, отстраняясь от нее, утирая рукавом мокрый нос.       Маруся спрыгнула с койки, взяла платье со стула, и из маленького кармашка достала довоенную фотокарточку, протягивая Вере. На ней была изображена она.       – Я у тяти ее стащила. Ты только не говори ему, а то заругает меня, – прошептала Маша. – И тебя сразу узнала, только ждала, когда ты меня вспомнишь.       Разразившись новой порцией слез, Вера схватила дочь, и с силой прижала к себе.       – Я вспомнила… Я все вспомнила… – твердила она. – И больше не забуду.