5 раз, когда Джинни брала вещи Маркуса

1

— Джинни! — голос Маркуса разнёсся по дому, пока он с остервенением перерывал постель, швыряя подушки в разные стороны. Одна из них приземлилась на стопку книг, и та с глухим стуком рухнула на пол, но Бейкер даже не заметил. — Джинни!!! — Да, Маркус? — голос Миллер донёсся из соседней комнаты — рассеянный, погружённый в свои мысли. — Где моя, чёрт бы её побрал, серая толстовка?! — его голос сорвался на нервный крик, пальцы вцепились в край смятого одеяла. — Она мне срочно нужна! Тишина. Только где-то вдалеке слышно, как Максин бормочет текст. — Джинни! Макс! — снова заорал он, уже почти теряя надежду. — Маркус, отстань! — раздражённо отозвалась Максин, даже не повернув головы. Она сидела с листками в руках, нахмурившись, и водила пальцем по строчкам. — Я репетирую пьесу для выступления! Которое, между прочим, уже завтра! Мне нужно сосредоточиться! Вирджиния сидела за столом, уткнувшись в ноутбук. Конкурсное эссе требовало внимания — каждая строчка имела значение. Поступление, колледж, будущее. Всё это висело в воздухе, осязаемое и пугающее. Особенно если вспомнить, кто занял первое место в прошлый раз… — Господи, Джинни, — голос Маркуса стал почти жалобным. — Я на сто процентов уверен, что ты знаешь, где она. Я просто слишком слеп, чтобы найти её сам. Миллер замерла на секунду, прислушиваясь к его отчаянию, но так и не оторвалась от экрана. — Эм… — протянула она рассеянно. — А в шкафу смотрел? — В шкафу?! — он почти заскулил, проведя рукой по взлохмаченным волосам. — Я перерыл его пять раз! Может, больше! С этими словами Бейкер рухнул на кровать, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Он устало выдохнул, уставившись в потолок. — Ужасно признавать, но… кажется, я её потерял, — пробормотал он почти шёпотом. Парень схватил подушку, уткнулся в неё лицом. Из-под ткани донёсся глухой, надрывный рык — смесь злости, безысходности и детской обиды. Джинни, услышав этот звук, невольно усмехнулась, прикусив губу. — Я закончу эссе и помогу тебе! — крикнула она, и в голосе проскользнула едва скрытая насмешка. Прошло десять минут — томительных, наполненных лишь стуком клавиш и шёпотом Максин, повторяющей текст. Маркус лежал на кровати, уставившись в одну точку, и тихо ненавидел весь мир. Когда его терпение лопнуло, он вскочил, как ужаленный, и рванул в комнату Максин. Он влетел внутрь, размахивая руками, и разразился обвинениями: все на него забили, никому нет дела до его страданий, он пропадёт без этой толстовки! Максин даже не взглянула на него. Она просто подняла палец, не отрываясь от текста, и сказала одно слово: — Уйди. Но Маркус уже замер. Его взгляд упал на Джинни. На её плечи. На серую, мягкую, такую знакомую ткань. — Джинни, мать твою, — голос его сорвался на хрип. Он шагнул ближе, вглядываясь. Прищурился. Как будто не верил своим глазам. — Подожди-ка… Он остановился в метре от неё, уставившись на её плечи. На рукава, которые были ей чуть длинноваты. На знакомую надпись на спине. — Ты что, в моей толстовке?! Джинни нахмурилась, подняла голову, перевела взгляд вниз — и увидела то, что он уже заметил. Серую, до боли знакомую ткань, обнимающую её плечи. Сейчас она казалась вдвое больше, чем была, и в ней было так уютно, что она почти забыла, чья она на самом деле. Упс. Она подняла глаза. Лицо Маркуса пылало негодованием, но в глубине его взгляда читалось что-то ещё — облегчение пополам с раздражением. — А… да! — Джинни растянула улыбку до ушей. — Забыла вернуть. Принесу позже! Она быстро отвернулась к ноутбуку, делая вид, что очень занята, но уши предательски горели. Маркус застыл на месте. Секунду он просто смотрел на её спину, потом перевёл взгляд на Максин — та демонстративно изучала потолок. — Отлично, — выдохнул он с такой интонацией, в которой сплелись усталость, облегчение и лёгкая безысходность. Он развернулся и вышел. Шаги его гулко отдавались в коридоре, а затем — глухой хлопок закрывшейся двери. А через несколько секунд из его комнаты донёсся душераздирающий крик — долгий, с нотками театрального отчаяния. Джинни и Максин переглянулись. Сначала тихо, а потом всё громче — они рассмеялись, запрокинув головы, и смех смыл остатки напряжения.