Мой лучший враг

— Мы к тебе придем, — кричит в трубку Серега. — Нет, не надо, — испуганно отвечаю я. Я сижу на больничной койке и нервно перебираю пальцами прядь волос. — Я выгляжу не очень… Не хочу пугать. Это правда. Врач придет после обеда… Значит, когда заявятся мальчишки, я все еще буду с этой уродливой повязкой на глазу. Они меня засмеют. Придумают всякие клички, а потом эти дурацкие клички подхватят другие, и от них не отделаешься за многие годы. Нет уж! Я слышу в трубке какое-то шебуршание. И грубый голос Ромки где-то вдалеке: — Дай сюда. И снова шебуршание. Видимо, Рома перехватывает трубку. — Привет, гасконец! — весело кричит в трубку Рома. — Привет. — Мы придем. — Нет. — Не спорь. Тебя все равно никто не спрашивает. — Я не скажу номер палаты. — Ха! Ты думаешь, это нас остановит? Мы найдем тебя везде. От нас не спрячешься. — Но я выгляжу не очень. — А когда ты выглядела очень? Я что-то не припомню, — слышу в трубке грубый хохот Ромки. Не знаю, обидеться мне сейчас или засмеяться. Наверное, последнее. В этом все мои друзья — чтобы не случилось, они никогда и никого не пожалеют. Наоборот, будут смеяться и издеваться. Когда они увидят меня, то не будут склонять надо мной свои обеспокоенные лица. Они будут ржать. Вот такие у меня друзья. А все почему? Потому что им доставалось от Стаса в свое время столько же, сколько и мне, а то и побольше. Они закалились, принимая все происходящее как само собой разумеющееся. Они не жалеют себя, и никого не жалеют, поэтому они такие грубые. Но я привыкла. — Ладно, давай только без этого, — морщусь я. Опять хохоток в трубке. — Ну что? Говори номер палаты. — Сорок первая. Четвертый этаж. Отделение травматологии, — вздыхаю я. — Окей, Томас. Жди нас. Рома отключается, не дождавшись моего ответа. Мне почему-то становится холодно. Надеваю вязаную кофту с капюшоном. Убираю телефон. Смотрю в окно. Асфальтовые тропинки, редкие деревья, люди в белых халатах. Женщины в домашней одежде не спеша гуляют по дорожкам. Унылое зрелище. Поскорей бы свалить отсюда. Входит медсестра. Она держит в руках железный лоток с таблетками. – Пора пить таблетки, — она протягивает мне лоток. Я беру из него две желтые таблетки — фурагин. В моей моче нашли микробы. Видимо, я пролежала на холодной земле слишком долго. Но микробов пока не так много, чтобы пить антибиотики. Поэтому прописали фурагин. Кажется, в прошлый раз, когда я лежала в больнице, то тоже его пила. Запиваю водой. Медсестра раздает таблетки моим соседкам. Уходит. А я снова отворачиваюсь к окну. Думаю о том, какие клички дадут мне мальчишки, когда придут и увидят меня. Вот было бы здорово, если бы врач успел снять эту чертову повязку до них! Хотя неизвестно, может быть, под ней все гораздо хуже и лучше мне оставаться с залепленным глазом. Друзья приходят раньше врача. — Тук-тук, гасконец, ты здесь? — слышу я за дверью бодрый голос Сереги. — Можно войти? Голых нет? Я смотрю на своих соседок по палате. Одна спит, вторая читает. Наверное, не стоит их пускать — они будут орать и всем мешать. Я выхожу за дверь. Три пары глаз удивленно смотрят на меня, а я на них. Я не видела их всего пару дней, а такое ощущение, что прошла вечность. Кажется, что у Сереги отросли волосы. Серега маленький, худенький, а голова огромная. А сейчас отросшие волосы торчат в разные стороны, и голова кажется еще больше. Он напоминает мне огромный одуванчик. Он широко улыбается, и я смотрю на дырку в передних зубах. В дырке виден кончик языка. Рома как будто повзрослел. Еще больше разросся в плечах. Куда-то пропали его щеки. Вместо них я вижу четкие квадратные скулы. Нижняя челюсть Антона стала еще больше. И сильнее выдается вперед. Узкое лицо вытянулось, а зубы стали еще крупнее. Он похож на осла из Шрека. Мальчишки смотрят на меня. Несколько секунд ничего не происходит, а потом они начинают ржать. — Эй, потише там! — цыкает на нас медсестра со своего поста. — Пошли в конец коридора. Там кресла есть, — бурчу я. «Ну вот. Теперь пойдут клички…» — думаю я. Мы проходим в конец коридора. Здесь у окна стоят два кресла, а вдоль стены — лавочка. На полу — цветы в треснутых горшках. Я сажусь в кресло. Серега запрыгивает на подоконник. Рома занимает второе кресло, а Антон — лавочку. Их ржание не прекращается. Я терпеливо жду, когда все это закончится. — Ох, Томас, ну ты нас и повеселила! — заливается смехом Рома. — Ты теперь не гасконец, — Серега заикается. — Не мушкетер. Ты теперь пират! Гроза морей! Новый взрыв смеха. — Одноглазый Том! — Томас Ромовый живот! — Деви Джонс! — Черная борода! — Томас Дырявый глаз! Клички сыпятся на меня одна за другой. — Давайте, смейтесь-смейтесь над больными и убогими, — недовольно ворчу я. — Да ладно, Том, — Рома хлопает меня по плечу. — Не сцы. Ты все еще гасконец. Мы все еще в команде мушкетеров, а? — Конечно. Д’Артаньян и три мушкетера, — вздыхаю я. — Ну вот! — улыбается Рома. Я сержусь. — Эй! Вы даже не спросите, что со мной произошло? Почему у меня нет глаза? Кто на меня напал? Лица мальчишек мигом посерьезнели. — Мы еще вчера к бабушке твоей ходили, — тихо говорит Серега. — Она нам рассказала все. Ну, не все конечно, но самое главное. Что с тобой ничего серьезного. А это самое важное. — Ничего серьезного! — возмущаюсь я и показываю на свой залепленный глаз. — Это так теперь называется? И вот это? — я задираю рукав кофты и показываю на ожоги. — Ой, ну давайте теперь шрамами померяемся, — наигранно возмущается Серега. — Я вас всех сделаю! Ни у кого из вас нет наполовину поджаренного бока! А у меня есть, хотите покажу? — он начинает задирать рубашку. — Поджарили, как свинью! А вы мне тут что-то по свои ожоги… — Мы сто раз видели твой бекон, — отмахивается Рома. Я хихикаю. Мне смешно и грустно одновременно. Года два назад, еще до моего появления в их компании, Стас подпалил Сереге кожу на боку. Теперь на боку вдоль ребер у него красуется огромный шрам. Рома шутливо называет Серегу пол-Пятачка. Или пол-порции бекона. Кроме нас, Серега не признался никому в том, что это сделал Стас. Родителям Серега сказал, что упал в костер. — Ну, в общем, бабушка твоя сказала, то с тобой все хорошо, — возвращается к теме разговора Рома. — Что из больницы тебя скоро выпишут. А на счет того, почему мы не спрашиваем, кто это сделал… — он качает головой. — Думаю, это вопрос риторический. И ответа он не требует. Я киваю. — Сама хочешь что-нибудь рассказать? Я качаю головой. — Ну, вот поэтому мы и не спрашиваем. Мы никогда не спрашиваем о таких вещах. Если человек захочет, он сам расскажет. Киваю. Да. Главное правило — ни о чем не спрашивать. Принимать все так, как есть. По коридору кто-то идет. Мы слышим чьи-то шаги, они словно ударяются о стены и доносятся до нас глухим эхом. К нам подходит медсестра. — Тамара, там врач пришел. Марш в палату. Я обрадованно вскакиваю с места. — Мне повязку будут снимать! — радостно сообщаю я мальчишкам. — О, круто! А нам можно будет посмотреть? — спрашивает Серега. Я пожимаю плечами. Мы проходим к палате. Мальчишки сначала неуверенно топчутся на пороге, но потом решаются и заходят внутрь. Врач осматривает моих соседок. Я ложусь на койку. Мальчишки обступают меня со всех сторон. — Эй, парни! Чего вас ту так много? У нас тут не футбольный клуб! — недовольно ворчит врач. — Мы с Томой. Мы команда поддержки, — бодро отвечает Серега. — Ну, если поддержка, то ладно. Лежи смирно, — последние слова он говорит мне. — А мне не будет больно? — Я повязку снимаю, а не глаз выкалываю! — ворчит врач. — Ну, мало ли… Он дотрагивается до моего лица. Отлепляет марлю — слой за слоем. Местами становится больно — там, где кожа прилипла к марле. – Ну, вот и все! — говорит врач. — Чудесный глаз! Краснота скоро спадет, и будет вообще хорошо! Сегодня тебя выписываем. Когда придут твои родители? Я пожимаю плечами. — Обещали к двенадцати. А уже два. – Значит. Скоро будут, — врач смотрит на часы. — Тогда я с ними обо всем и поговорю… — О чем? — не понимаю я. — Ну, там, чтобы забрали все снимки, справки для заявления в полицию… Я сглатываю. Полиция. Нет. Ни за что. Мне очень хочется, чтобы врач побыстрее ушел. Чтобы можно было посмотреть в зеркало на свой глаз. Он будто слышит мои мысли. – Ну? Долго лежать будешь? Иди к зеркалу. Смотри. Я поворачиваюсь к мальчишкам. Вопросительно смотрю на них. Они пожимают плечами. Я осторожно встаю с койки. Медленно подхожу к раковине — над ней висит маленькое мутное зеркало. Я смотрю… И вижу чужое лицо. Нет, вроде бы ничего не изменилось. Те же полные губы. Высокий лоб. Круглые глаза. Волосы цвета мокрой пыли. И все-таки что-то не то… Я смотрю на левый глаз. Пальцем дотрагиваюсь до нижнего века — кожа в этом месте непривычно тонкая. И будто кто-то потянул за уголок века вниз, зафиксировав в этом положении. Глаза стали асимметричными. Ресницы на нижнем веке практически полностью отсутствуют. — Конечно, строение немного изменилось, — говорит врач, — если тебя будет сильно напрягать шрам, то можно сделать подтяжку. Операция ерундовая, в любой косметологии сделают. Просто подтянут кожу века немного вверх и все. Врач уходит. А я все еще смотрю в зеркало. — Ну как я выгляжу? — спрашиваю я мальчишек. Дотрагиваюсь пальцем до века. Оттягиваю кожу вниз. Потом вверх. Кожа в этом месте стала совсем другая. Не моя. — Хм… — мальчишки задумчиво смотрят на меня. — Немного непривычно. Но не так уж плохо. Я отхожу от зеркала. Сажусь на койку. Снова дергаю веко — вверх и вниз. Вверх и вниз. Рома бьет мне по руке. — Да не дергай свой глаз, а то совсем вывалится! — грубо говорит он. Я послушно убираю руку. Но так и хочется снова потрогать веко. Я смотрю на друзей. У каждого из нас теперь есть какая-нибудь отметина. Клеймо Стаса. У меня шрам на глазу. У Сереги дырка в зубах и подожженный бок. У Ромы тонкая полоска шрама между бровями. У Антона сломанные пальцы, которые торчат в разные стороны рогатиной. У меня не было никакого особенного шрама, а теперь вот появился. Я не знаю, как на это реагировать. У меня нет никаких особенных мыслей по этому поводу. Как к этому относятся родители? С ужасом, как и все нормальные родители. Но они даже не думают, что кто-то мог такое с нами сделать… намеренно. Мы умеем их обманывать. Мы еще дети… Подростки. Любим лезть, куда нельзя. Этой любовью к приключениям и опасностям легко объяснить все наши шрамы. Друзья садятся ко мне на койку. — А мой батя говорит, что, когда он на войне был, то ему пуля попала в глаз и вышла через ухо, — с умным видом вещает Рома. Все задумываются. Серега пальцем в воздухе чертит траекторию воображаемой пули. — Не, брешет, — уверенно говорит он. — Нет такой прямой, чтобы можно было войти в глаз и выйти через ухо. Да и еще так, чтобы глаз остался целым. А у твоего бати он целый. Я усмехаюсь. Батя Ромы — человек-легенда. Мы все время слышим про него много странных историй. Мы больше не обсуждаем мой глаз. Переводим тему разговора. Болтаем о чем-то нейтральном. — Хочешь, фокус покажу? — спрашивает Серега. — У тебя есть ручки? Мне нужно много… — Много нет, — говорю я. — Штуки две наберется. — Эх, жалко, — огорченно протягивает он. — А то я хотел тебе показать, сколько я стержней могу в свою дыру запихать. У Игорька щель между зубов с детства, так он в нее трояк стержней запихивает. Я ему всегда дико завидовал. Зато сейчас, когда у меня дыра появилась, знаешь, сколько туда стержней могу засунуть? Семь! Представляешь? Я Игорька обошел! Серега гордо улыбается. — Ты крутой, — усмехаюсь я. — Да, семь стержней — это действительно великое достижение! Друзья хихикают. Серега обиженно поджимает губы. — Вы просто не понимаете! Вот, если б у вас зуба не было, тогда б вы поняли, как это круто! Я свистеть знаете, как громко могу? И четыре ноты беру… Он глубоко вдыхает. Ромка тыкает ему пальцем в живот. Серега сдувается, как воздушный шарик. — Эй, ты чего? — Мы в больнице все-таки. Тебя сейчас выгонят, если ты свистеть начнешь. — Ну ладно, тогда когда на улице будем, я тебе покажу, как я свистеть научился, — говорит мне Серега. Я киваю. В палату входит медсестра. — Скоро тихий час. Посторонних прошу удалиться. — Ладно, мы пойдем, — мальчишки встают с койки. Рома хлопает меня по плечу. — Не скучай, гасконец, сегодня уже дома будешь. Я киваю. Они уходят. Мама с дядей Костей приезжают за мной после тихого часа. Мама обхватывает ладонями мое лицо и целует. — Ну, с глазиком все в порядке, — говорит она. — Если ты захочешь, то можно потом подтяжку сделать. Я киваю. — Да, врач уже сказал мне. Я с наслаждением переодеваюсь в джинсы и рубашку. Надеваю кеды. Дядя Костя подхватывает мою сумку. Мама на ходу засовывает в файл кучу справок и бумаг. Мы выходим на улицу. Я щурюсь от яркого света. Такое ощущение, что я месяц провела в мрачном подземелье. Дядя Костя открывает мне дверь машины, я сажусь в нее. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Дома меня встречают бабушка с дедушкой. Вся семья собирается за ужином. Щекотливую тему обходим стороной. Все пытаются меня подбодрить. Дядя Костя рассказывает веселые истории. Я зачерпываю ложкой суп и смеюсь. Напряжение по-тихоньку покидает меня. Все возвращается в свою колею. Я ухожу спать. Ложусь на свою кровать, накрываюсь одеялом. Закрываю глаза, вдыхаю родной запах. И словно сверлом в голову врезаются воспоминания. Сильно прикусываю краешек одеяла. Так, что скрипит на зубах синтепон. Кричу. Кричу так громко, что вот-вот наружу вырвутся голосовые связки. Но одеяло во рту заглушает мой крик.