Статуя Давида с членом побольше

Высокие стены очередной душной комнаты, ставшей выставочным залом после того, как товарищи эксперты решили, что «чье-то там бывшее жилище это реально крутая тема для музея», расписаны дурацкими цветочками, от вида которых Антон некрасиво морщится, пытаясь подавить приступ внутреннего критика. А тот, запертый в довольно открытой, но видимо, не готовой для подобного, душе Антона, отчаянно кричит о том, как эти оранжевые лилии на зеленом фоне безвкусны. На самом деле, Шаст не разбирается во вкусе: носит широченные толстовки, покупая их по принципу «которая ярче», и ставит в квартиру мебель «которая дешевле», и ему, вроде как, всё равно на то, сочетаются ли его длинющие цепи с маленькими подвесками в центре, или насколько нелепо смотрятся ботинки на фиолетовых шнурках с черными джинсами — обычно ему совершенно на все плевать. Но эти ублюдские лилии, буквально выжигающие своим видом глаза и не достойные даже безразличия, приводят в ужас. Шастун плюет на них, сдерживая порыв реально харкнуть в пол этого дурацкого зала, и проклинает тот день, когда кто-то решил, что в оригинальном дизайне дома какого-то до жопы известного художника, есть свой шарм и менять его ни в коем случае нельзя — можно только реставрировать, подкрашивая цветы совершенно не похожими по тону (на скромный взгляд Шастуна) красками. — Вау, это точно что-то из раннего, — восхищенно лепечет Ира, кажется совсем не замечая ужасных стен, взявших их всех в заложники и угрожающих в любой момент убить. Антон отрывает взгляд от цветов, перемещая его на висящую в центре стены картину в надежде найти в ней спасение, но она не вызывает у него того восторга, каким заряжается девушка по правую сторону от скрытого красной толстовкой плеча. И Шастун снова неприятно морщится, делая шаг в сторону другой залы. Возможно, произведения искусств выглядели бы лучше, если висели на однотонной и не такой тошнотворной стене, но кому интересно мнение Антона вообще? — Я посмотрю, что там ещё есть, — сообщает он между делом своей спутнице, уже двигаясь в сторону призывно манящего дверного проема. Уверенность в том, что девушка захочет побыть в этом зале ещё, как и в том, что его самого от подобной перспективы точно вывернет наизнанку, не покидает Антона на протяжении всего короткого путешествия, а потому угрызений совести за свой побег он не испытывает от слова совсем. Очень жаль, что дверь выводит не к выходу, а всего лишь в очередную маленькую комнатушку с кучей картин. Но здесь хотя бы нет тошнотворных лилий, кроме тех искусственных цветков, которые красиво уложены на пыльный журнальный столик. У жившего здесь живописца явно был какой-то пунктик на них. Шастун любви к цветам скорби не разделяет, но белый цвет лепестков нравится ему больше, чем оранжевый. Антон морщится и здесь (как только самому не надоедает кривиться), плотно сжимая губы: он вообще всем своим видом показывает, что находиться в этом заведении — идея не его. По изначальному плану, помешанная на живописи и российских художниках Ира должна была прийти сюда со своим парнем, предоставив тому заранее купленные билеты в качестве приятного подарка на выходные, но по какой-то неведомой Антону причине они расстались, не продержавшись до помеченных музеем выходных всего два дня, и его подруге срочно потребовалась другая компания. Кузнецова, как уверенный в себе и знающий человек, тут же предложила сходить посмотреть на картины Антону: во-первых, потому что на историях в инстаграме у неё должен был мелькать парень, ведь ревность бывшего никто не отменял, тем более, что расстались они совсем недавно; во-вторых потому, что Шастун уже месяц хандрил из-за отсутствия саморазвития и цели собственной жизни во время их коллективных дружеских посиделок, чем изрядно напрягал всех остальных; ну и напоследок, Ира пригласила его ещё и потому, что каждая собака во дворе знала, что Антон из тех людей, кто за любой кипиш, кроме голодовки, а уговаривать других, более упертых друзей времени не оставалось совсем. В общем и целом, за попытку помочь развеяться (пусть и совсем чуть-чуть корыстную), Антон был Ире благодарен, но музей его уже с первых минут начал бесить. Он не слишком разбирался в художниках, не понимал глубоких скрытых мотивов картин перед собой и не горел желанием пользоваться онлайн-экскурсоводом, который мог рассказать о беспорядочно расставленных по всему дому личных вещах былого владельца. Конечно же у лежащей на пианино книги была своя душещипательная история, о том как живописец трогал её шершавые страницы в дождливые вечера, вслух читая стихи своих современников, и вдохновлялся на написание шедевров. Похожая история, скорее всего, была и у хрустальной вазы на полу и у тяжелой металлической пепельницы, но Антону, мягко говоря, как было всё это неинтересно в начале, так неинтересно осталось и теперь. Его самого такие вещи никогда не вдохновляли. Поправив челку, так некстати выбившуюся из общего гнезда на голове, Антон останавливается посередине комнаты, которая выглядит гораздо светлее, чем его личная зелено-оранжевая тюрьма, оставшаяся за спиной. Здесь, как минимум, на два окна больше (там их не было вообще) и желтовато-розовые обои, цвет которых Антон определяет как персиковый, но не настаивает на этом до конца. Выглядит даже хорошо. Он отступает к одной из висящих над низким пуфиком картин, решая проверить свою догадку о том, что на нормальных стенах они выглядят лучше, но разочарованно хмыкает, различая такую же мазню, как и везде. Хороня в своей голове надежду на понимание высокого искусства, Антон делает шаг назад, ударяясь бедром о стол посередине. Слыша громкий шарк ножки стола о покрытый темным лаком пол, он тут же хватается за покачнувшуюся высокую статуэтку то ли кошки, то ли женщины, чтобы удержать её на месте. Со стороны это, наверное, выглядит довольно смешно, но самому Антону смеяться не приходится, потому что он прекрасно знает, что стоит разбить какую-нибудь вещицу здесь, и всю дальнейшую жизнь его организм проведет без одной почки, такой необходимой Антону и такой родной. Осматриваясь на наличие других хрупких предметов, Шастун ловит на себе внимательный взгляд из другого зала. Он не различает лицо того, кто пялится на него, но смущается, тут же делая вид, что внимательно изучает чертову статуэтку, которую чудом успел поймать всего секунду назад. Ему неловко теперь находиться в помещении среди кучи опасно незакрепленных ничем предметов, ещё и в такой тесноте, но уходить он не торопится, потому что с Ирой они договорились гулять по музею вдвоем, а он и так обогнал её на целую комнату. Шаст не знает, куда деть себя или руки, и когда в голову приходит идеальный вариант, как убить те зависшие несколько минут в ожидании Кузнецовой, он, улыбнувшись своей же смекалке, достает телефон. На экране включается камера, захватывая всё тот же стол, кусочек пианино и коричневую штору. Смартфон самостоятельно настраивает экспозицию, свет, яркость, и картинка получается даже какой-то эстетичной в своей простоте. Но Антон не видит этого, тут же упрямо уничтожая возможно крутую фотографию, и переключается на режим селфи. Вид снизу делает его лицо большим и тяжелым, и, выглядя как типичный взрослый мужик, он низко хохочет, входя в образ. — Че я тут делаю, конечно, не понятно, но картины просто во, — всё в той же комичной манере говорит Шастун, записывая коротенькое видео, и поднимает в кадр руку со сложенным из пальцев «классом». Он чувствует себя мегасмешным, как и обычно, когда выкладывает этот видос в инстаграм, и дело даже не в том, что это и правда настолько забавно, а в том, что в подписчиках Журавль, Макар и Димас, которые точно оценят подобную хахайку, а большей реакции Антон и не ждёт. Пока в уведомлениях горит пафосная английская полосочка постинга, Шаст решается всё-таки сделать нормальное селфи. Конечно, у него такое будет и так, ведь Ира клацала их вдвоём ещё на самом входе, но у Антона всё равно есть время и нет больше идей, так что он отмахивается, листая инста-маски. Сам он их себе не добавляет, за исключением тех, которые превращают лицо в нечто с большими глазами или перекашивают челюсти, поэтому для красивой фотографии выбирать приходится из тех, что недавно юзали его друзья. Становясь нереально красивой моделькой с бабочкой на полхлебала Антон ржет громче, понимая, что с синицей на щеке и наложенными веснушками выглядит ещё смешнее, чем с угарным эффектом. Поиск продолжается ещё минуты две, но также, предсказуемо, ни к чему не приводит. — Молодой человек, — слышится за спиной, с той стороны, где находится вход в ещё одну, пока неизведанную Антоном комнату. Шастун вздрагивает от неожиданности, поворачиваясь на звук с телефоном, на котором всё ещё светится его застывшее лицо с листиком клена на кончике носа, и с ужасом понимает, что человек, который к нему обратился, смотрит именно на того — кленового — паренька на дисплее. Он смущается, тут же одергивая руку со смартфоном вниз, и густо краснеет, не до конца понимая, почему с ним вообще кто-то разговаривает. — У нас нельзя фотографировать произведения искусств, — доносит наконец свою мысль незнакомец. Напротив, в идеально выглаженной белой рубашке, стоит вполне себе обычный, если не брать в расчет красоту его глаз, мужчина. По его строгому взгляду и сложенным в одну тонкую полоску губам, но если честно, то скорее по висящему на поясе черному чехлу с шокером (как однозначно определяет Антон), в нем читается какой-нибудь охранник. Немного нетипичный для всех, кто привык к милым мужичкам за пятьдесят, как те, кого совсем недавно косплеил Шаст в своей стори, но всё же охранник. — И-извините… — чуть теряется под этим прожигающим взглядом Антон, но тут же вспоминает Иру, фотографировавшую всё подряд в каждом из залов со вспышкой и без, а также ещё человек пять, крутившихся рядом и делавших то же самое. Чувствуется подвох. И несправедливость. И немного смущение. Антон собирается с духом, решая хоть немного отстоять свои права, но по итогу из него вырывается только какое-то несформировавшееся до конца оправдание:  — Но я просто делал селфи. Он старается придать лицу как можно более безразличный и серьезный вид, но взгляд незнакомца юрко скользит к всё ещё включенному экрану с фотографией Антона, который выглядит там как мать-природа, и тот краснеет, нащупывая кнопку блокировки. — Я знаю, — говорит мужчина и уголки его губ очаровательно ползут вверх, тут же придавая лицу чудесное заигрывающее выражение. Антон надеется, что его глаза не выкатываются из орбит, когда осознает смысл сказанной фразы. Он глупо открывает и тут же закрывает рот, совершенно не понимая, как на такое нужно реагировать. К нему никогда не подкатывали вот так прямо. Ну, то есть, совсем незнакомые люди. Вот прям с нихера. Немая сцена прерывается, когда в зал врывается Ира, хихикающая над совсем свежей историей Шастуна в инсте. — Наглый обманщик, — улыбается она, подходя ближе, и кладет намарикюренную ручку Антону на плечо, без особых стараний доставая до верха исключительно кончиками пальцев, — тебе же ни-че-го здесь не понравилось. Она чеканит слова, широко улыбаясь, и то ли не замечает охранника, замершего в проходе, то ли игнорирует его. Антону неловко. Он неуверенно косится на мужчину, но замечает как тот безразлично разворачивается обратно в зал, из которого пришел. Это дает Шасту снова расслабиться и вернуть внимание подруге. — Тут зашифрован сарказм для самых избранных. Вот ты поняла, значит — молодец, — шутит Антон, параллельно надеясь, что Ира решит задержаться в комнате, где они стоят, подольше. Но надежды разбиваются о скалы, потому что окружает их даже не цельная комната, а какой-то сквозной проход, и в нём нечего особо делать, кроме как стоять или играть на пианино, на котором играть нельзя. Но в следующем зале ждёт тот самый охранник, с которым Антон сталкиваться не… Хочет? Или просто боится — не понятно и совершенно точно смущающе. Ира тянет Шаста за локоть вперёд, и он не успевает спросить у неё совета по флирту или грамотному отказу от него перед тем, как пройти в просторную спальню. Блядь, ещё и спальню ко всему прочему. Антон замечает кровать не сразу, но когда всё же делает это — тут же отворачивается, натыкаясь с другой стороны на пронзительно глядящие прямо в душу глаза. Нутро как будто под обстрелом, и Шаст теперь уже сам цепляется за локоть подруги, заинтересовавшейся очередной картиной, ища в её хрупкой фигуре укрытие. Но в нём почти два метра роста и, даже имея огромное желание, Ирка не может спрятать его от чужих глаз. Любых глаз. Особенно так уверенно смотрящих. — Что? — откликается на прикосновение она, и Антон снова краснеет, потому что ему, вроде как, нечего ей сказать. Он осмысленно смотрит на шедевр, которым любовалась Кузнецова секунду назад, и смешно сдвигает брови к переносице, медленно, оценивающе кивая. Его губы поджимаются, создавая карикатурные складки на подбородке, и он, как самый настоящий ценитель, кивает снова, уже активнее. — Определенно очень глубокая работа, — произносит он, понижая голос, и Ира тут же отзывается тихим смехом. Антон готов поклясться, что охранник, неподвижно стоящий за их спинами, тоже улыбается, но проверить это откровенно ссыт. В зеленых Антоновых глазах плескается искреннее внутреннее непонимание подобного страха. А потом, стоит им с Ирой сделать буквально шаг, он в миг меняет направление собственной мысли и разрывается от запоздалых сожалений. Ведь можно было ответить на подкат хотя бы «Спасибо» или вообще развить этот диалог и подкатить ещё и самому, всё-таки мужчина за спиной не только красивый (уж точно покрасивей Антона с его «мужицкими» рожами в инсте), но ещё и точно в нём заинтересованный. Вот только теперь как-то уже поздно. Хочется сказать, что ещё и похуй, вот только не похуй, потому что Шаст чувствует взгляд на своем затылке, и это льстит. Приходит уверенность в том, что пофлиртовать с этим мужчиной ему определённо хочется. — Чего ты Илью не позвала в этот твой музей? Он обращается к Ире, потому что говорить с охранником напрямую не может, но диалог планирует выстроить так, чтобы все вокруг (а это целых два человека, не считая Антона) поняли, что предназначается он совсем не ей. Шаст молится, что сама Кузнецова поймет это быстрее незнакомца и не упорхнет в другую комнату раньше времени. Но она, кажется, не сильно к этому стремится. — Чтобы поберечь его деньги. Он бы разгромил тут все ещё в первой комнате. Даже ты чуть не разгромил, я слышала, — она улыбается, но не смотрит на Антона, поэтому просто не может понять, чего тот добивается от неё. Краснеющие щеки выдают его вину за чуть не упавшую в предыдущем зале статуэтку, и этот всплывший факт — точно не то, чего он от подруги ожидает. Конечно, его триумф со столом, скорее всего, заметили и без Ириного комментария, но вряд ли лишние напоминания о почти сломанных предметах можно засчитать за хороший способ пофлиртовать. — Эй, зато мы добрые и готовые к жертвам, в отличие от твоего Витька. Шастун обижается за себя и за Илью заодно и искренне надеется, что фраза про «твоего Витька» звучит достаточно красноречиво, чтобы донести, что «у этой девушки есть другой парень, а я просто классный друг». Он запоздало понимает, что подобное может и обидеть, не охранника, конечно, но Иру, переживающую расставание, поэтому тут же дотрагивается до её плеча в попытке исправить ситуацию. Но девушка продолжает улыбаться, кажется, совсем не придавая значения вылетевшим из рта Антона словам, и, не касаясь, ведет пальцами по изгибу чайника на прикроватной тумбе. — Вы вообще самые лучшие, Антоша, — говорит она, и только теперь в её чуть дрогнувшем голосе легко распознается грусть. Антону максимально стыдно. Он тут же пытается сгенерировать какую-нибудь глупую шутку, но Ира внезапно поворачивает голову назад, видимо, только теперь замечая в комнате третьего человека. — Ой… — округляет глаза Кузнецова, неловко закусывая губу, и виновато смотрит на голубоглазого мужчину, ставшего свидетелем их сентиментального разговора. Охранник посылает ей нежную улыбку в ответ, показывая, что всё в порядке, и Ира тут же разворачивается обратно к Шастуну, чтобы утащить его подальше от возникшей неловкости. Конечно, Антону эта перспектива кажется ужасно несправедливой, но он облажался, поэтому права голоса у него нет. Весь дом-музей они обходят минут за сорок. Он небольшой, но Ира останавливается почти у каждого экспоната, долго читая редкие таблички с информацией на некоторых из них. Всё ещё чувствуя себя бестактным придурком, Антон не говорит ни одного жалобного слова, мужественно выдерживая их долгий поход. В моменты, когда они с Ирой не перекидываются шутками, понятными только им, Антон думает об охраннике. Ему пару раз даже мерещится уже знакомый силуэт за спиной, и после пары таких видений он начинает всерьез размышлять о походе или к психотерапевту или в алкотеку, на крайняк. Эффект, на скромный взгляд Шаста, от них одинаковый. На обратном пути в одном из залов Антон опускается, чтобы вернуть развязавшийся фиолетовый шнурок в прежний вид, и совсем отвлекается, не замечая как Ира уходит вперед, а прямо перед ним останавливается та самая «мерещущаяся» фигура. — Любишь фотографироваться? Антон шарахается, в один момент забывая про шнурки, и тут же вскакивает, натыкаясь грудью на охранника, стоящего совсем близко. — Я не фотогеничный, — хмурится он, пытаясь собрать в кулак расползающуюся волю. Это его шанс на флирт. Но он снова теряется под пристальным взглядом. — Не бывает нефотогеничных людей, только плохие фотографы, — охранник снова улыбается, все так же опасно и соблазнительно. Не успевая себя одернуть, Антон не может не подумать о том, что раз этот мужчина такой развязный и спокойный даже в разговоре с ним, незнакомцем, то какой же он в постели тогда? Наверняка пассив, где-то же должен был баланс восстановиться, хотя, возможно… Возможно не стоит думать об этом вот так: посреди музея, тем более о до сих пор безымянном человеке. Забавно выходит, что как его зовут Антон не в курсе, а о том, что тот любит, когда его жёстко берут сзади, подумать уже успел. — Как же не бывает? А ты? — делает скромную попытку комплимента Антон и держит лицо, стараясь не сыпаться от мягкого смеха, разлившегося по комнате, и собственных грязных мыслей. — А я и фотограф неплохой. Охранник наклоняется к Антону ближе, дотрагиваясь до чужого бедра, а Шаст в свою очередь очень сильно напрягается, потому что становится как-то действительно страшно. Он, может, и думает о сексе, но это только фантазии, за которые не сажают и от которых в любой момент можно отмахнуться. К открытым домогательствам он не готов. Но рука мужчины не ложится на его член и даже не ныряет под толстовку, вместо этого в карман плавно скользит плотный кусочек картона, и Антон заметно расслабляется, понимая что к чему. Мужчина напоследок почти мимолетно подмигивает и скрывается в какой-то другой зале. У парнишки, оставшегося в комнате, сердце стучит как бешеное. Он машинально, сразу как только успокаивается, вытаскивает маленькую визитную карточку, плотно сжимая её в пальцах и до сих пор не может поверить в то, что ему кто-то реально дал свой номер после глупого подката в доме-музее. Текст в самом центре гласит, что охранника и фотографа по совместительству зовут: «Арсений С. Попов, связываться через инстаграм для ваших лучших фотографий». Внизу красивыми буквами напечатан сам инстаграм, номер и зачем-то почта, и Антон глупо улыбается, потому что желание написать ему на мэил пафосное письмо со всеми этими приписками «с уважением» и «искренне ваш» на минутку заставляет забыть про то, где он вообще находится и что только что происходило. — Ты потерялся? — показывается в дверях Ира и ждет, пока Антон соизволит подойти к ней. Но тот мнется на месте, сжимая какую-то бумажку в руках, и как будто никуда не собирается, — всё нормально? — Я сам не понял, — снова тупит он, смаргивая наваждение, и идёт на выход.

***

Антон никогда не придавал фотографиям какой-то особый смысл, вся его галерея была забита прикольными снимками с друзьями, где они смеялись, пили или что-то праздновали, изображениями котят и кучей скриншотов. Стоит сказать, что фотки с друзьями были скорее наспех сделанными кадрами в порыве запечатлеть момент и никто особо не вдумывался, насколько хорошо на них получился. Поэтому в итоге каждая такая фотография была или слишком темной, или слишком светлой или вовсе смазанной, но Антону казалось, что и так было хорошо. Ну типа, фотки и фотки, чё бубнить-то? Когда долгий мыслительный процесс, решенная моральная дилемма и чувство под названием «это же так чер-ртовски интересно!» приводят Антона в инстаграм того самого Арсения С. Попова, Шастун понимает, что абсолютно все его фотки — говно. И это даже без преувеличений. Для полной убедительности таких неутешительных выводов Антон несколько раз перемещается со страницы Арсения на свою и обратно и в итоге разочаровывается в себе как в человеке, потому что помимо того, что он «нефотогеничный», он ещё и идиот, а все его казавшиеся прикольными посты в инстаграм в сравнении с чужими просто убоги. Стремление платить кучу денег за то, чтобы кто-то щелкнул его долговязую угловатую фигуру с разных ракурсов и наложил туда обработку, никогда раньше не преследовало Шастуна, но в этот раз в нём загорается уже даже какой-то спортивный интерес. Насколько Арсений хорош? Сможет ли он превратить несуразное нечто в виде лопоухого Антошки во что-то красивое или это просто был красивый выпендреж ради подката? Смотря на невероятные фотографии, кажется, что безусловно сможет, но на тех фото и люди достаточно хороши — не как Антон. Не такие стрёмные. Он пишет Арсению в директ неприлично поздно и, если честно, немного надеется, что его сообщение затеряется в утреннем потоке и не будет замечено совсем. Он не уточняет, что является тем самым парнем из музея и даже не пытается придать сообщению игривый окрас (игривый через «ы», для полного понимания безнадёги). Он максимально сухо и официально просит устроить ему фотосессию завтра, в четверг или позже, если у фотографа не будет времени, и извиняется за то, что связывается с ним в последний момент. Арсений, видимо, его не узнает, или просто не переходит на страничку, или настолько сильно уже хочет спать, потому что чуть более неформально и дружелюбно, даже с опечаткой в слове «привет» отвечает, что будет свободен ближе к вечеру, называет цену и пропадает из сети. Как всё это должно будет происходить остается для Антона загадкой до тех самых пор, пока он не стучится в белую деревянную дверь с позолоченной ручкой, за которой скрывается фотостудия. Внутри ему нравится гораздо больше, чем в бездушном коридоре снаружи, но и тут он чувствует напряжение, сковывающее пальцы рук и ног. — Какой сюрприз! — довольный голос доносится из противоположного угла. Арсений, одетый теперь не в рубашку, а в простую черную футболку с какой-то странной надписью на английском языке, подходит к Антону с широченной улыбкой на губах. Как будто знал, что это он заказал фотосессию, хотя… Конечно знал. Глупо было предполагать, что он не переходил на страницу. Как минимум, ему стоило оценить материал, с которым предстояло поработать. Самый такой дешёвый и низкокачественный материал. Как злоебучая медовая акварелька. Хотя, Антон зачем-то сам себя поправляет, он, между прочим, добрый, милый и заботливый, и родинка на носу у него крутая, так что он скорее из категории «бюджет». Всё не так плохо. — А… Привет? — зачем-то спрашивает, а не утверждает Антон, неловко переминаясь с ноги на ногу. Уверенность, исходящая от мужчины сильно давит на него. — Знаешь, обычно перед фотосессиями я дольше разговариваю с клиентом, — начинает Попов, перехватывая инициативу диалога на себя, — но когда увидел, что это ты написал, решил, что будет неплохо поимпровизировать. Он удерживает пальцами висящий на шее фотоаппарат и указывает свободной рукой в сторону чисто белой стены, смотрящейся слишком голой рядом с тремя оформленными фотозонами рядом. — В смысле? — решается задать вопрос Шаст, не торопясь, однако, двигаться с места. Арсений мягко смеется, перехватывая чужое предплечье и утягивая парня за собой. Он чувствует себя комфортно, и теперь Антону кажется это вполне логичным. Фотографы же постоянно контактируют с незнакомыми людьми, для Попова это не ново. Шастун обычно тоже не социофоб, но рядом с человеком, оказывающим явные знаки внимания, ему неловко априори. Хотя, мысль о том, что с того подката в музее Арсений почти ничего двусмысленного ему не сказал, немного попускает на землю. — Обычно нужно заранее продумывать локацию, подбирать одежду, иногда куда-то выезжать, выбирать время суток, день, согласовывать графики… — перечисляет он по пути к белой стенке. Место, которое он обхватывает пальцами, необъяснимо жжёт, — вообще, фотография — это целое искусство. Не спорю, что снимок у барной стойки с накладными усами и кошачьими ушками довольно смешной, но до лайка всё равно не дотягивает. Кончики ушей Антона нещадно краснеют, потому что, конечно, Арсений видел ту его фотографию, их не так-то много в инсте, но длится это недолго, потому что следом за смущением появляется укольчик обиды. — Чего это не дотягивает? Нормальная фотка, — заступается за себя и за фотографировавшего Илюху (снова за двоих) Шастун, сильно хмурясь, и даже не расстраивается от того, что пальцы Арсения больше не сжимают руку, — у самого-то прям все фотки охуеть какие крутые! Тут он, конечно, на правду не претендует, скорее просто хочет задеть, потому что у Арсения все фото и правда — охуеть. — Не все, — легко соглашается Попов, совсем не реагируя на резкую смену настроения Антона, — но суть в процессе, в задумке, в том, как много фотограф вкладывает в снимок, который собирается сделать и как много отдает ему модель. Дело не в результате, хотя и в нём тоже, но скорее в неоспоримой красоте фотографии, которую не все понимают, но все оценивают, в искусстве, как я уже сказал. — Как по мне, фотки нужны, чтобы напоминать о крутых моментах жизни, а вся эта чушь про искусство… Ну, у кого что болит. Это правда, что красиво, хоть и бессмысленно, — Шаст откровенно обижается, злится, что Арсений так прямо и открыто говорит, что фотографии Антона отстойные. Хотя они и отстойные, но главное ведь, что в них есть душа. А какая душа в постановочных снимках? Честно, Антону кажется, что фотографии Арсения на его странице просто пропитаны этой самой метафоричной душой, но его так замыкает на том, что Попов ни разу не упоминает его в позитивном ключе, не заигрывает и вообще как будто не отличает от любого другого клиента. Это не должно, но обижает. — Очень узколобо, Антон, — снова чертовски улыбается Арсений и впервые называет Шаста по имени, — как сказать мишленовскому шефу про то, что его паста — просто макароны. И это вкусно, конечно, но разницы никакой. — Но так и есть! Суть же одна, причем домашняя еда из макарон ничуть не хуже, чем модная паста из ресторана, просто другая, — продолжает возмущаться Антон, слыша вместо своего имени только такое оскорбительное «узколобо». Ну да, это же он тут направо и налево отрицает крутость фотки с усами и ушками. А фотка ведь крутая! В студии ещё несколько минут звучит голос Антона, защищающего всех и вся, что не идеально, но тем не менее хорошо. Он активно жестикулирует руками на фоне белой стены и совершенно не замечает, как Арсений, выставляя напоказ ямочки, несколько раз щелкает его. — Разденешься? — спрашивает Попов внезапно спокойно, но огоньки озорства, пляшущие в его голубой радужке, всё равно выдают в нём понимание того, насколько двусмысленно это звучит. Хаотичные движения длиннющими руками прекращаются тут же, и Антон замирает, выпячивая глаза, прямо как в их первую встречу в музее. Он снова не знает, что должен ответить, и вообще сомневается, не послышалось ли ему. Возможно, всё это какие-то глюки, и пора действительно заехать к врачу. — Чего? — выдавливает из себя он, быстро моргая, чтобы прийти в норму. — Для фотосессии, — с абсолютно тем же лицом уточняет Арсений, для верности даже приподнимая фотоаппарат, — покажу тебе, что такое искусство. Он так ублюдски ухмыляется, что Антон уже даже не думает о его неоспоримой красоте, просто хочет вмазать по слащавому личику покрепче. — Иди на хуй, — грубо, не церемонясь, говорит он. Арсений бесит. Шаст как-то не заметил этого в состоянии аффекта тогда в музее, но сейчас абсолютно точно наблюдал, что Попов придурок гораздо сильнее, чем он. Как раз от таких девушки, наверное, убегают со свиданий под предлогом срочного звонка или просто похода в уборную. Антон строит самую хмурую мину, на которую только способен, и уверенно направляется к выходу, когда его запястье плавно, но уже не так уверенно, обхватывают в попытке задержать. — Стой, стой, — быстро лепечет Арсений максимально виноватым тоном, — пожалуйста, подожди. Желание свалить, которое до этого так и рвалось наружу, мгновенно утихает, натыкаясь на печальные голубые глаза, как на скалы. Шаст уже никуда уходить не хочет, но причин таких изменений не может понять до конца. Арсений же придурок, но почему Антон так ведется на него? — Извини, пожалуйста, просто… — он мнется, фотоаппарат болтается на шее, впиваясь ремешком в голую кожу, а на фоне еле слышно шумит кондиционер, — ты мне понравился. Такое неожиданное откровение сбивает с нужного настроя, а именно с раздражения, и Антон не очень понимает, что вообще чувствует сейчас. Похоже на смятение. — Чё? — некрасиво вырывается у него в порыве этого самого смятения. Очень «узколобо», Антон, даже не «что». — Ты мне сразу понравился, — зачем-то повторяет Попов, как будто в этой тишине его можно было не расслышать, — а когда мне кто-то нравится, я начинаю вести себя как самоуверенный идиот. Мне просто кажется, что в другом случае, если я не буду защищаться этим своим ЧСВ, то во мне не за что будет зацепиться. Он так невероятно откровенничает и грустнеет, что Антон, к своему огромному стыду, сначала думает, что это такая очень тонкая психологическая уловка для привлечения внимания. — Типа ты весь такой ранимый и неуверенный на самом деле? — спрашивает Антон, даже не пытаясь вырвать руку из слабой хватки. — Типа того, — уголки губ Попова ползут чуть вверх, и эта его улыбка кажется Антону гораздо более искренней, чем все, что так ярко сияли до этого. Она немного вымученная, но всё равно смотрится красиво. Есть что-то приятно простое в этих приподнятых краешках губ, и это простое притягивает неимоверно. — Ладно, показывай своё искусство, — сдаётся Антон, возвращаясь к стене, а потом чуть более сурово добавляет: — но раздеваться я не буду. — В другой раз, значит, — шутит (или не шутит) Попов и снова перехватывает фотоаппарат. Фотосессия проходит вполне спокойно. По крайне мере для Арсения, который почти ничего не говорит, неотрывно смотря то в объектив, то на Антона. Шасту же спокойствие только снится. Неловкость и скованность, как паразиты, усаживаются на его плечи, и он практически на сто процентов уверен, что ничего из этой съемки не получится. Он самое настоящее бревно. Руки не слушаются, падая вдоль бедер безвольными змеями, улыбка неискренняя и тупая, а спину корчит так, что хочется попросить принести ей воды, чтобы стало полегче. — У тебя талант, — тихо говорит Арсений, но так как кроме них в студии никого больше нет, не услышать его практически невозможно. Очень логичной кажется усмешка, которую Антон честно ждёт, готовый в этот раз даже не обижаться, но её не следует ни через секуду, ни через две, ни даже через пять. Попов только продолжает чуть отклоняться, ловя кадр поудачнее, и молчит, как будто только что просто констатировал факт, а вовсе не насмехался над несуразностью своей модели. Кажется, у Антона вырастают крылья. Улыбка теперь уже самая что ни на есть настоящая, спина ровняется сама, и хоть руки продолжают болтаться, не находя более удачного места, всё внутри него как будто приподнимается. Он заполняется изнутри каким-то вдохновляюще ярким светом, и когда осознание бьет его под дых, Антон даже не дергается, принимая это как данность. — Хорошая уловка, — абсолютно искренне замечает Шастун. На такие психологические трюки ему вестись даже нравится. Арсений отпускает фотоаппарат, оставляя его болтаться, подходит к Антону ближе и хватает за рукав, теперь не касаясь самой руки, чтобы потянуть ниже. — Хотел тебя расслабить, — отвечает он, усаживая свою модель на пол, — не холодно? Работающий кондиционер всё ещё гудит, не давая забыть о себе, и Попов на секунду отходит, чтобы его выключить. В комнате и без того вполне прохладно, поэтому шумная техника, отвлекающая от работы, кажется не настолько необходимой сейчас. — Нормально, — откликается Шастун, не совсем понимая, что именно от него хотят. Для него всё это фотоискусство упирается в «я только что стоял, теперь я сижу». От пола всё же немного тянет, но говорить об этом Арсению Антон не планирует — так решил. Даже если бы кондиционер всё ещё работал, перспектива видеть своего личного фотографа таким невероятно сосредоточенным кажется завиднее, чем перспектива испортить всё простым капризом. — Тебе не обязательно постоянно улыбаться, — тихо говорит Попов, нависая с камерой прямо над Антоном, сидящим теперь на заднице между его ног, — это не фото на школьный альбом. Наверное, если в школьные годы Шастуна их класс фотографировал бы Арсений, а не та странная женщина со штативами вместо рук, то альбом получился гораздо презентабельнее. По крайней мере, все девочки их класса не выглядели бы работницами борделей из-за неудачной ретуши, а сам Антон запечатлелся в памяти старых одноклассников милым длинным парнем, каким был, а не скурившимся алкашом из соседнего подъезда. Но эта мысль, хоть и довольно объемная, не захватывает надолго, потому что одни только руки Попова, напряженные и изящные, перетягивают одеяло (и всё внимание мира вместе с тем) на себя. Шастун под Арсением не шевелится. По обе стороны от его бедер, плотно прилегая к ткани штанов, стоят ноги фотографа, в то время как сам Попов, видимо, пытается взять крупным планом одно лишь Антоново лицо. И это совсем чуточку, но интимно. Антон решает, что хрупкая ниточка взаимопонимания и умиротворения, натянувшаяся между ними в этот момент, совершенно точно не достойна быть варварски разбитой, так что он не двигается от греха подальше, замирая и почти не дыша. — Если я не улыбаюсь, то выгляжу вообще стрёмно, — парирует Антон. Совсем немного, но хочется услышать на это банальное «это не так, ты очень красивый», увидеть легкую доверительную улыбку, ту самую, которая одними только уголками губ, и почувствовать тепло от искренности подобного комплимента. — Неправда, ты очень красивый, — говорит Арсений, и Шаст давится воздухом от того, насколько его мысль оказывается материальна, — хотя и улыбка у тебя, безусловно, чудесная. Щёки нещадно краснеют от наплыва путаных эмоций, и Антон отворачивает голову в сторону, смутившись. Слышится щелчок. — Это ты тоже говоришь, потому что весь такой ранимый и неуверенный? — отводит неловкость Шастун, вспоминая недавнее откровение Попова, даёт ему шанс взять свои слова назад. — Это я говорю, потому что так и есть. Арсений убирает камеру в сторону, продолжая, однако, сжимать её руками, и нечитаемым взглядом смотрит прямо в чужое лицо. Антон поворачивается только потому, что пауза затягивается, но, натыкаясь на пронзительный и серьезный взгляд, слишком близкий, слишком рядом, тут же снова отворачивается в стену. — Т… ты разве не должен фотографировать? — в край смущаясь и краснея, выдавливает он. Поза у Арсения неудобная, это заметно по напрягшейся спине и чуть подрагивающим ногам, но он не разгибается, продолжая склоняться над Антоном, как будто с каждой секундой оказываясь ниже и ниже, ещё ближе к его лицу. — Должен. Это всё, на что хватает Арсения, потому что колени подгибаются, и он, не удержавшись, падает на чужой живот, чудом не придавливая собой камеру. Ему хватает трех секунд, чтобы сесть удобнее, оказываясь на чужих бёдрах, и упереться ладонями в подставленную грудь. Они упали оба, и оба теперь находятся слишком близко, слишком горячо. И вот это уже всё, на что хватает Антона. Он резко поднимается на локтях, слыша как уши режет громкое, тяжелое дыхание, и прежде, чем решиться на что-то ещё, заглядывает в голубые глаза. «Арсений не придурок», — единственная мысль, раненой пташкой бьющаяся в голове. Не придурок, потому что по Антону видно, что он не против такого развратного положения: его зрачки наверняка расширены, он дышит так, что перебил бы кондиционер, если бы тот работал, а ещё его член едва заметно, но всё же ощутимо для того, кто фактически на нем сидит, дергается. Антон готов, и он абсолютно точно не против, но Арсений не придурок, поэтому пытается встать, чтобы ни к чему не принуждать, чтобы дать возможность свести всё в уже привычную неловкость и просто разойтись, назначить свидание или наоборот вообще никогда больше не встречаться, чтобы дать выбор. Но Антону уже не хочется ничего другого — только Арсения. И вот он уже шансов на спасение Попову не даёт. Резко и довольно неожиданно, как минимум для одного из них, он перехватывает руку, упирающуюся ему в грудь, и дёргает на себя, заставляя Арсения полностью прижаться телом к телу. Фотоаппарат кирпичом тянет шею Арсения ниже, устраиваясь чуть выше Антонова плеча. Кажется, путей отхода у Попова не остается. Хочется что-то сказать, любую глупость, лишь бы разбить это повисшее в воздухе напряжение, но язык не слушается, а в горле как-то слишком резко становится сухо, поэтому Антон молчит, облизывая собственные губы, и смотрит неотрывно. Их тела прижаты друг к другу сквозь одежду, но даже так можно чувствовать, насколько они оба напряжены. Арсений чуть привстает, снимая ремешок фотоаппарата с шеи, и отставляет устройство подальше — насколько хватает его вытянутой руки, потому что отлипать от Антона не хочется. — Во мне сегодня от фотографа только камера и осталась, — выдыхает он, устраивая ладони по обе стороны от чужой головы, и смотрит так пронзительно и ясно, как будто признается в самом страшном своем грехе. — Тогда побудь охранником, — шутит в ответ Антон, наконец беря свой собственный язык под контроль, — можешь даже обыскать меня. Попов легко смеется, демонстрируя спрятанные ямочки, и тут же качает головой, переводя дыхание. У него в горле тоже сухо, ему тоже тяжело говорить. — Мне не хватает авторитета, — шепчет он почти в самое ухо, — я уже просил тебя раздеться сегодня. Ты послал меня и почти ушёл. Воспоминания о недавнем инциденте совсем не хочется освежать, Антону легче думать, что его не было вовсе, и это просто очередной глупый загон, но инцидент был: Арсений вёл себя, как помешанный, а Шаст злился и обижался на него. Полчаса назад всё это ни к чему хорошему не привело, но теперь ситуация явно изменилась. Они как-то сблизились. — Так сказал бы, что у нас диалог по ролям, я бы подыграл, — подмигивает Антон. Откуда в нём берётся столько смелости и уверенности, он не знает, но прямо сейчас все эти пошлые намеки и странный флирт уже не кажутся сложными или неправильными. Антон бы не отказался от предложения раздеться теперь, и он приходит к выводу, что тогда Арсений просто слишком поторопил события. Скорее всего, переволновался. Как и он. Можно простить. — Так что мне делать? Вы собираетесь меня обыскать, отчитать или отвести в свою каморку для воспитательной беседы? — остановиться Антон уже не может. Ощущая под ладонями такую близость чужого тела, ему хочется шептать вещи ещё более грязные, пошлые и неприличные, но всё, что он себе позволяет пока — едва заметно гладить подставленные Арсением бёдра и улыбаться. — Разденьтесь, — произносит Попов одними губами и отклоняется назад, прикрывая глаза, — пожалуйста. Антону хочется подразниться, повыпендриваться и легонько подколоть, но повисшее в воздухе «пожалуйста» отчего-то так сильно его возбуждает и одновременно с этим крепко сжимает сердце в тиски. Оно заставляет правда поверить в то, что Арсений ранимый и неуверенный. Чудесный. В комнате настолько тихо, что это даже немного неловко, потому что слышно вообще всё: вздохи, шорох одежды, судорожное сглатывание. Шастун слышит как каждое его движение отзывается глухим звуком, когда снимает с себя толстовку, пытаясь удержать Арсения на своих бёдрах. Скомканная ткань становится отличной подушкой, спасающей от жёсткости и холодности полов, но Антон точно знает, что без неё мало что изменилось бы. Сейчас не тот момент, чтобы думать о таких мелочах. — Вот теперь я чувствую авторитет, — усмехается Попов, укладывая ладони в те же места, но теперь на голую кожу. Он снова выглядит так уверенно, что если бы Антон не слышал его молящего «пожалуйста» минуту назад, то подумал бы, что тот держит всю эту ситуацию под полным контролем. Это немного печалит. Арсений ведь красивый, старательный, вроде даже честный, так откуда в нём столько неуверенности в себе? Хотя, маска самовлюбленного придурка на нём сидит что надо, Антон оценил. — Мне одеться? — улыбается Антон, опираясь на локти, и его ведёт, потому что градус совсем немного спадает с «трахнуться прямо тут» до «это всё так замечательно, так романтично». — Не надо, — на выдохе просит Арсений, водя руками по чужому телу, задевая соски, ключицы, шею. Он наклоняется ниже, не разрывая зрительного контакта, и Антон готов поставить тысячу на то, что в его голове сейчас тоже горит это дурацкое «всё так замечательно…» Арсений больше ничего не просит, ничего не говорит, он сжимает ладонями чужие плечи и подается вперёд. Он снова делает это, даёт Антону выбор: оттолкнуть или принять, и совершенно не догадывается, что тот уже давным-давно решил всё, не так по-джентльменски, но за них двоих. Ещё через два судорожных вдоха и напряженных взгляда глаза в глаза их губы, наконец, касаются друг друга, так мягко, осторожно, по ощущениям как впервые пробовать карамель или зефир (так же желанно и приторно). Целоваться всегда приятно. Целовать Арсения почему-то приятно вдвойне. Атмосфера романтики, витающая в воздухе, постепенно отступает, пропуская звенящую пошлость, потому что поцелуй становится глубже, распаляет сильнее. Горячий язык во рту Антона наталкивает на мысль о том, что хочется больше, чем просто гладить ноги через джинсы. Арсений едва заметно дёргает тазом, проезжаясь по чужому члену, и легкие мурашки прошибают их обоих. Антон вбрасывает в поцелуй что-то невнятное, какой-то еле слышный, рваный стон, словно только что обжегся, а затем топит ладонь в тёмных волосах, чтобы притянуть ещё ближе, глубже, крепче. Арсений лижет его губы, опускаясь к шее влажной дорожкой, и продолжает ерзать задницей, трётся, ластится. У Шаста в голове белый шум от накатывающего возбуждения, но он различает, как Арсений прикусывает зубами мочку, чуть оттягивая на себя, как касается языком ямочки за ухом, как трогает его, просовывая руку между телами, чтобы показать, что он заметил вставший у Антона член. — Выглядите подозрительно, придется вас всё-таки обыскать, — ухмыляется он, сверкая своими голубыми глазами, и Антону башню рвёт от его проскакивающей в голосе хрипотцы. — Блядь, — он пытается рассказать, насколько красивым считает растрепанного и возбужденного Арсения, но может только выругаться и дёрнуться, меняя их местами. Попов бьется поясницей о ламинат, чуть морщась, и на короткий миг в его взгляде читается паника. Он правда боится, что Антон уйдёт. Это кажется пиздецки милым. — Я передумал, лучше я тебя обыщу, — улыбается Шастун с намерением успокоить, и его реально кроет от того, что Арсений вздыхает с облегчением. Попова отпускает, как будто ему действительно важно, чтобы у них всё получилось, и никто ещё до этого момента так открыто не показывал Антону своего влечения. От этого самооценка подскакивает невероятно, становится необъяснимо легко. Попов расслабляется, опуская руки на пол. Так неоправданно доверчиво, они ведь знакомы всего-ничего, и оттого так тепло. Его чёрная футболка чуть задирается вверх, открывая кусочек подтянутого живота, и Антон даже не удивляется, когда понимает, что Арсений бреется, и, скорее всего, не только тут, на животе, но и ниже. Помимо того, что фотограф, он ещё и модель, ему по профессии положено. Шаст нависает сверху, мокро целуя Попова в губы, тут же смазывая этот короткий поцелуй, тянет вверх края его футболки. Теперь они наравне, но Антону кажется это недостаточным, он, не в силах притормозить, ведёт языком сразу к твёрдым соскам, обводя их по очереди, и чуть сжимает крепкие бока, наверняка щекотно. Но Арсений не смеется, из его рта вырывается только сдержанный полувздох-полустон, и он стыдливо отводит глаза. Это, весь Арсений, всё ещё кажется до невозможного прелестным, и Антону мало: хочется громче, чтобы он не мог больше сдерживаться и чтобы не хотел. — Может, есть что-то, что я могу сделать для тебя прямо сейчас? — интересуется Шаст, поднимая голову. У Арса на щеках очаровательный румянец, выделяющий его голубые глаза, а сам он дышит так часто, что воздух вокруг них не успевает остыть, обжигая кожу. Арсений отвечать не торопится, или вообще не собирается, только тянет ослабевшие руки к Антоновым волосам и толкает вниз, к своей ширинке. Шаст не очень понимает, но поддается, разрешая делать с собой всё, что вздумается. Ему тоже хочется показать себя, открыться перед таким доверчивым и милым Арсением. Попов чуть давит, прижимая Антона губами к своему члену через штаны, и тут же вздрагивает с расцветающей на губах улыбкой. Длинный Антонов язык мажет по грубой ткани, пошло пытаясь накрыть собой весь член целиком. Текстура джинсов неприятно ощущается во рту, но подрагивающий Арсений определённо того стоит. Шаст коротко целует его куда-то в очертания члена и сильно слюнявит пах, чувствуя металлический привкус застежки. Пальцы нащупывают её сразу же, расстегивая, и Антон быстро вытягивает путающий все планы ремень. Вздохи в какой-то момент синхронизируются настолько, что Шастун слышит, как они одновременно выдыхают через нос. Он стягивает с Попова джинсы вместе с трусами, и осознание того, что вот теперь они совершенно точно переспят, окатывает его, как ведро холодной воды. Он бодрится, открывая в себе второе дыхание, и, прикидывая в голове, что лучше сделать, медленно лижет головку члена Арсения, вырывая первый настоящий стон. Слегка влажная кожа чувствуется на языке в сто раз приятнее, чем джинсовая ткань, и Антон с огромным энтузиазмом обхватывает головку губами. Странно осознавать, как он кайфует от того, что сосёт чужой член. Активно работая языком и губами, он максимально честно признается себе, что готов остаться так, с чужой головкой во рту, на долгие-долгие часы. Единственная проблема минета, выясняемая внезапно через пару охренительно долгих минут, заключается в том, что в таком положении невозможно целоваться — дурацкое взаимоисключение. А Шасту целоваться очень хочется: ещё раз столкнуться языками, мокро водить губами по чужим губам. Они слишком мало знакомы, чтобы насытиться нежностью, и задним числом Антон понимает, что это вполне себе причина того, почему не стоит заниматься сексом (или конкретно минетом) на первых свиданиях. Но чужой член, так красиво налитый, покрасневший, влажный от Антоновой слюны выставляет аргумент против моральных установок и за то, чтобы делать что угодно вообще, и слушать его Шасту искренне нравится. Он крепко обхватывает основание рукой, по пути чуть задевая мошонку, и ведёт вверх, надеясь, что его рука не слишком сухая и не причиняет дискомфорта. На всякий случай он облизывает ствол целиком вместе со своими пальцами, и теперь, чувствуя в качестве смазки собственную слюну, легко надрачивает, до сих пор так и не касаясь самого себя, хотя в штанах давно ужасно сильно тянет. Стоны Арсения становятся громче, когда тот чувствует тяжёлую ладонь, когда по щелке прокатывается язык, кажущийся невероятно длинным, когда Антон берёт глубже… Попов толкается бедрами в его рот, потому что просто не выдерживает. Ощущение того, как он упирается куда-то в нёбо Антона — охуенное, влажная слюна, стекшая между ягодиц — охуенная, и уверенно двигающиеся пальцы тоже просто о-ху-еть. Его рука всё ещё в чужих волосах, но сил на то, чтобы сделать что-то с этим, нет совершенно. Арсений сжимает зубы, когда член входит в открытый рот почти наполовину, и тянет к нему свободную руку. Их пальцы находят друг друга возле самой головки, когда Антон с невозможно пошлым звуком выпускает её изо рта, и это как-то по-особенному отзывается в груди, потому что трогать себя через другого человека оказывается слишком невероятно. В голове Арсения кавардак, он направляет руку Антона так, как ему нравится, наращивает темп, дрочит сильнее. У Шаста глаза горят от открывающегося вида, он ведёт языком по стволу, в какой-то момент ныряя ниже, под тяжелые яйца, и чуть ухмыляется своей правоте: Арсений даже слишком гладкий. — Стой… — задыхаясь, выдавливает из себя Попов, скользя с волос Антона на его щёку. Он дышит через раз и не может перестать сглатывать, отчего его кадык беспорядочно дергается в горле. Шаст чувствует вену, бешено бьющуюся возле паха, до которой тут же дотрагивается кончиками пальцев, но прикосновение Арсения к щеке такое невероятно милое, нежное и чуткое, что всё это становится неважным. — Что? — уточняет Антон, выворачиваясь, чтобы поцеловать чужую ладонь. Его губы оставляют лёгкое прикосновение на коже, как воздушный поцелуй, и так хочется, чтобы благодаря этому жесту Арсений понял, насколько важна и приятна Антону подобная романтика. — Не… — Попов не договаривает. Просто не может, потому что давится стоном. Антон снова заглатывает, стараясь расслабить горло как можно сильнее, и в голове совсем не остается мыслей, чтобы вспомнить, что хотелось сказать только что. Арсений плавится под горячими ласками Антона ещё несколько долгих мгновений, а потом внезапно вскакивает вверх и садится, подгибая колени. Ему тоже хочется целоваться. Руки обхватывают щеки, утягивая парня на себя, и они целуются, сразу глубоко и влажно. Попов не чувствует вкуса своей смазки или спермы — только чужой язык — но одного понимания, какие невероятные вещи тот вытворял только что, хватает, чтобы почувствовать очередной прилив возбуждения. На штанах Антона ремня нет, потому что они удобные, на резинке, и это значительно упрощает Арсению задачу, хватает нескольких секунд, чтобы стянуть их вниз. Шаст помогает снять с себя бельё, не прекращая улыбаться, и теперь они сидят на полу, обхватывая друг друга голыми ногами, и просто целуются, распаляясь сильнее. Когда член Антона, до этого никем не тронутый, забытый, истекающий предэякулятом, налитый и чуть покрасневший касается члена Арсения, их обоих прошибает током. Попов берёт инициативу на себя, силясь обхватить обе головки разом. Ему немного стыдно за то, что он получил больше, чем Антон. Они трутся друг о друга так горячо, быстро, тесно, что ещё немного и возникнет настоящий электрический разряд, если метафоричный ток до этого им уже не был. Шаст помогает рукой, чуть успокаивая движения Арсения, топя их обоих в нежности, а потом они водят ими одновременно так быстро, что это неминуемо близит к разрядке. Антон показывает, как нравится ему, Арсений делает то же. Они бросают идею о дрочке членами и берут их уже каждый по одному. Попов делает так, как показал ему Антон. Шастун делает так, как показал ему Арсений. И это охуеть, как круто. Очень хорошо, быстро, размашисто, точно. Арсений весь извивается, утыкаясь носом в потную шею, скользя языком, куда попадёт, и спустя несколько движений, кончает с так и застрявшим где-то в районе гортани стоном. Он ведёт рукой быстрей, извиняясь этим за своё такое скорое удовольствие, и к своему облегчению чувствует, как следом кончает Антон. Арсений решает, что обязательно вернет появившийся должок как-нибудь позднее, а сейчас им обоим жарко, липко и безумно хорошо, и это видно по расслабленным лицам, каплям пота на шее и тёплому дыханию в плечи друг друга. Антон думает, что секс на первом свидании — реально крутая вещь.

***

Флоренция осенью выглядит чудесно. Радость от небольшого путешествия не омрачает даже то, что цены в бархатный сезон завышены вдвое. Красивые улочки, аккуратные клумбы, а чуть дальше от центра ещё и симпатичные домики горожан компенсируют все затраты, и хотя изначально поездка в Италию — полностью инициатива Арсения, которому, как художнику, просто необходимо «посмаковать вкус этой страны на кончике своего объектива», Антон не сразу, но тоже проникается умиротворяющей атмосферой этой замечательной страны. Скорее всего, если жить здесь на постоянной основе: спать не до обеда, ездить в обычных, а не туристических автобусах и посещать ещё какие-то места, кроме тех, что значатся в путеводителе, то город окажется шумным, тесным и довольно жарким. Когда Антон мимоходом думает об этом, смотря на хмурого паренька за прилавком продуктового магазина, он радуется их отпуску как-то особенно сильно. Для туристов Флоренция, как и вся Италия, как-то на автомате окрашивается в нежно-перламутровые оттенки. У Антона нет стремления к прекрасному, потому что из всех многочисленных выставок и музеев, которые они успевают за неделю посетить, его больше всего цепляют только какие-то там сады, очень похожие на обычный ухоженный парк, где можно гулять, держась за руки, и целоваться на красивом выступе под увесистой кроной. Но Арсения тянет к искусству бешено, страстно. Он лично читает перед экскурсией описание каждого зала Собора Божией Матери на русском и пересказывает его Антону, как настоящий гид, когда их, наконец, запускают внутрь после выматывающей очереди. Он простраивает самые быстрые и красивые маршруты, чтобы по дороге сфотографировать Антона у каждой более-менее известной стены, камня или здания. Он покупает им замочки, чтобы, смотря на Арно, они прицепили их, как символ, к какому-то увешенному сотнями других замков ограждению, и ведёт Антона смотреть на невероятно красивый мост, Понте Веккьо, кажется. Арсений невероятно восторжен и так красив в этом своем запале, что у Антона не находится слов, чтобы признаться ему в любви. Поэтому он выражает её по-другому. Он внимательно слушает лекцию об истории музея при соборе, без конца крутя головой, чтобы ничего не упустить. Он позирует всей своей открытой душой после каждого вскользь брошенного «такое красивое место». Он клацает замком, держа пальцы поверх пальцев Арсения и пялится на этот дурацкий мост, красоты которого не понимает. И ему впервые всё так интересно. Не потому, что он проникается высоким искусством, а потому что из этого искусства состоит улыбающийся Арс, а его улыбка — как раз то, чем Антон последние три года хочет быть насыщен целиком и полностью. Пальцы, ещё минуту назад обжигаемые холодом, теперь чувствуют, как мороженое стремительно тает, не в силах бороться с палящим солнцем, а очередь в Академию изящных искусств не движется совсем. За прошедшие сорок минут Антон бегает в магазин за углом уже трижды, то за водой, то за печеньем, то за мороженым, и мальчишка-кассир уже даже не пытается с ним заговорить, даже на ломаном английском. Шаст не сильно расстраивается, но незнание языков, кроме русского, всё же заставляет его чувствовать себя неловко. Арс знает пять, включая и итальянский. — Stai attento giovanotto*, — недовольно бурчит пожилой мужчина, когда Антон в попытке добраться к своему месту в очереди задевает его плечом. — Извините, — на автомате выдает Шастун, только догадываясь о смысле адресованного ему обращения. Вот для чего хочется знать языки. Антон весь как-то ссутуливается, чтобы снова никого не задеть, и едва находит в толпе знакомую фигуру. В который раз Шастун отмечает, что в Италии он видел много красивых мужчин, но таких же красивых как Арсений ему всё равно ни разу нигде не встречалось. — Взял нам то, которое поменьше, — стараясь не привлекать к себе лишнее внимание, тихо говорит он, протягивая Арсу одну из цветных упаковок с итальянским названием. Особого отличия во вкусе продуктов сам Антон, кстати, не замечает, ему даже кажется, что в России пломбир повкуснее, но его парень тащится от всего, что итальянское, а ему не сложно выбрать обёртку поярче, — скоро заходить, а с мороженым нас точно не пустят. Арсений улыбается невероятно тепло и искренне, он давно уже признался, что чувствует себя невероятно счастливым в моменты, когда Антон ведет себя, как заботливый и продуманный бойфренд. Эта его доброта и несвойственная обычно серьезность, сочетающиеся в такие моменты, просто не могут не восхищать. Такой уверенный в себе, такой прекрасный. По личным подсчетам Антона их должны запускать уже в следующем потоке посетителей, но так как с захода предыдущей группы проходит всего минут семь, у них остается немного времени в запасе. Мороженое съесть они успевают. — Как неаккуратно, Антон, — легонько усмехается Арсений, доставая влажную салфетку. Шастун смотрит на него благодарно и вытирает липкие пальцы, залитые растаявшим мороженым. Он заворачивает оставшуюся от эскимо деревянную палочку в салфетку и осматривается в поисках урны. Арсений топит за экологию, и хоть он никогда за всё время их отношений не упрекал Антона за его привычку бросать мелкий мусор прямо на землю, сам никогда себе такого не позволял, даже жвачку доносил до мусорки. Шастун в итоге, под гнетом собственной совести, перенял у него этот заскок. Очень по-семейному. Антон ненадолго отходит, выбрасывая обе их палочки и обертки в урну, и, как только возвращается к уже привычной толпе, видит открывающуюся дверь музея. Их запускают. — Иди сюда, скорее, — смеется Арс, переплетая их пальцы и дергая Антона поближе к себе, чтобы не потерять. Скульптуры внутри красивые, это сложно отрицать. Красивые все, даже те, которые выбиты простыми выпускниками, хотя для самого Антона люди, умеющие делать такое из камня — сами по себе уже не простые, совсем. У Арсения похожий взгляд на вещи, но, как человек разбирающийся, он точно знает, где здесь просто красивые экспонаты, а где шедевры мирового уровня, достойные того, чтобы на них молились историки и искусствоведы. Арс тянет Антона к «Давиду», из-за которого они, собственно, сюда и пришли, и не без самодовольства отмечает его удивленно-восхищенный взгляд. Об этом он и говорил ему когда-то: искусство можно не понимать, но глупо отрицать его величие. — Большой, — констатирует Шаст, смотря на пятиметровое изваяние. Даже при всей подготовке, он всё равно не ожидает от прославленного и тщательно описанного Арсом Микеланджело чего-то настолько грандиозного, хотя про то, что статуя большая, Арсений ему все уши прожужжал. — У тебя больше, — сдерживая смех, шутит Арс, ещё крепче сжимая руку Антона. Так приятно от осознания того, что несмотря на посланный скептичный взгляд, Арсений уверен в том, что Антон тоже сдерживает улыбку. Давид над ними смотрит куда-то вдаль, и все остальные застывшие вокруг фигуры предпочитают также не двигаться. Музей не самое лучшее место для демонстрации чувств из-за постоянно снующих туда-сюда посетителей, но в груди так сильно колотится сердце от переполняющей любви, что не поцеловаться просто преступление. Антон перестает сдерживать улыбку, сияя изнутри, и касается таких манящих губ в целомудренном прикосновении. Сейчас важен не сам поцелуй, а его посыл, важно сказать «я люблю тебя» и запомнить себя в Италии именно такими: окрылёнными, влюбленными, счастливыми. Антон всё ещё не уверен, стоит ли вручить купленный подарок где-нибудь на плывущем по Арно пароме или уже дома, в России, но он точно знает, что маленькая коробочка в кармане в любом случае найдет своего адресата, и этот момент будет для них таким же особенным, как и вся совместная жизнь.