Иннеморциалис

Бабочка золотая пьет из цветка, Как ароматен, други, этот цветок. В дождь осыпает он свои лепестки. Поэзия науа. Посмертная жизнь.

Словно плачет младенец… В вётлах седых качаются тени. Шевелит ветер коченеющими пальцами бледную осоку. Плеска воды не слышно: нет здесь никого, кроме неё, а крик — есть. Ска вслушалась, потому что умела слышать, всмотрелась в небо, пошедшее рваными клоками, как порванная ткань старого вигвама, тяжко нависшее и пульсирующее над её головой, и осмотрелась, но снова было пусто, только бизонова трава порослью пошла под ногами всё дальше и дальше к Великим прериям. Ска было холодно и Ска было страшно. Снег ещё порошил её плечи и лоб, с мертвеца таял медленнее — но душа её обретала силуэты, и из белёсой дымки, покрытой морозной кашей, наконец она обрела свои черты, вздохнула и не ощутила дыхания внутри себя, и, испугавшись, попятилась. Ведь младенец закричал ещё надрывней. Ска, не разбирая дороги от страха, побежала быстрее лани меж вётел, путаясь в седых вершинах и косматых руках, которые спустились с ветвей. Присмотрелась и в каждой ветке нашла пальцы, но не дрогнула и посмотрела прямо, побежала ещё быстрее. Ветки хлестали бока и лицо, сучья царапали колени. Озираться было страшно и не ко времени — Ска бежала, а вётлы были всё непролазнее, и страшная догадка закралась к ней, что их было так мало, когда она пробегала между них, а сейчас они как живые держат её за одежду и волосы, и конца им нет. Белые мухи падали на неё с неба, жалили и жгли голое тело, пока на неё не надели ритуальное платье, не обули мокасины с чулками, не украсили её лоб серебристыми перьями болотного луня, не выкрасили полосы на её переносице, от уха до уха, в карминовый, чтобы потом Многоокий пометил краской из её вен своё лицо. Последние воспоминания старой жизни хлынули раскалённым железом, как из огня на беспомощное мясо. Ска рванулась вперёд, но ветка крепко держала за платье. Рванулась снова — и бесполезно, только кроны сдвинулись теснее, а корни, кажется показались чутче из-под земли. Ска застряла здесь, как в силке, ни вправо, ни влево. И повисла, опустила голову, всмотрелась себе под ноги и дрогнула взглядом, цветом как хвоя: под мокасинами голые косточки белеют, перестукиваются черепки. Ваконда, Великий Дух, помоги лакота! Глубоко в землю смотрели пустые глазницы, видели, что скрыто под ногами Ска, и чего она не знала… что вётлы те есть руки, а рот, всё пожирающий, спрятан под корнями, и медленно появлялся в земле, похожий на озёрную воронку, чуя новую плоть. Что-то тяжело прыгнуло позади неё, упало тенью, точно дикий кот. Обернулось кругом себя, срезало острым ножом, таким, что ветви осыпались мигом — а перед Ска блеснуло серебро. Руки подхватили, одна и вторая — под рёбра, вынули Ска с осыпающейся земли — в сторону, прошибая своим телом ветви и ломая их с костяным хрустом. И мир, поблекший и выцветший, вдруг в глазах Ска вновь обрёл краски, напитал небо кровью. Посмотрела она, как вётлы утаскивает нечто огромное под землю, тихо плачущее младенцем, и отшатнулась, вжимаясь спиной и плечами в единственное, что было сзади — в ту тень, что уже убрала обсидиановый нож в кожаные расшитые ножны на бедре. С укором взглянули на Ска алые, в тон неба, глаза, обрамлённые по переносице линией — от уха до уха — из её же крови, пока она взирала с ужасом на обрушивающуюся в яму землю и видела оттуда чёрный смрад, паром истекающий по воздуху и гнилой, как дыхание. Рука опустилась на плечо Ска, надёжная, холодная, с пожатием крепким и прикосновением знакомым, с каким не спутать. Она вздрогнула и повела глазами в сторону, и точно — вот и она, длиннопалая и серая, как гранит, его рука, касанием - как лапа ягуара тяжёлая, как крыло птицы невесомая. И Ска с надеждой обернулась, пряча лицо на груди его, ремнями оружейными опоясанной. Из дыма он явился, тлел и гас, и явившись под пение шаманов в кружение снегопада, разыгравшегося, как и сам демон снов, преследователь из кошмаров, танцующий по краю бездны, улыбающийся вечно Шогодайя. И много духов было, которым в жертву принести величавее и больше, но этот был ей мил, едва взглянула: не пожалела, что по её лицу провел ладонью, признавая. Не пожалела, что увлёк с собой в первый и последний танец. Из золы и праха шаманова костра он вышел, ступил бесшумно мокасинами. Взметнулся вместо пламени вверх, затанцевал кругом Ска, кружил и подбрасывал себя птицей, и взгляд из обречённого мягкость обретал. Плясала бахрома на легиннах, креплёных к кожаному поясу, богато бисером и иглами дикобразьими изукрашенному. Плясала рваная накидка за спиной, временем тёртая, дыханием мира потустороннего истлевшая, пеплом запорошенная, дымом вьющаяся. Плясал весёлый взгляд — два глаза смотря прямо, а по три на щеках, под каждым оком, глядя искоса и узко, как рубины в щёлки. И улыбка, негасимая поверх чувственных губ, скально-точёных, замерла на лице, покуда кружил перед Ска, подбрасывая своё тело над землёй и рисуя пляской своей круг. И круг смыкая и в танце к Ска касаясь, улыбнулся шире — так, что клыки рысьи показались — но не напугали её, ведь знала она, что ждёт, никто не солгал, все были честны в племени Себя Разбрасывающих, Оглала, в лагерях тивахе живущих. Снег падал на серые плечи демона Шогодайя: старики говорили, то слёзы тех, кто заперт в Красном мире, и не может стать ни деревом, ни орлом, ни рыбой в этом, чтобы вернуться сюда новой жизнью. Но Шогодайя на то лишь поморщился. В улыбку его всмотрелась Ска, пропадая, и доверчивая, руку свою в его вложила, с ним в пляске соединяясь. По телу, одеждой не стеснённому, кармином опоясанному, знаками шаманов племени украшенному, рука его скользила — вдоль дрожащего её живота, изнемогавшего от страха и желания, всё разом. Себе на бёдра Ска сажая поверх пояса, украшенный весь сероблёклыми перьями луня болотного и совы-сипухи — что было знаком почёта великого и статуса — плясать продолжил Шогодайя, легко, саму как пёрышко, её подхватывая и кружа, в себя вжимая, пока одно и другое целым не стало. А как стало, склонилась Ска низко к его плечу, уткнув губы в него и целуя, и сразу толчок ощутила. Повёл он лезвием по животу, прошил кожу, рассёк плоть и по самую рукоять вогнал свой нож из гладкого обсидиана в чрево Ска, там ноющим жалом оставляя и следя, как клонится щека к его щеке, а потом опускается на плечо. Ноговицы* его украшены бусами и бахромой, тесьмой расшиты. По мускулистым бёдрам бегут связки перьев. Ска держится за них, лбом вжалась в правое, дыша тяжело, упав на колени и дрожа: как же так? Она завершила ритуал, уснула, последним видя лицо шамана над собой… Как же вновь оказалась она рядом с нахуаллем, которому вверила своё дыхание?! Что же, подвела всё племя? Но Шогодайя взял за руку её, сжал запястье в своих когтях — поднял на ноги и поставил, слёзы враз ладонью утерев. Высоко он вздёрнул точёный серый подбородок, за собою девушку повёл, и вдаль, по бизоновой траве, по тропе охотника, ушёл, растворяясь в туманной дымке, стелющейся по долинам Красного Мира.