Дочь Сатаны и ее история...

Ночь с пятницы на субботу Сначала была тишина. Не та спокойная, уютная тишина, когда за окном шелестят листья и мирно потрескивает магия в стенах. Нет. Это была тишина могилы. Гулкая, ватная, давящая на барабанные перепонки так, что они начинали звенеть. Я открыла глаза и поняла, что стою. Не лежу в кровати, не сижу за столом — стою. Босая. На чём-то холодном и влажном. Под ногами хлюпало, но когда я попыталась опустить взгляд, чтобы рассмотреть пол, мой подбородок словно наткнулся на невидимую преграду. Я не могла посмотреть вниз. Не могла пошевелить руками. Только дышать — и то с трудом. Воздух здесь был густым, как патока. Он не входил в лёгкие, а оседал на языке металлическим привкусом — старых монет, пыли и чего-то сладковато-гнилостного. Вокруг был коридор. Я узнала его. Тот самый из прошлого сна. Бесконечный, уходящий в никуда, с тёмными стенами, покрытыми узорами, которые шевелились. Я не сразу поняла, что это не просто резьба. Это были лица. Сотни, тысячи лиц, застывших в беззвучном крике. Они корчились в каменной плоти, их рты открывались и закрывались, глаза — пустые, выцветшие — следили за мной, куда бы я ни повернулась. — Помоги... — выдохнуло лицо справа от меня, женское, с длинными волосами, в которых запутались каменные водоросли. — Освободи... — прошелестело слева, детское, с разинутым в плаче ртом. Я хотела закричать, но голос умер где-то в горле. А потом я услышала шёпот. Множество голосов сразу — тихих, настойчивых, зовущих. Они роились в моей голове, как мухи над падалью. «Иди к нам...» «Ты ключ...» «Она обещала...» «Открой... ОТКРОЙ...» В конце коридора зажёгся свет. Он не был похож на солнце или на магию. Это было зарево — больное, желтовато-гнилостное, какое бывает над болотами, когда там разлагается что-то огромное и древнее. Оно пульсировало в такт моему сердцу. Тук — вспышка. Тук — вспышка. И дверь. Она была именно там, где и в прошлый раз. Огромная, чёрная, с прожилками, которые светились тем же гнилым светом изнутри. Я поняла, что прожилки пульсируют, потому что это вены. Дверь была живой. Она дышала. Она ждала. Моё тело двинулось вперёд само. Ноги ступали по хлюпающему полу, и теперь я слышала, что это не вода. Это был шёпот тех лиц. Они шептали мне под ноги, захлёбываясь собственными голосами. Я прошла мимо лица девочки с куклой, вплавленной в стену. Мимо мужчины с вырванными крыльями. Мимо чьей-то руки, тянущейся ко мне из камня, с обломанными ногтями, в кровоподтёках. Я не могла остановиться. Дверь приближалась. Теперь я видела её детали — не просто чёрную поверхность, а резьбу. На ней были вырезаны сцены: битвы, пиры, казни. И в центре всего этого — фигура в короне, сидящая на троне из черепов. Её лица не было видно, только глаза — два угольных провала, горящих тем же болотным огнём. Когда я оказалась прямо перед дверью, створки дрогнули. Между ними образовалась щель — тонкая, как волос, но оттуда хлынул такой холод, что у меня перехватило дыхание. Это был не просто мороз. Это был страх. Чистый, концентрированный ужас, который проник в каждую клетку моего тела и начал выстужать меня изнутри. Из щели потянулись руки. Много рук. Мёртвых, синюшных, с обломанными ногтями, с клочьями кожи, свисающими с костяшек. Они тянулись ко мне, хватали воздух в нескольких сантиметрах от моего лица, от моей груди, прямо туда, где под кожей пульсировало клеймо. — Ты наша... — выдохнули они все сразу. — Ты наша... Ты открыла... Открой ещё... Откройся сама... Я почувствовала, как клеймо на груди вспыхнуло огнём. Не жжением, как тогда, в зале. Это была ледяная боль, раздирающая плоть изнутри. Я опустила взгляд — впервые за этот кошмар мне это удалось — и увидела, как чёрная метка на моей груди пульсирует, расширяется, расползается по коже чёрными венами. Я закричала. Но изо рта вырвалась только тишина. А дверь открывалась. Медленно, неумолимо. И оттуда, из черноты, на меня смотрело Нечто. У него не было формы. Оно перетекало, менялось, принимало очертания то лица Ребекки, то Сатаны, то Люцифера, но с пустыми глазами, с провалами вместо ртов. Оно росло, заполняя собой коридор, и тянуло ко мне свои щупальца, сплетённые из тьмы и отчаяния. — Ты наша, — прошелестело оно голосом, в котором смешались стоны всех замученных душ. — Часть нас. Твой дом здесь. Вернись. Вернись. ВЕРНИСЬ. Последнее слово ударило меня в грудь, как кувалда. Я проснулась. Тело выгнулось дугой, рот распахнулся в беззвучном крике, и только через секунду я поняла, что кричу. Надсадно, хрипло, срывая голосовые связки. В комнате было темно. Свеча на тумбочке давно погасла, оставив после себя только струйку чёрного дыма. За окном всё так же горели огни демонического крыла. Всё было на месте. Но я не могла остановиться. Моё тело била крупная дрожь. Ночная рубашка прилипла к спине, волосы намокли от пота и разметались по подушке мокрыми змеями. Клеймо горело. Не как во сне — по-настоящему горело, пульсировало, и когда я разорвала ворот рубашки, то увидела, что оно светится. Тускло, едва заметно, но светится. — Нет, — прошептала я, зажимая метку ладонью. — Нет, нет, нет... Сердце колотилось где-то в горле. Я не могла дышать. В комнате было душно, хотя окно было открыто. Воздух кончился. Весь. До последней молекулы. Мне нужно было бежать. Я вскочила с кровати, поскользнулась на мокром от пота полу, чуть не упала. Кое-как натянула первое, что попалось под руку — спортивный костюм, который брала для лёгких пробежек. Кроссовки надела на босу ногу, даже не завязав шнурки. Крылья. Крылья мешали, но я не могла их убрать — слишком напугана, слишком выбита из колеи. Они бились за спиной, как у птицы в клетке. Я вылетела в коридор, чуть не сбив с ног какого-то студента, который шёл в туалет. Он что-то крикнул вслед, но я не слышала. Я бежала. Вниз по лестнице. Через холл. К порталу. Портал в Ад в ночное время был закрыт для студентов — это я знала. Но я была не просто студентка. Я была дочь Сатаны. И моя кровь, моя суть, моё клеймо — они открывали любые двери. Я прижала ладонь к гладкой поверхности портала и прошептала: — Папа... Папа, пусти меня домой. Камень под рукой потеплел, засветился, и через секунду меня засосало в воронку. Ад. Замок Сатаны. Глухая ночь. Материализовалась я прямо в холле. Пошатнулась, едва удержавшись на ногах. Крылья опали, волочась по мраморному полу. Я тяжело дышала, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось. Замок спал. Горели только дежурные светильники — красновато-чёрное пламя в канделябрах. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Я сделала шаг. Второй. И вдруг услышала голос оттуда, где его быть не могло. — Пуговка? Я обернулась. Отец стоял на лестнице, ведущей в жилое крыло. Он был не в своём обычном величественном одеянии, а в простом тёмном халате, накинутом поверх домашней рубашки. Волосы слегка растрёпаны, глаза — встревоженные, широко распахнутые, смотрят на меня и не верят. — Вики? — переспросил он, сбегая вниз, перепрыгивая через три ступеньки. — Что случилось? Почему ты здесь? Вы же только завтра... в воскресенье... Он не договорил. Потому что я бросилась к нему. Врезалась в его грудь, обхватила руками за талию и зарыдала. В голос, навзрыд, как маленькая девочка, которой снова стало три года и которую ночью разбудил кошмар. — Папа... папа... папочка... — бормотала я, утыкаясь лицом в его халат и вдыхая родной запах — дыма, старой кожи и чего-то невероятно безопасного. — Там... там дверь... она открывалась... они звали... они хотели забрать меня... у меня грудь горит... я боюсь, папа, я так боюсь... Отец на секунду замер, а потом его руки сомкнулись вокруг меня. Крепко, надёжно, так, что затрещали кости. Он прижал меня к себе, уткнулся носом в макушку и замер, давая мне выплакаться. — Тише, тише, моя девочка, — прошептал он, и в его голосе дрожала такая боль, будто это его, а не меня мучили кошмары. — Я здесь. Я с тобой. Никто тебя не заберёт. Никто и никогда. Я всхлипывала, размазывая слёзы по его халату, и постепенно дрожь начинала отступать. Его голос, его руки, его запах — это было лучше любого успокоительного зелья. — Пойдём, — сказал он тихо, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. — Пойдём наверх. Я не отпущу тебя сегодня. Он подхватил меня на руки — как в детстве, легко и бережно, — и понёс вверх по лестнице. Я обвила руками его шею, уткнулась носом в плечо и закрыла глаза. — Пап... — прошептала я. — Что со мной будет? Он остановился на секунду, поцеловал меня в лоб и сказал твёрдо, так, что сомнений не осталось: — С тобой будет то, что я решу. А я решил, что ты будешь жить долго и счастливо, пуговка. Всё остальное я разрушу. И понёс дальше. А я впервые за эту бесконечную ночь почувствовала, что могу дышать. Отец нёс меня по знакомым коридорам. Где-то слева осталась комната, где я в детстве разрисовала стены ангельской пыльцой, и он неделю делал вид, что сердится, пока не поймал меня за подглядыванием и не рассмеялся. Где-то справа — та самая лестница, с которой Люцифер впервые столкнул меня, заставляя лететь. Папа тогда чуть не испепелил его на месте. Воспоминания плыли перед глазами, смешиваясь с остатками кошмара, но с каждым шагом становилось легче. Его руки не дрожали. Его сердце билось ровно и сильно под моим ухом. Он занёс меня в свою спальню. Я здесь не была... наверное, лет с двенадцати. Тогда я прибегала сюда после очередной ссоры с Люцифером, уверенная, что брат меня больше не любит, и зарывалась с головой под одеяло отца. Он всегда находил меня там. Садился рядом, гладил по голове и говорил: «Глупая, он тебя любит. Просто мальчишки — идиоты. Даже демоны». Сейчас комната почти не изменилась. Та же огромная кровать с балдахином цвета тёмной крови. Тот же камин, в котором всегда горел огонь. Те же тяжёлые шторы, закрывающие окна в никуда — вид из спальни Сатаны открывался на огненные равнины Ада, и это зрелище было не для слабонервных. Отец бережно опустил меня на кровать, укрыл тяжёлым одеялом, пахнущим им, и сел рядом. Не в кресло, не на край — прямо на пол, прислонившись спиной к кровати и положив руку поверх одеяла, туда, где мои пальцы всё ещё сжимали ткань. — Рассказывай, — сказал он негромко, но это не было приказом. Это было приглашение. Я смотрела в потолок, чувствуя, как тепло понемногу возвращается в окоченевшее тело. Говорить не хотелось. Хотелось просто лежать и знать, что он рядом. Но вопросы жгли язык сильнее, чем клеймо. — Пап... — голос сел, пришлось откашляться. — Пап, что это за место? Что за мир по ту сторону двери? Отец молчал так долго, что я уже начала думать — не ответит. Потом вздохнул, и в этом вздохе было столько боли, что у меня сердце сжалось. — Его называют по-разному, — начал он глухо. — Бездна. Мир заблудших. Тюрьма Шепфы. Но настоящее имя... его лучше не произносить вслух. — Почему? — Потому что имена имеют силу, пуговка. — Он повернул голову, и в свете камина я увидела его лицо — усталое, осунувшееся, с тенями под глазами, которых раньше не замечала. — Если назвать его правильно, оно может услышать. А оно очень хорошо слышит тех, кто носит его ключ. Я села на кровати, прижимая одеяло к груди. Отец не мешал, только подвинулся, чтобы оказаться ещё ближе. — Это я — ключ? — спросила я прямо. — Из-за того, что я ангел, выросший в Аду? — Из-за того, что ты дитя двух миров, но не принадлежишь ни одному, — кивнул он. — Твоя суть — равновесие. А равновесие — это единственное, что может удержать ту дверь закрытой... или открыть её. Я сглотнула. — Ребекка знала. Она поэтому меня не убила тогда, на крыльце? Поэтому подкинула сюда? Отец стиснул челюсть так, что желваки заходили ходуном. — Думаю, да. Она не просто бросила тебя. Она сделала ставку. Либо демоны тебя убьют — и проблема решена, либо оставят в живых — и тогда ты вырастешь тем, кем выросла. Идеальным ключом. — Но зачем ей открывать эту дверь? Что там такого, чего нет здесь? Отец поднялся с пола и подошёл к камину. Долго смотрел на огонь, прежде чем ответить. — Власть, — сказал он наконец. — Абсолютная власть. Там, за дверью, заперты существа, которые были ещё до Шепфы. Тени, что бродили в хаосе до того, как появилась мысль о порядке. Если их выпустить... — он повернулся ко мне, и в его глазах полыхнуло багровое пламя, — они не будут служить. Они будут пожирать. Всё. Миры, души, время. Всё, что попадётся на пути. — И Ребекка хочет это выпустить? — прошептала я. — Зачем? Чтобы править пеплом? — Чтобы править вообще, — горько усмехнулся Сатана. — Некоторые считают, что если они сядут на трон достаточно высоко, то не упадут, даже если весь мир рухнет. Глупцы. Они первые и сгорят. Он снова подошёл ко мне, сел на край кровати, взял мои руки в свои. Его ладони были горячими — жар Ада, который всегда при нём, но сейчас этот жар не обжигал, а грел. — Я ищу способ снять клеймо, Вики. Обещаю тебе. Я перерою все библиотеки, все архивы, все забытые хранилища. Я спущусь в преисподнюю глубже, чем любой демон, если понадобится. Но я не дам тебе стать жертвой. — А если не получится? — спросила я тихо. — Если способа нет? Отец замер. Его пальцы сжали мои чуть сильнее. — Тогда мы закроем тебя в самом надёжном месте во всех мирах, — сказал он жёстко. — И будем охранять до тех пор, пока не найдём выход. Даже если это займёт тысячу лет. — Но дверь зовёт меня, пап. Я чувствую это. Во сне она тянет меня, а когда я просыпаюсь... — я прижала свободную руку к груди, туда, где под тканью спортивного костюма пульсировало клеймо. — Оно живёт во мне. Оно хочет вернуться туда. Сатана отпустил мои руки и вдруг притянул меня к себе, обнял крепко, до хруста в позвоночнике. — Слышишь меня, дочка, — прошептал он мне в макушку. — Ты — моя. Ты носишь моё имя. Ты пила мою магию с молоком, которым тебя кормили. Твоя душа принадлежит мне не по праву крови, а по праву любви. И я не отдам тебя никакой Бездне, никаким теням и никакой Ребекке. Ты поняла? Я кивнула, чувствуя, как снова щиплет в носу. — Я поняла, пап. — Вот и умница. — Он поцеловал меня в макушку и чуть отодвинулся, заглядывая в лицо. — А теперь давай договоримся. Ты не будешь терпеть кошмары в одиночку. Если тебе страшно — ты зовёшь меня. В любое время дня и ночи. Мне плевать, что там у вас, в школе, режим и правила. Я Сатана. Я устанавливаю правила, а не подчиняюсь им. Я невольно улыбнулась сквозь слёзы. — Хорошо. Отец вздохнул, провёл ладонью по моим волосам. — Спи, пуговка. Я посижу рядом. Никакие сны к тебе не придут без моего позволения. Я послушно легла, натянула одеяло до подбородка. Отец остался сидеть на краю кровати, положив тяжёлую ладонь мне на плечо. И впервые за долгое время я не боялась закрыть глаза. Но перед тем, как провалиться в сон — на этот раз тёмный, пустой и спокойный, — я подумала о Люцифере. Что он скажет, когда узнает? Что он чувствует сейчас, сидя в своей башне? И почему мне так важно это знать? Отец вздохнул, провёл ладонью по моим волосам. От лица Сатаны Она уснула. Я сидел на краю кровати, глядя, как разглаживаются морщинки на её лбу, как перестают подрагивать веки, как дыхание становится ровным и глубоким. Моя девочка. Моя маленькая пуговка, которая примчалась кося посреди ночи, трясясь от ужаса, и я снова почувствовал себя тем, кем и должен быть — её отцом. Её защитником. Её чудовищем, которое разорвёт любого, кто посмеет к ней прикоснуться. Я осторожно убрал ладонь с её плеча. Она что-то пробормотала во сне, перевернулась на бок, поджала колени к груди — так она спала в детстве, когда я впервые забрал её из той комнаты, где служанки искупали её и завернули в плед. Маленький комочек, доверчиво прижавшийся к груди самого страшного существа во всех мирах. Глупая. Бесстрашная. Моя. Я поднялся и бесшумно вышел из спальни. В коридоре меня уже ждала Анастасия — старая, верная, с идеальным чутьём на то, когда господин нуждается в тишине и повиновении. — Никого не впускать, — приказал я шёпотом. — Даже Люцифера. Если проснётся и спросит — скажешь, что я занят. Если сунется — пригрози, что отправлю его в Стамбул на следующие сто лет. — Слушаюсь, господин, — поклонилась она. Я кивнул и направился в библиотеку. Огромные двери бесшумно распахнулись передо мной, и я вошёл в святая святых. Здесь хранились знания, которые не снились ни одному ангелу. Фолианты, переплетённые в кожу грешников. Свитки, написанные кровью пророков. Книги, которые сами шептали свои тайны тем, кто достаточно силён, чтобы слушать. Я подошёл к центральному столу, за которым когда-то учил Люцифера искусству правления, а Вики засыпала у меня на руках, слушая скучные речи советников. Провёл ладонью по гладкой поверхности, смахнул несуществующую пыль. — Ну что, старая, — прошептал я, обращаясь то ли к библиотеке, то ли к самому себе. — Найдём управу на эту напасть? Ответом мне была тишина, полная шороха страниц и потрескивания магии в воздухе. Я вздохнул, закатал рукава домашней рубашки и шагнул к стеллажам. Первые три часа я пролистывал то, что знал наизусть. История Ада. Генеалогия демонов. Трактаты о природе ангелов. Ничего. Упоминания о мире заблудших были разрозненными, путанными, полными намёков и недомолвок. Его боялись даже здесь. Даже в библиотеке Сатаны. Четвёртый час принёс первую находку — пыльный фолиант, задвинутый в самый дальний угол, куда я не заглядывал, наверное, тысячу лет. «О ключах и вратах». Автор — непризнанный, судя по печати на обложке, запрещённый, проклятый, забытый. Я раскрыл книгу, и страницы зашелестели сами собой, останавливаясь на нужной главе. «Ключ живёт. Ключ дышит. Ключ помнит, откуда пришёл. И чем дольше он носит метку, тем сильнее зов Бездны. Единственный способ спасти носителя — либо уничтожить метку, что почти невозможно, либо...» Дальше шло слово, которого я не мог разобрать. Буквы плыли, расползались, словно живые, отказываясь открывать тайну. — Либо что? — прорычал я, вцепившись в книгу так, что корешок жалобно хрустнул. Но страница молчала. Я пролистал дальше. Ещё несколько упоминаний, ещё несколько туманных намёков. И ни одного чёткого ответа. К седьмому часу я обложился книгами со всех сторон. Глаза резало от мелкого шрифта, голова гудела от древних заклинаний и мёртвых языков. Я чувствовал себя старым, разбитым и беспомощным — чувство, которое ненавидел больше всего на свете. Но я не мог остановиться. Она там, в моей спальне, спит и видит кошмары, от которых у меня самого кровь стынет в жилах. А я сижу здесь и не могу найти проклятую строчку, которая скажет мне, как её спасти. — Да чтоб вас всех, — прошипел я, отбрасывая очередной бесполезный свиток. Восьмой час. Девятый. Десятый. Где-то за толстыми стенами библиотеки начало зарождаться утро. Я чувствовал это по тому, как изменилась магия в воздухе — Ад просыпался медленно, тяжело, но неумолимо. Я откинулся на спинку кресла и потёр переносицу. Перед глазами всё плыло. В голове ворочались обрывки прочитанного, смешиваясь в бессмысленную кашу. — Ничего, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, почти чужо. — Ни хрена я не нашёл. Тишина. Только потрескивает магия в книгах да где-то далеко скребётся прислуга. Я посмотрел на свои руки. Руки, способные уничтожить города. Руки, перед которыми трепещут армии. Беспомощные, как у младенца, перед меткой на груди моей девочки. — Шепфа, — прошептал я, глядя в потолок. — Я знаю, ты меня ненавидишь. Знаю, что мы враги. Но если ты меня слышишь... если тебе не плевать на неё... помоги. Пожалуйста. Я не молился никогда. Даже когда умирала Лилит. Даже когда Люцифер родился и я держал его в руках, понимая, что она никогда его не увидит. Я не просил. Я принимал. Я боролся. Я ненавидел. Но сейчас я просил. Потому что это была Вики. Ответа не было. Конечно, не было. Шепфа не вмешивается в дела Ада. Но на душе стало чуточку легче. Или мне просто показалось. Я встал, пошатнувшись от усталости. Ноги затекли, спина ныла, голова раскалывалась. Надо было привести себя в порядок, пока Вики не проснулась. Не хватало ещё, чтобы она увидела меня таким — разбитым, беспомощным, старым. Я щёлкнул пальцами, призывая магию. Книги сами собой взлетели с пола и вернулись на свои места. Свитки аккуратно свернулись и улеглись в ящики. Фолианты захлопнулись с гулким стуком. Библиотека снова обрела свой величественный вид. А я... я остался таким же разбитым. Я вышел в коридор и нос к носу столкнулся с Люцифером. — Папа? — Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Под глазами — тени. На лице — тревога. — Анастасия сказала, ты занят. Всю ночь. Что случилось? Я посмотрел на сына. На этого взрослого, сильного демона, который ещё вчера был мальчишкой, таскающим Вики по замку. — Вики здесь, — сказал я коротко. — Прилетела ночью. Кошмары. Люцифер дёрнулся, как от удара. Его глаза — эти вечно спокойные, насмешливые красные глаза — вспыхнули настоящим ужасом. — С ней всё в порядке? Она... — Спит, — перебил я. — У меня в спальне. И не смей её будить. Ей нужен отдых. Он кивнул, но я видел, как его руки сжались в кулаки. Видел, как он борется с желанием рвануть туда, убедиться самому. — Пап, — сказал он тихо. — Что с ней? Что за кошмары? Это из-за того клейма? — Из-за него, — подтвердил я. — Оно зовёт её. Во сне она видит дверь. И дверь открывается. Люцифер побелел. Для демона его уровня это было почти невозможно, но он побелел. — Мы что-нибудь сделаем? — спросил он. — Я могу помочь? Я посмотрел на него долгим взглядом. Мой сын. Мой наследник. Мальчик, который вырос и стал мужчиной, но в глазах которого до сих пор плещется та же преданность, что и в детстве, когда он нёс Вики показывать трон. — Поможешь, — сказал я. — Для начала — пойдём позавтракаем. Ты, я. Без неё. Пусть спит. — Но... — Люцифер. — Я положил руку ему на плечо. — Она проспала всего несколько часов после ночи кошмаров. Если мы сейчас ворвёмся к ней с расспросами, мы только хуже сделаем. Дай ей отдохнуть. А потом, когда проснётся, мы будем рядом. Все. Он хотел спорить. Я видел это по тому, как дёрнулся кадык, как сжались челюсти. Но он сдержался. Кивнул. — Хорошо, пап. Мы пошли в малую столовую — ту, где обычно завтракали семьёй, без лишних глаз. Слуги уже накрыли стол: для меня — чёрный кофе и свежая газета, для Люцифера — его любимый омлет с адскими специями и стакан ледяной воды. Мы сели друг напротив друга. Тишина повисла тяжёлая, как надгробная плита. — Рассказывай, — сказал Люцифер, не притрагиваясь к еде. — Что ты узнал? Что искал в библиотеке? — Ничего, — честно ответил я, делая глоток кофе. — Пока ничего. Есть намёки, есть обрывки. Но чёткого ответа — как снять метку — нет. — Но должен быть! — Люцифер стукнул кулаком по столу так, что посуда подпрыгнула. — Не может быть, чтобы не было способа! Она не может... она не заслужила этого! — Успокойся, — осадил я его. — Истерикой делу не поможешь. Я продолжу искать. Ты — прикроешь её в школе. Следи, чтобы никто к ней не подходил лишний раз. Особенно непризнанные. — Непризнанные? — насторожился он. — При чём здесь они? — Они чуют её. Как и все, кто связан с миром заблудших. Она теперь как маяк для них. Люцифер выругался сквозь зубы. Длинно, красочно, с упоминанием всех семи кругов ада и лично Шепфы. — Язык, — машинально одёрнул я, хотя сам думал о том же. Он замолчал, уставившись в тарелку. Я видел, как в его голове прокручиваются варианты, планы, сценарии. Он всегда так делал — когда волновался, когда боялся, когда не знал, как защитить тех, кого любил. — Пап, — сказал он наконец. — Я не могу просто сидеть и смотреть. Я должен что-то делать. — Ты будешь делать, — ответил я. — Ты будешь рядом с ней. Будешь её братом. Будешь тем, за кем она привыкла прятаться от монстров. Даже если сейчас монстры внутри неё. Он поднял на меня глаза. В них было столько боли, что у меня самого сердце перевернулось. — А если я не справлюсь? — спросил он тихо. — Если я не смогу быть просто братом? Я внимательно посмотрел на него. Слишком внимательно. — А ты хочешь быть кем-то ещё? Люцифер отвёл взгляд. Вот оно. Я знал. Конечно, я знал. Я Сатана. Я вижу души насквозь, даже когда они принадлежат моему сыну. Я видел, как он смотрит на неё в школе. Как напрягается, когда рядом Дино. Как уходит, чтобы не видеть их вместе. — Люцифер, — сказал я тихо, но так, что он вздрогнул. — Она твоя сестра. Не по крови, но по всему остальному. И она любит тебя. По-настоящему. Не ломай это. — Я знаю, пап, — ответил он, не поднимая глаз. — Я знаю. — Тогда веди себя соответственно. — Я отодвинул чашку и встал. — А теперь ешь. И пойдём будить нашу пуговку. Думаю, она уже заждалась. Мы вышли из столовой вместе. Я чувствовал его состояние — напряжённое, болезненное, готовое взорваться в любой момент. Но я также знал, что он справится. Потому что он мой сын. И потому что он любит её. Пусть не так, как надо. Но любит. А это уже половина спасения.От лица Вики Я проснулась от запаха. Знакомого, родного, въевшегося в каждую подушку, в каждую простыню в этой комнате. Запах папы — дым, старая кожа, магия и что-то тёплое, почти сладкое, что я не могла определить, но с чем ассоциировала только одно слово: дом. Я не открывала глаза. Лежала, уткнувшись носом в подушку, и просто дышала. Здесь не было страха. Здесь не было кошмаров. Здесь вообще ничего не было, кроме этого запаха и ощущения, что я в самом безопасном месте во всех мирах. Сквозь веки пробивался свет — не тот больной, болотный из сна, а настоящий, адский, красновато-золотистый, каким бывает только утро в Аду, когда огненные реки отражаются в хрустальных куполах дворца. Я пошевелилась и поняла, что за ночь превратилась в клубок из одеяла, подушек и собственных крыльев. Одно крыло свешивалось с кровати, второе было подо мной, и, судя по ощущениям, я на нём пролежала всю ночь. — Ай, — прошептала я, пытаясь высвободиться. Перья зацепились за ткань. Я дёрнулась сильнее, запуталась окончательно и с тихим стоном рухнула обратно на подушку. — Ну и как ты тут выбираешься? — спросила я у потолка. Потолок, разумеется, не ответил. Я полежала ещё минуту, собираясь с силами, а потом всё-таки села. Медленно, осторожно, расправляя крылья по одному. Одно — норм, второе — затекло так, что я взвизгнула, когда оно наконец распрямилось. — Шепфа всемогущий, — простонала я, растирая плечо. — Кто придумал, что спать на крыльях полезно? Тишина. Даже слуги, кажется, надо мной смеются. Я огляделась. Комната отца при свете дня выглядела... почти уютной. Огромная кровать, на которой я сейчас сидела и чувствовала себя муравьём. Тяжёлые шторы, раздвинутые ровно настолько, чтобы впустить свет, но не выпустить наружу то, что за окном. Камин, в котором всё ещё лениво потрескивали угли. И тишина. Та самая, настоящая, спокойная тишина, когда знаешь, что ты не одна, но никто не лезет в душу. Я вспомнила прошлую ночь. Как бежала по коридорам школы, как портал засосал меня, как я врезалась в папу и рыдала у него на груди. Как он нёс меня на руках. Как сидел рядом, пока я засыпала. Щёки защипало. Ну вот, опять. Восемнадцать лет, а веду себя как маленькая. — Доброе утро, пуговка. Я подскочила на кровати, едва не свалившись. Отец стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. На нём был идеально выглаженный тёмно-синий костюм, волосы уложены, лицо свежее, будто и не сидел всю ночь в библиотеке. Только глаза — я сразу заметила — чуть краснее обычного. — Пап! — выдохнула я, прижимая руку к сердцу. — Ты меня напугал! — Прости, — улыбнулся он, но в улыбке этой было что-то... усталое. — Не хотел. Как спалось? Я замерла, прислушиваясь к себе. Кошмаров не было. Ни двери, ни шёпота, ни рук, тянущихся из темноты. — Хорошо, — удивлённо сказала я. — Очень хорошо. Я ничего не видела. Отец кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Я обещал, что никакие сны к тебе не придут без моего позволения. Я сдержал слово. — Но как? — я сползла с кровати и подошла к нему. — Ты же не можешь управлять моими снами? — Могу, если оставлю частицу себя рядом с тобой, — просто ответил он. — Не волнуйся, это не опасно. Просто капля моей магии, которая отгоняет тьму. Я посмотрела на него снизу вверх и вдруг снова захотела плакать. Но уже не от страха, а от благодарности. — Пап, — сказала я тихо. — Спасибо. — За что? — он приподнял бровь. — За то, что ты есть. За то, что я могу прибежать к тебе посреди ночи. За то, что ты... ты. Он улыбнулся — тепло, по-настоящему, и в этой улыбке исчезли все морщины, все тени, вся усталость. — Глупая, — сказал он мягко. — Ты моя дочь. Куда же ты ещё побежишь? Я фыркнула, вытирая глаза рукавом спортивного костюма, в котором так и спала. — Кстати о том, куда бежать, — добавил он, кивая в сторону двери. — Там тебя кое-кто ждёт. — Кто? — Угадай с трёх раз. Высокий, мрачный, красноглазый, с комплексом старшего брата. Я замерла. — Люцифер? Он здесь? — А где ему ещё быть, — усмехнулся отец. — Примчался, как только узнал, что ты здесь. Еле удержал, чтобы не ворвался к тебе и не разбудил. Пришлось кормить завтраком и отвлекать разговорами. — И где он сейчас? — В малой столовой. Доедает уже третий омлет. И сверлит взглядом дверь в надежде, что ты появишься. Я улыбнулась. Сама не заметила, как. — Тогда мне надо... — я оглядела себя. — Мне надо переодеться. И умыться. И вообще, я как чучело. — Ты прекрасна, — возразил отец. — Но если хочешь — иди. Ванная там же, где и была. Вещи я велел принести — твои, из комнаты. Анастасия уже всё приготовила. — Спасибо, пап. Я чмокнула его в щёку и побежала в ванную. Душ смыл остатки ночного ужаса. Горячая вода, пахнущая адскими травами, лилась по спине, расслабляла затёкшие крылья, вымывала из волос спутанность и страх. Я стояла под струями и думала. О том, что рассказал отец про ключ и про мир заблудших. О том, что непризнанные меня чуют. О том, что Ребекка всё это спланировала с самого начала. И о том, что Люцифер здесь. Ждёт меня. Волнуется. Интересно, о чём он думает? О чём они говорили с отцом, пока я спала? Я выключила воду, завернулась в огромное пушистое полотенце и подошла к зеркалу. На меня смотрела уже не та растрёпанная девица с кругами под глазами, что была ночью. Волосы блестели, щёки порозовели, глаза... глаза были живыми. Я провела пальцем по клейму. Оно не светилось, не болело. Просто тёмная метка на бледной коже. — Я справлюсь, — сказала я своему отражению. — Слышишь? Я справлюсь. Отражение, кажется, поверило. Я вышла из ванной и обнаружила на кровати аккуратно сложенные вещи. Мои любимые джинсы, мягкий голубой свитер, чистое бельё. И даже моя серебряная заколка в форме крыла — та самая, которую я когда-то потеряла и долго искала. — Анастасия, ты чудо, — прошептала я, быстро одеваясь. Волосы решила не мучить — просто расчесала и оставила распущенными, только у висков заколола пряди той самой заколкой. Макнум? Чуть-чуть. Блеск для губ, тушь — чтобы выглядеть не как поганка, а как человек. — Вернее, как ангел, — поправила я себя. — Ладно, пофиг. Я глубоко вздохнула и вышла из комнаты. Малая столовая встретила меня ароматом свежего кофе, выпечки и чего-то мясного, от чего у меня потекли слюнки. За столом сидели двое. Отец — во главе, с газетой в руках и чашкой дымящегося кофе. И Люцифер — напротив, с вилкой в одной руке и тостом в другой, замерший, как статуя, в ту секунду, когда я вошла. — Доброе утро, — сказала я, чувствуя, как щёки начинают розоветь под его взглядом. — Доброе, пуговка, — отозвался отец, откладывая газету. — Выспалась? — Да, спасибо. Я села за стол. Слуга тут же материализовался рядом с подносом, полным еды. — Что будешь? — спросил отец. — Ангельскую кухню? Или рискнёшь попробовать демонский завтрак? Я посмотрела на тарелку Люцифера. Там лежал омлет ярко-оранжевого цвета, посыпанный чем-то красным, рядом — кусок мяса, от которого шёл пар, и тост, намазанный чем-то, напоминающим паштет, но пахнущим дымом и специями. Выглядело это... умопомрачительно. — А можно мне то же, что у Люция? — спросила я несмело. Отец приподнял бровь, но кивнул слуге. Люцифер смотрел на меня. В его взгляде было что-то тёплое, почти нежное, но когда я встретилась с ним глазами, он тут же отвернулся, уставившись в свою тарелку. — Как ты? — спросил он, не поднимая глаз. — Ночью... папа сказал, кошмары. — Было страшно, — честно ответила я. — Но сейчас уже лучше. — Хорошо. Пауза. Неловкая, тягучая, как патока. Я не понимала, что происходит. Он всегда был со мной проще, легче. А сейчас сидит, будто между нами стена выросла. — Люци, — позвала я тихо. — Ты чего? Он поднял на меня глаза. Красные, глубокие, с какой-то болью на дне. — Ничего, — ответил он. — Просто... рад, что ты в порядке. Отец кашлянул, привлекая внимание. — Кстати, пуговка, — сказал он, — мы с Люцифером кое-что обсудили. На счёт твоей безопасности в школе. — И что решили? — Что ты теперь будешь обедать с нами, — вмешался Люцифер. — Четвёртый курс, демонская сторона. Я прослежу, чтобы никто к тебе не лез. Я уставилась на него. — Но... у меня же есть друзья. Мими, Ости, Ади... и Дино. При упоминании Дино Люцифер дёрнулся. Едва заметно, но я заметила. — Они могут присоединиться, — ровно сказал он. — Но ты будешь сидеть рядом со мной. Это не обсуждается. — Люци! — возмутилась я. — Я не маленькая! И не нуждаюсь в няньке! — Это не нянька, — отрезал он. — Это защита. Непризнанные тебя чуют, и если кто-то из них решит подойти... — Я сама могу за себя постоять! — Вики, — голос отца прозвучал твёрдо, но мягко. — Он прав. Ты сильная, но одной силы мало. Нужно, чтобы кто-то прикрывал спину. А кто сделает это лучше брата? Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Брат. Он сказал «брат». Я посмотрела на Люцифера. Он смотрел в окно, делая вид, что его очень интересует вид на огненные равнины. — Ладно, — сдалась я. — Но только если мои друзья тоже смогут приходить. — Договорились, — кивнул отец. Люцифер промолчал, но я заметила, как расслабились его плечи. Слуга поставил передо мной тарелку — точно такую же, как у Люцифера. Омлет горел оранжевым, мясо дымилось, паштет пах умопомрачительно. — Ну, — сказала я, беря вилку. — Посмотрим, что тут у вас за кухня. Я откусила кусочек омлета. И мир вокруг взорвался вкусом. — Ох, — выдохнула я, прикрывая глаза. — Это... это божественно. — Божественно? — усмехнулся Люцифер, впервые за утро улыбнувшись по-настоящему. — В Аду, пуговка, это слово не любят. — Ну тогда... дьявольски вкусно, — поправилась я. Отец рассмеялся, Люцифер фыркнул, и вдруг напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось. Мы завтракали втроём. Говорили о школе, о друзьях, о всякой ерунде. И я впервые за долгое время чувствовала себя... целой. Но где-то на краю сознания, совсем тихо, шевелилась мысль о двери. О том, что она ждёт. И что рано или поздно мне придётся к ней вернуться. Но не сегодня. Сегодня я была дома. С папой. С Люцифером. И этого было достаточно. От лица Вики После завтрака мы вышли на улицу, и я вдохнула полной грудью. Воздух в Аду всегда казался мне особенным — тяжёлый, горячий, пахнущий серой и магией, но для меня он пах домом. Где-то вдалеке полыхали огненные реки, отражаясь в чёрном мраморе дворцовых стен, а над головой простиралось небо цвета тёмного вина, по которому медленно плыли багровые облака. — Ну что, пуговка, — отец хлопнул меня по плечу, — готова проиграть мне в гольф? — Проиграть? — я возмущённо вскинула бровь. — Пап, я тебя в прошлый раз обыграла с разницей в три лунки! — Тебе просто повезло, — фыркнул он, но в глазах плясали смешинки. — И ветер дул в твою сторону, — вставил Люцифер, закатывая глаза. — И клюшки были заговорены. И вообще, папа проигрывать не умеет, так что не слушай его. — А ну цыц, мелкий, — беззлобно огрызнулся отец. — Иди лучше клюшки тащи. Мы рассмеялись, и я поймала себя на мысли, что так давно не слышала этого смеха. Настоящего, общего, когда мы просто семья, а не принц, принцесса и Повелитель Ада. Адские поля для гольфа находились на краю огненных равнин, прямо над пропастью. Лунки здесь были вырезаны прямо в застывшей лаве, а вместо травы рос мох, светящийся в темноте мягким красным светом. Вместо привычных флажков — маленькие знамёна с гербом Морнингстаров, трепещущие на адском ветру. — Красота какая, — выдохнула я, оглядываясь. — Ага, — согласился Люцифер, подавая мне клюшку. — Особенно если учесть, что в прошлом году сюда упал один демон и его до сих пор не нашли. — Люцифер! — рявкнул отец. — Не пугай сестру! — А что? — хмыкнул тот. — Я просто факт констатирую. Я хихикнула и замахнулась. Мы играли почти два часа. Отец, конечно, жульничал — я видела, как он шевелил пальцами, подправляя траекторию мяча тёмной магией, но делала вид, что не замечаю. Люцифер был судьёй и главным спорщиком — он ругался с отцом по поводу каждого удара так громко, что фениксы вдалеке встревоженно перекликались. Я выиграла. С разницей в одну лунку. — Это потому что я отвлекла тебя разговорами о политике, — заявил Люцифер, когда отец вручал мне победный приз — маленькую диадему из обсидиана. — Это потому что я талантлива, — парировала я, надевая диадему на голову. — И вообще, пап, тебе стоит признать, что у тебя растёт достойная наследница. Отец посмотрел на меня, и в его глазах была такая гордость, что у меня сердце защемило. — Растёт, — согласился он тихо. — Слишком быстро растёт. Мы с Люцифером переглянулись. Я знала, о чём он — о том, что времени осталось мало. О том, что клеймо не ждёт. Но сейчас, в этот момент, мы решили не думать о плохом. — Ладно, — отец хлопнул в ладоши. — Хватит болтать. Пойдёмте в сад. Пуговка, ты обещала показать, как там розы. Сад Лилит Я любила это место больше всего в замке. Оно было спрятано в самом дальнем углу дворцового парка, окружённое высокой стеной из чёрного камня, увитой плющом с алыми прожилками. Вход в сад охраняли две каменных горгульи, которые при моём приближении низко поклонились и бесшумно отступили в стороны. — Давно я тут не был, — тихо сказал отец, когда мы вошли. Я посмотрела на него. Его лицо изменилось — стало мягче, печальнее. Этот сад он разбил для Лилит, моей... нашей мамы. Той, которую я никогда не знала, но которая оставила после себя этот удивительный уголок. — Я ухаживала за ним, — сказала я, беря его за руку. — Каждые выходные, когда была в замке. И служанок просила, чтобы поливали. Здесь всё цветёт, пап. Смотри. И правда — сад буйствовал. Адские розы — огромные, с лепестками цвета запёкшейся крови, усеянные чёрными шипами, которые, впрочем, никогда меня не ранили — тянулись к небу, переплетаясь с лианами, на которых росли светящиеся ягоды. Фениксы — три пары — расхаживали по дорожкам, распуская огненные хвосты, и тихо перекликались мелодичными голосами. В центре сада, под старым гнилым деревом (оно так и не ожило, но мы его не трогали, потому что это было любимое место Лилит), стояла мраморная скамья. — Она любила сидеть здесь, — прошептал отец, отпуская мою руку и подходя к скамье. Провёл пальцами по спинке, на которой всё ещё можно было разглядеть вырезанные инициалы — Л. и С. в сердечке. — Говорила, что здесь самый красивый закат во всём Аду. — Она была права, — сказал Люцифер тихо. Мы замолчали. Каждый думал о своём. Я — о женщине, которую никогда не знала, но которой была обязана жизнью. Отец — о любви, которую потерял. Люцифер — о матери, которую даже не успел запомнить. — Ладно, — отец тряхнул головой, прогоняя печаль. — Хватит грустить. Пуговка, где тут у нас самый мягкий газон? Я улыбнулась, благодарная ему за то, что он всегда умел переключить настроение. — Идём, покажу. Мы устроились под тем самым гнилым деревом. Я притащила из дворца огромный мягкий плед — пушистый, тёмно-бордовый, с золотой вышивкой по краям — и расстелила его прямо на траве, которая здесь, в саду, была не адской (колючей и жгучей), а почти нормальной, зелёной и мягкой. Я плюхнулась на плед первая, скинула туфельки и с наслаждением вытянула ноги. На мне было лёгкое белое платье — тонкий шифон, струящийся по фигуре, с открытыми плечами и лёгкой юбкой до колен. Ветерок играл подолом, щекотал голые щиколотки. Рядом опустился отец. Он снял пиджак, остался в одной рубашке с закатанными рукавами, и я с удивлением заметила, какие у него сильные руки. Странно — всю жизнь вижу его и только сейчас замечаю такие детали. — Пуговка, иди сюда, — позвал он, похлопывая себя по коленям. Я с радостью переползла поближе и устроила голову у него на коленях. Мягкая ткань брюк, тёплая, пахнущая им. Я закрыла глаза и вздохнула. — Клубнику будешь? — спросил отец, и я услышала, как он щёлкает пальцами, призывая слугу. — Угу, — промычала я, не открывая глаз. Через минуту мне в руку сунули маленькую корзиночку, полную огромных алых ягод. Я открыла глаза и с наслаждением откусила одну. Сладкий сок брызнул на язык, смешиваясь с ароматом лета, свободы и счастья. — Обожаю клубнику, — сказала я с набитым ртом. — Знаю, — усмехнулся отец. — Ты с детства за неё готова убивать. — Я культурно прошу, — возразила я. — Просто очень настойчиво. Где-то сбоку фыркнул Люцифер. Он устроился в ногах, прислонившись спиной к стволу дерева. Ноги вытянул, скрестил лодыжки и, кажется, вообще собирался здесь вздремнуть. — Люций, — позвала я. — Будешь? — Не, — отмахнулся он. — Я мясо хочу. — Ты всегда мясо хочешь. — Потому что я хищник. — Ага, — хмыкнул отец. — Хищник, который спит по шестнадцать часов в сутки. — Это я восстанавливаю силы! — Для чего? Чтобы съесть ещё мяса и снова лечь? — Папа! — возмутился Люцифер, и я засмеялась, потому что в его голосе было ровно столько же детской обиды, сколько в моём, когда меня дразнили. Я откусила ещё клубники и вдруг почувствовала прикосновение к щиколотке. Лёгкое, невесомое, едва заметное. Я замерла, не открывая глаз, прислушиваясь к ощущениям. Большой палец. Тёплый, чуть шершавый. Он медленно гладил косточку на моей ноге, выписывая круги, едва касаясь кожи. Люцифер. Я не видела, но знала — это он. Отец сидел слишком высоко, чтобы дотянуться до моих ног. А Люцифер был рядом. Его рука лежала где-то там, внизу, и его палец выводил на моей коже узоры, от которых по всему телу разбегались мурашки. — ...и вот этот идиот, представляешь, решил, что сможет обмануть налоговую, — говорил тем временем отец. — Налоговую! В Аду! Я, конечно, ценю наглость, но это уже клиника. — А что с ним стало? — спросил Люцифер. Голос у него был ровный, спокойный, как будто его рука не лежала сейчас на моей ноге, как будто его пальцы не гладили мою кожу. Но я чувствовала, как слегка подрагивают его пальцы. Как осторожно, почти благоговейно они касаются меня. — Ну, теперь он работает в этой налоговой, — усмехнулся отец. — Вечным клерком. Говорят, даже отпуск не дают. — Поделом. Я лежала, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, и я молилась, чтобы отец не заметил, чтобы Люцифер не убрал руку, чтобы этот момент длился вечно. Его пальцы скользнули выше, к лодыжке, потом обратно. Круговое движение. Ещё одно. Он гладил меня так нежно, так осторожно, будто я была сделана из хрупкого стекла. Я открыла глаза и чуть повернула голову. Люцифер смотрел на отца, внимательно слушал его очередную историю про незадачливых грешников, но я видела — краем глаза — как сосредоточенно он водит пальцем по моей коже. Как его губы чуть приоткрыты. Как на скулах играют желваки. Он знал, что я чувствую. Знал и не останавливался. — ...а этот тип, — продолжал отец, — притащил мне в подарок шоколадку. Шоколадку! Думал, задобрит Повелителя Ада конфеткой! — И что ты? — Съел, конечно. Вкусная была. Я улыбнулась и снова закрыла глаза. Тёплое солнце, пахнущее серой и розами. Голос отца, ворчливый и любящий. Прикосновения Люцифера, от которых внутри разливалось странное, щемящее тепло. Я была счастлива. По-настоящему. До краёв. До хруста в грудной клетке. Фениксы пели где-то в вышине, шипастые розы тянулись к нам, будто тоже хотели приобщиться к этому моменту, а клубника во рту таяла сладкой негой. — Пуговка, — голос отца выдернул меня из полудрёмы. — Ты засыпаешь? — Не-а, — пробормотала я. — Просто хорошо. — Это хорошо, — он погладил меня по волосам. — Отдыхай. Я кивнула, чувствуя, как пальцы Люцифера замерли на моей щиколотке, сжали чуть крепче, а потом расслабились. Он не убрал руку. Так и остался сидеть, прикасаясь ко мне, будто боялся, что я исчезну, если отпустит. Вечер. Прощание. Солнце село за огненные равнины, окрасив небо в цвета заката — багровый, оранжевый, золотой. Фениксы устроились на ветвях, готовясь ко сну, а розы закрыли бутоны, сворачиваясь в тугие тёмные комочки. — Нам пора, — сказала я, с сожалением поднимаясь с пледа. Отец вздохнул, тоже вставая. Он выглядел уставшим, но довольным — таким я любила его больше всего. — Я провожу вас до портала, — сказал он. Мы собрали плед, корзинку из-под клубники и неспешно пошли к выходу из сада. Я оглянулась на прощание — на скамью под гнилым деревом, на розы, на фениксов, на этот уголок, где мне было так хорошо. — Я вернусь, — пообещала я саду. — Обязательно. Горгульи у входа поклонились нам, и мы вышли. Портал в школу находился в главном холле замка. Он мерцал мягким сиреневым светом, готовый перенести нас обратно в реальность, где были лекции, друзья, Дино и непризнанные, которые меня чуют. Я обернулась к отцу. Он стоял передо мной — величественный, сильный, но в глазах его плескалась такая тоска, что у меня сердце сжалось. — Пап, — сказала я, подходя к нему. — Не грусти. — Я не грущу, — возразил он. — Я просто... скучать буду. — Я тоже, — я обвила руками его талию и прижалась щекой к груди. — Спасибо за этот день. Он был... идеальным. Отец обнял меня в ответ. Крепко, надёжно, как в детстве. — Ты моя девочка, пуговка, — прошептал он мне в макушку. — Всегда помни это. Что бы ни случилось, я тебя люблю. — И я тебя, пап. Мы стояли так, наверное, целую минуту. Люцифер деликатно отвернулся, разглядывая узоры на стенах, но я знала — он ждёт. И ему тоже тяжело. Наконец я отстранилась, вытирая глаза. — В следующую субботу? — спросила я с надеждой. — В следующую субботу, — кивнул отец. — Я пришлю за тобой экипаж. И мы проведём целый день вместе. Что хочешь делать? — Всё, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Просто всё. — Договорились. Я чмокнула его в щёку и подошла к Люциферу. — Идём? — Идём, — кивнул он. Мы шагнули в портал. Школа. Коридор общежития. Портал выплюнул нас в том же месте, где я ночью призывала его — в холле школы. Было уже поздно, студентов почти не осталось, только дежурный демон лениво листал журнал у входа. — Ну что, — Люцифер повернулся ко мне. — Проводить до комнаты? — Не надо, — я покачала головой. — Я сама. Ты и так со мной всю нянчился. — Я не нянчился, — возразил он. — Я... был рядом. Я посмотрела на него. В полумраке коридора его глаза казались почти чёрными, но я знала — они красные. Самые красивые красные глаза в мире. — Спасибо, Люци, — сказала я тихо. — За сегодня. За... всё. Он кивнул. Помолчал. А потом вдруг шагнул ко мне и обнял. Коротко, крепко, почти больно. Прижал к себе, уткнулся носом в мои волосы, вдохнул, будто запоминая запах. И сразу отпустил. — Спокойной ночи, пуговка, — сказал он хрипло. И ушёл, не оборачиваясь. А я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как на губах расцветает улыбка. — Спокойной ночи, Люци, — прошептала я в пустоту. И пошла в свою комнату — лёгкая, счастливая и почему-то чуточку влюблённая.