У этого яда вкус надежды

Это снова происходит. Гарри запирается в ванной, ведь в нее ведёт единственная дверь, кроме входной, которую вообще возможно запереть. Его руки мелко подрагивают, из-за чего повернуть злосчастный замок становится в несколько раз сложнее. Гарри слышит быстрые тяжёлые шаги, что совсем не способствует улучшению ситуации. Глаза покрыты пеленой слез. Они стекает по щекам и бьются о плитку. Тихий плеск отражается от стен. Но Гарри слышит только шаги за дверью и своё сбившееся дыхание. Ему страшно. Сколько бы раз это ни происходило, страх не уходит. Он всегда сидит где-то на задворках сознания, готовый в любой миг сорваться и поглотить Гарри целиком. Наконец замок поддается и дверь блокируется с тихим щелчком, говорящим о том, что пока Гарри в безопасности. Однако он знает, что это ощущение защищённости скоро пройдет, чтобы уступить место первобытному страху, который не позволит расслабиться, наступая вновь и вновь. Гарри тихо сползает по стенке к полу и прижимает ноги к груди, обхватывая их в коленях, и тихо—почти беззвучно—рыдает. Ткань домашних штанов впитывает слёзы. Непослушные пряди тёмных волос потряхивает вместе с их владельцем. Не до конца закрытый кран напоминает о себе мерным звуком капель, ударяющихся о гладкую поверхность раковины. Звуки приглушённые, уши будто забиты ватой. Всё проходит через призму паники. Где-то глубоко ещё теплится надежда, что всё будет хорошо. А пока Гарри слышит только свои рыдания, заглушённые закушенной до крови губой и ладонями, с силой зажимающими рот. Однако от этого они не становятся менее отчаянными. Со слезами выходит вся боль и страх. Чувства не исчезают, даже не становятся меньше, словно уже въелись глубоко под кожу. Гарри привык. Ему больно, когда он плачет, больно, когда смеётся, больно, когда он улыбается совершенно фальшивой улыбкой, заверяя родных, что всё замечательно и они любят друг друга. Больно даже тогда, когда он спит, ведь сны не дают забыться, постоянно напоминая о реальности, в которой он живёт. На поверхности кожи отчётливо видны синяки и гематомы, ярко фиолетовые и уже пожелтевшие со временеи, но всё ещё отдающиеся глухой болью при прикосновение. Они рассыпаны по всему телу, но не на открытых участках кожи, ведь нельзя, чтобы их кто-то увидел. Разбитая губа и яркий, наливающийся фиолетовым синяк на бледном лице—единственное исключение. Мешки под глазами—напоминание о регулярном недосыпе, а бледные, тонкие шрамы на внутренней стороне бедра—о попытках хоть раз контролировать свою боль самостоятельно. *** Он просто сказал, что Тому следует пораньше возвращаться домой, ведь действительно скучал и волновался, что тот не отдыхает. В ответ на это он получил лишь поток оскорблений и удар кулаком в лицо. Том прошипел сквозь стиснутые зубы, что Гарри не смеет указывать ему, как поступать. Гарри лишь ещё ниже опустил голову, прикусив губу. Он покорно кивнул и тихо произнёс слова извинения, добавив, что такого больше не повторится. Том в ответ довольно усмехнулся и провёл ладонью по его скуле, плавно спустившись к подбородку. Он резко поднял голову Гарри и с силой дёрнул на себя, впившись в его губы собственническим поцелуем, будто заявляя свои права. Том с силой сжал чужой подбородок, не заботясь о том, что на нём потом останутся отпечатки пальцев. Язык скользил по зубам Гарри, вынуждая приоткрыть рот, а когда получил желанное, начал вылизывать нёбо. Во рту слюна смешалась с кровью. Поцелуй прекратился так же резко, как и начался. Том обвёл подушечками пальцев наливающийся на скуле синяк, гладя почти нежно, но эта нежность отдавала сталью и ноткой безумия. Том произнёс слова похвалы с жёсткой улыбкой на пересохших губах и провёл по ним языком, слизывая остатки крови. Из-за лучей заходящего солнца казалось, что его синие глаза на мгновение вспыхнули алым. *** Гарри ещё сильнее прижимает ладони ко рту, глушит все свои эмоции, боясь издать даже тихий всхлип, пока слышит, как Том подходит к двери. Он прислушивается к тому, как металлическая дверная ручка тихо поворачивается, но не поддается под натиском изящных пальцев. После неудачи попытки открыть дверь становятся яростнее, а потом за ней раздается бархатный, но от этого не менее жестокий и яростный голос: —Гарри, открой дверь. Голос спокойный, но твёрдый. Слёзы накатывают с новой силой. Гарри молчит. —Ты ведь знаешь, что когда ты делаешь так, я злюсь. Ты помнишь,что происходит, когда я злюсь?–в этот раз слова звучат жёстче, но Том по-прежнему не получает должного результата, лишь тихие всхлипы.–Ну же, милый,–Гарри сжимается ещё больше. Голос стал обманчиво ласковым. Страх не уходит.–Солнце, ты ведь знаешь, что я вспылил. Я не хотел сделать тебе больно,–верится слабо. Гарри переводит замыленный взгляд на покрытое гематомами бедро.–Малыш,–Гарри дёргается от прозвища и той мягкой интонации, которой оно было произнесено,–ты ведь знаешь: у всех бывают плохие дни. На несколько мгновений наступает тишина. —Мне не стоило срываться на тебе,–из-за двери слышится тяжёлый вздох,–снова,–мерный плеск воды отщитывает секунды.–Я обещаю, что впредь постараюсь лучше контролировать себя,–Гарри тихо шмыгает носом, но ничего не говорит.–А теперь порадуй меня и выйди из своего укрытия. Всё будет в порядке, мой хороший. *** Когда Гермиона, лучшая подруга Гарри, увидела синяки на его теле в тот момент, когда толстовка Гарри случайно задралась, то вытащила из друга всю информацию по кусочкам, собирая её воедино. Она пыталась спасти Гарри из этого кошмара, но он только твердил, что сам виноват и Том просто устал, а ему не следовало приставать с расспросами и путаться под ногами. Гермиона пыталась помочь, предприняла пять попыток до того, как Гарри рассказал об этом Тому. Он на секунду увидел в синих глазах жестокий, безумный огонек, но предпочёл не задумываться об этом. Том уверил Гарри, что Гермиона просто завидует и пытается помешать их счастью, что он действительно любит Гарри, просто не знает, как это выразить. И Гарри верил, слепо вверяя свою жизнь в руки Тома, с каждым днём всё больше погрязая в лжи своего любовника, которую так хочется принимать за правду. Он разрывает все контакты с Гермионой, говоря ей оставить его в покое и молчать. Когда через неделю к ним в дом приезжает полиция, Гарри уверяет их, что на него напали в подворотне, а Том тут совершенно ни при чем, ведь он даже помогал обрабатывать раны. О том, что он сам же их оставил, полицейским знать не обязательно. Гарри говорит, что шрамы—воспоминания о тяжёлом детстве. И ему верят, обязуются найти обидчиков и желают им счастья, принося извинения за потраченное время. Гарри и Том на это только улыбаются. Гарри—натянуто, а Том со знакомым безумным огоньком в глазах. Когда на следующий день Гарри обязуют прийти на опознание тела Гермионы, он почти не плачет. По крайней мере, в присутствие Тома. Когда его вызывают для дачи показаний, он снова повторяет, что Том ни в чем не виноват и что они в тот вечер смотрели кино, тем самым создавая возлюбленному отличное алиби. В тот вечер Гарри был дома совершенно один. Тома не трогают, ведь у него репутации идеального человека и успешного карьериста. На нем ни одного преступления. *** Гарри хочется, чтобы это прекратилось, но он в очередной раз верит в слова, пропитанные фальшью. Он игнорирует её, как проигнорировал и все остальные опасные замашки Тома. Гарри на трясущихся ногах поднимается с холодной плитки и дрожащими руками поворачивает замок. Он проваливается в очередную пропасть, полную боли и лжи, из которой больше не сможет выбраться. Он принял окончательное решение, даже если оно убьет его. Гарри не может противиться рукам, с силой тянущим его в объятья. Он льнет к прикосновениям и дрожащими руками обхватывает свою Смерть в ответ, уже не видя огонек торжества, загоревшийся в глазах Тома. Гарри шагнул в эту беспросветную бездну, вверяя свою жизнь монстру, которого когда-то считал своим спасителем.