Дочь Сатаны и ее история...

Суббота. Раннее утро. Школа. Главный вход — Ты уверен, что он не устроит скандал? — Вики теребила край платья, вглядываясь в пустую дорогу. — Он обещал, — Люцифер обнял её за плечи. — Сказал, что будет паинькой. — Сатана — паинька? — Звучит страшно, да? — Очень. Вдалеке показалась чёрная машина. Она двигалась бесшумно, словно парила над землёй, и через минуту остановилась у входа. Дверца открылась. Из машины вышел мужчина в строгом чёрном костюме, в шляпе и тёмных очках. В руке — трость с серебряным набалдашником. Рогов не видно — спрятаны под шляпой. Крылья аккуратно сложены под пиджаком. — Это папа? — прошептала Вики. — Это он пытается быть незаметным, — так же шёпотом ответил Люцифер. Сатана снял очки. Огляделся. Увидел их. — Дети! — рявкнул он на всю улицу, мгновенно забыв о маскировке. Прохожие обернулись. Кто-то вскрикнул. Кто-то замер с открытым ртом. — Пап, — простонал Люцифер. — Ты обещал! — Я и так тихо, — Сатана оглядел себя. — Костюм, шляпа... Красота. — Ты орёшь как Сатана. — А кто я, по-твоему? Вики не выдержала — засмеялась. Громко, звонко, счастливо. Сатана посмотрел на неё. Его лицо мгновенно смягчилось. — Пуговка, — сказал он тепло. — Иди сюда. Вики бросилась к нему. Вцепилась в пиджак, уткнулась носом в грудь. — Папа, — выдохнула она. — Я так скучала. — Я тоже, дочка. Я тоже. Он обнимал её крепко, гладил по голове, целовал в макушку. — Ну-ка, дай посмотрю на тебя, — он отстранил её на расстояние вытянутой руки. — Красивая. Счастливая. Глаза блестят. Хорошо. — Пап... — Всё хорошо? Правда? — Правда. Он кивнул. Посмотрел на Люцифера, который подошёл ближе. — А ты? — спросил Сатана. — Как ты, сын? — Хорошо, пап. Очень хорошо. — Смотри мне. Если обидишь её — голову оторву. — Не обижу. — Знаю. — Сатана вздохнул. — Идите сюда оба. Они обнялись втроём. Студенты глазели, преподаватели делали вид, что ничего не замечают, а они просто стояли и наслаждались моментом. — Соскучился, — признался Сатана. — Очень. — Мы тоже, пап, — ответил Люцифер. Школьный сад. Полдень Они гуляли по аллеям, и Сатана с любопытством разглядывал всё вокруг. — У вас тут красиво, — сказал он. — Чисто. Зелено. Птички поют. — Это школа, пап, — напомнил Люцифер. — Тут положено быть красиво. — У нас в Аду тоже красиво. По-своему. — Огненные реки и крики грешников — это красиво? — Очень атмосферно. Тебе не понять. Вики засмеялась и взяла отца под руку. — Пап, как там замок? Как слуги? Как Морлок? Он ещё жив? — Жив, куда денется. Ворчит, что ты редко приезжаешь. — Я приеду. Скоро. Обещаю. — Знаю, пуговка. Знаю. Они остановились у скамейки под старым деревом. Сели втроём. Вики — посередине, Люцифер и Сатана — по бокам. — Я рад, что вы вместе, — сказал Сатана. — Правда. — Пап... — Я серьёзно. Я видел, как вы мучились. Как страдали. Как пытались жить друг без друга. А теперь... — он улыбнулся. — Теперь вы счастливы. Это главное. — Мы счастливы, — подтвердил Люцифер. — И никакая Моргата нам не помешает, — добавила Вики. Сатана нахмурился. — Кстати об этой... девушке. Я навёл справки. — И что? — Она не просто студентка. Её род связан с древними демонами, которые когда-то служили миру заблудших. — Мы знаем, — сказал Люцифер. — Эш говорил. — Эш? — Сатана приподнял бровь. — Этот непризнанный? — Он помогает нам, пап. Он знает о мире заблудших больше других. — Я проверю его, — кивнул Сатана. — Но если он ваш друг — значит, и мой тоже. Вики улыбнулась. — Ты лучший. — Знаю. — Скромный. — Скромность — не про правителей Ада. Люцифер закатил глаза. — Пап, ты как всегда. — А ты как всегда ворчишь. Яблоко от яблони... — Мы не яблони. Мы демоны. — Это яблоня — демоническое дерево. Не знал? — Не знал. — Вот. Учись, пока я жив. Вики хохотала, глядя на их перепалку. Столовая. Обед — И это вы называете едой? — Сатана с подозрением ковырял вилкой овощное рагу. — Пап, это столовая, — напомнил Люцифер. — Тут кормят всех. — Где мясо? — Вегетарианский день. — Что значит "вегетарианский день"? Это что за пытка такая? Вики хихикнула и пододвинула к нцу свою тарелку с котлетой. — Держи. Я знала, что ты приедешь, и взяла две. — Пуговка, — Сатана прослезился. — Ты моё сокровище. — Я знаю. Он с аппетитом набросился на котлету. Люцифер смотрел на них и улыбался. — Пап, — сказал он. — А ты надолго? — До вечера. Дела в Аду не ждут. — Жаль. — Мне тоже жаль. Но я буду приезжать чаще. Обещаю. — Хорошо. — И вы приезжайте. Выходные, каникулы... Замок без вас пустой. — Приедем, — кивнула Вики. — Обязательно. Сатана доел котлету, отодвинул тарелку. — Дети, — сказал он серьёзно. — Я горжусь вами. Обоими. Тем, как вы справляетесь. Тем, что вы вместе. Тем, что не сдаётесь. — Пап... — Я серьёзно. Знаю, что было трудно. Знаю, что будет ещё труднее. Но вы справитесь. Потому что вы — мои дети. Потому что вы сильные. Потому что вы любите друг друга. Вики почувствовала, как глаза защипало. — Спасибо, пап. — За что? — За то, что ты есть. Он улыбнулся. Протянул руку, погладил её по голове. — Всегда, пуговка. Всегда. Вечер. Школа. Главный вход Машина ждала у входа. Сатана стоял рядом, уже в шляпе и очках, готовый к обратной дороге. — Не скучайте, — сказал он. — Звоните. Пишите. Приезжайте. — Будем, — пообещал Люцифер. — И берегите друг друга. — Будем. Сатана посмотрел на Вики. — Пуговка, если что — сразу зови. Я прилечу. — Знаю, пап. — И ты, сын. Если нужна будет помощь — не геройствуй один. — Хорошо. Сатана обнял их обоих. Крепко, по-отечески. — Я люблю вас, — сказал он тихо. — Очень. — Мы тебя тоже, пап, — ответили они хором. Он сел в машину. Дверца закрылась. Автомобиль бесшумно тронулся и через минуту исчез из виду. Вики и Люцифер стояли на крыльце, глядя вслед. — Хороший был день, — сказала она. — Лучший, — согласился он. — Пойдём? — Пойдём. Они взялись за руки и пошли в школу. Впереди была ночь. А завтра — новый день. Но сегодня был он. Его любовь. Их семья. И этого было достаточно. Три недели спустя. Пятница. Школа. Демоническое крыло — Ты серьёзно хочешь туда идти? — Люцифер стоял в дверях комнаты Вики, наблюдая, как она крутится перед зеркалом в коротком чёрном платье. — Серьёзно, — Вики поправила лямку. — Мими сказала, что это будет лучшая вечеринка года. — Мими каждую неделю говорит, что будет лучшая вечеринка года. — Но сегодня пятница! Тринадцатое! Полнолуние! И у демонов четвёртого курса день рождения сразу троих! — И поэтому ты решила надеть это? — он кивнул на платье. — Оно слишком... короткое. — Оно в самый раз, — она подошла к нему, обвила руками шею. — Ревнуешь? — Я демон. Ревность — наша вторая натура. — А первая? — Обожание тебя. Она чмокнула его в нос. — Хороший ответ. Пошли. Зал вечеринки. Два часа спустя Музыка гремела так, что стены дрожали. Зал был забит студентами. Кто-то танцевал на столах, кто-то пил прямо из горла, кто-то целовался в углах. Красные огни пульсировали в такт басам, магический дым стелился по полу, и всё это вместе создавало атмосферу полного безумия. — Я же говорила! — крикнула Мими, подскакивая к ним с двумя бокалами. — Лучшая вечеринка! — Ты уже пьяна? — спросила Вики. — Немного! — Мими икнула. — Но это только начало! Ости появилась из толпы, ведя за собой Ади, который уже с трудом держался на ногах. — Этот идиот напился с первокурсниками, — сообщила она. — Сказал, что будет доказывать, что он круче всех. — И как? — поинтересовался Люцифер. — Проиграл. Сейчас отходить будет. Ади что-то промычал и попытался сесть на пол. Пол упорно не держался. — Ладно, — Вики взяла Люцифера за руку. — Пошли танцевать. — Я не танцую. — Сегодня танцуешь. Она потащила его в центр зала. Музыка стала медленнее, тягучее. Красный свет сменился синим. — Обними меня, — сказала она. — Здесь? При всех? — При всех. Я не стесняюсь. Он обнял. Она прижалась к нему. — Ты пахнешь персиками, — прошептал он. — А ты — демоном. — Это комплимент? — Это факт. Они танцевали, покачиваясь в такт музыке. Вокруг бесновалась толпа, кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то уже спал в углу. А им было всё равно. — Люци, — сказала Вики, положив голову ему на плечо. — М? — Я счастлива. — Я тоже. — Даже несмотря на всё. — Именно поэтому. Барная стойка. Час спустя — Ещё по одной! — Мими стучала кулаком по стойке. — Нам! Всем! Ещё! — Мими, ты уже не влезешь, — Ости пыталась оттащить её. — Влезу! Я демон! У нас вместимость больше! Бармен — какой-то старшекурсник с рогами — пожал плечами и налил ещё. Вики взяла свой бокал. Пригубила. Поморщилась. — Крепко, — сказала она. — Это адский пунш, — объяснил Люцифер. — Его пьют только демоны. — А я кто по-твоему? — Ты ангел. — Воспитанный демонами. Имею право. Она залпом допила бокал. — Вики! — он попытался перехватить, но поздно. — Вкусно, — выдохнула она. — Ещё. — Нет. — Да. — Нет. — Люцифер, ты самый красивый мужчина во всех трёх мирах, и я хочу ещё выпить. Налей мне. Он замер. — Ты меня сейчас похвалила, чтобы я налил тебе алкоголь? — Да. — Это подло. — Знаю. Работает? — Работает, — вздохнул он. — Бармен, ещё один. Танцпол. Ещё час спустя Вики отрывалась по полной. Она танцевала так, как никогда в жизни. Платье кружилось, волосы разлетались, глаза горели. Она была прекрасна. — Люци! — крикнула она, подпрыгивая. — Иди сюда! Он подошёл. Она обвила его шею руками. — Я тебя люблю, — сказала она. — Что? — Я сказала — я тебя лю... Она не договорила. Потому что он поцеловал её. Крепко, страстно, так, что земля ушла из-под ног. Вокруг засвистели, заулюлюкали. — Давно пора! — заорал кто-то. — Наконец-то! — подхватил другой. Вики смеялась прямо в поцелуй. — Я пьяна, — призналась она, отстраняясь. — Знаю. — Но я серьёзно. Я люблю тебя. — Я знаю. Я всегда знал. — Почему не сказал? — Ждал, когда ты сама скажешь. — Я дура? — Немного. — Но ты меня любишь? — Больше жизни. Она снова поцеловала его. Уголок зала. Ночь — Где Вики? — Мими появилась из ниоткуда, растрёпанная, с размазанной тушью и счастливой улыбкой. — Танцует, — ответила Ости, которая единственная сохраняла трезвость. — С кем? — С Люцифером. — А, ну тогда всё хорошо. — Мими попыталась сесть на стул, промахнулась и приземлилась на пол. — Ой. — Вставай. — Не могу. Пол мягкий. Я тут посижу. — Мими... — Я посижу! Я тихо! Ости вздохнула и пошла искать Ади, который, судя по звукам, пытался спеть песню на барной стойке. Танцпол. Ещё час спустя Музыка стала другой. Тяжелые басы сменились чем-то тягучим, чувственным, обволакивающим. Красный свет погас, уступив место глубокому синему и фиолетовому. Магический дым стелился по полу, скрывая ноги танцующих, создавая интимный полумрак. Вики прижималась к Люциферу, положив голову ему на грудь. Алкоголь всё ещё кружил голову, но это было не важно. Важно было только то, как его рука лежала на её талии, как его сердце билось под её щекой, как он смотрел на неё сверху вниз с этим особенным выражением. — Люци, — выдохнула она, чувствуя, как внутри разливается жар. — М? — Здесь слишком много людей. — Хочешь уйти? — Хочу. Он взял её за руку. Его ладонь была горячей, пальцы переплелись с её пальцами. Он повёл её сквозь толпу. Кто-то крикнул вслед что-то одобрительное, кто-то свистнул. Им было всё равно. Коридор встретил их тишиной и прохладой. Вики вздохнула свободнее. Но прохлада не помогала — внутри всё горело. Они шли быстро, почти бежали, сцепив руки. Воздух между ними наэлектризовался, искрил, требовал разрядки. В лифте, когда двери закрылись, он прижал её к стене и поцеловал — жадно, нетерпеливо, будто ждал этого весь вечер. — Люци... — выдохнула она между поцелуями. — Не могу больше ждать, — прошептал он, покрывая поцелуями её шею. — Ты сводишь меня с ума. — Хорошо. Дверь. Коридор. Её комната. Замок щёлкнул. Они влетели внутрь. Он снова прижал её к стене, впился в губы жадным поцелуем. Она отвечала тем же, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе, настолько близко, насколько это возможно. Его язык скользнул в её рот, и она застонала — тихо, сдавленно, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки. Его руки уже блуждали по её телу — по спине, по талии, по бёдрам. Он сжимал её так, будто боялся, что она исчезнет. Она выгибалась навстречу, ловила каждое прикосновение. — Слишком много одежды, — выдохнула она, дёргая его рубашку. — Согласен. — Вики, — сказал он тихо. Голос его был хриплым, севшим — то ли от выпитого пунша, то ли от того, что он сдерживал себя из последних сил. — Ты... ты уверена? — Да, — выдохнула она. — Я серьёзно. Если ты не хочешь, мы можем просто лежать. Просто спать. Мне ничего не надо, только быть рядом. Она смотрела на него. В его глазах не было нетерпения — только нежность и забота, такая глубокая, такая настоящая, что у неё защипало в глазах. Он был готов отказаться от всего, только чтобы ей было хорошо. Только чтобы она не пожалела. — Я хочу, — сказала она. — Очень хочу. Просто... я никогда... Она запнулась, не договорив. Стыдливо отвела взгляд, уставилась куда-то в сторону, на стену, на тени от лунного света. Щёки залились краской — нежной, розовой, делающей её ещё более прекрасной. Люцифер замер. Вгляделся в её лицо. В эту краску, в эту стыдливость, в эту невинность, которую она так долго прятала за своей смелостью и дерзостью. — Никогда? — переспросил он тихо. Голос дрогнул. — Никогда. — Ох, дьявол... Он выдохнул. Рвано, тяжело, будто его ударили под дых. В глазах вспыхнуло что-то тёмное, жаркое, голодное — и тут же погасло, сменяясь благоговением, которое невозможно было подделать. — Это невозможно, — прошептал он. — Ты хочешь свести меня с ума? Ты... ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Мир остановился. Он отошёл от неё на шаг. Просто стоял и смотрел. Лунный свет лился в окно, заливая комнату серебром. Он струился по её волосам, рассыпавшимся по плечам мягкими волнами, по тонким ключицам, по платью, которое облегало каждый изгиб. Ткань переливалась, будто живая, подчёркивая талию, бёдра, грудь. Она была прекрасна. Самая прекрасная во всех мирах. И она была только его. Никто до него не касался её. Никто не видел её такой. Никто не знал, какой звук она издаёт, когда счастлива, как пахнет её кожа после долгого дня, как дрожат её ресницы перед сном. Всё это — только ему. Только теперь. Только навсегда. — Люцифер, — позвала она тихо, смущаясь под его взглядом. Ей хотелось прикрыться, спрятаться — но и хотелось, чтобы он смотрел вечно. — Ты чего? — Ничего, любовь моя. — Голос его звучал низко, бархатно, обволакивающе. — Я просто любуюсь. Он не двигался. Просто стоял и смотрел, как заворожённый. На то, как лунный свет рисует тени на её шее. Как вздымается грудь от частого дыхания. Как пальцы теребят край платья — нервно, неуверенно, трогательно. — Иди ко мне, — прошептала она. — Нет, — он покачал головой. — Не торопись. Дай мне запомнить этот момент. Ты... боги, Вики, ты даже не представляешь, как ты красива. Я хочу запомнить каждую чёрточку. Каждую родинку. Каждый изгиб. Она залилась румянцем пуще прежнего, но в глазах мелькнуло что-то новое — смелость, вызов, желание понравиться ему ещё больше. Её руки медленно скользнули по собственному телу. Кончики пальцев прошлись по животу — нежно, дразняще, очерчивая каждый мускул, каждую складочку. Задержались на талии, погладили, сжали. Потом скользнули по бёдрам, обводя их округлости, заставляя ткань платья натягиваться и скользить. Люцифер перестал дышать. А потом её руки поднялись выше. Она обвела пальцами грудь — медленно, чувственно, изучая себя будто впервые. Очертила соски сквозь тонкую ткань, и они затвердели под её прикосновением, проступая сквозь шёлк. Она чуть сжала их — и всхлипнула от собственных действий. — Вики... — выдохнул он. Голос его сел до хриплого шёпота. Она смотрела на него, не отводя взгляда. Видела, как расширяются его зрачки, как тяжелеет дыхание, как пальцы сжимаются в кулаки от желания коснуться её. А потом она завела руки за спину. Медленно. Невыносимо медленно. Пальцы нащупали застёжку лифчика. Щелчок — и лямки ослабли. Тонкое кружево скользнуло вниз по рукам. Медленно, дразняще, обнажая кожу дюйм за дюймом. Когда оно упало на пол, она стояла перед ним — полуобнажённая, в лунном свете, с глазами, полными огня и смущения одновременно. Грудь вздымалась от частого дыхания. Соски затвердели от прохладного воздуха — и от его взгляда, жаркого, обжигающего, пожирающего. — Шепфа всемогущий, — выдохнул он. В голове билась только одна мысль: пусть это длится вечно. Пусть я никогда не забуду этого мгновения. Пусть она всегда будет вот так смотреть на меня. Их взгляды встретились. В её глазах — доверие и желание. В его — обожание и голод, которые он едва сдерживал. Она была готова. Он — нет. Он хотел смотреть на неё вечно. Но она сделала шаг к нему. Сама. Протянула руку, коснулась его груди. Провела пальцами по рубашке, чувствуя, как под тканью бешено колотится сердце. — Люци, — прошептала она. — Я больше не могу ждать. Это было последней каплей. Он метнулся к ней — стремительно, как хищник, как тот, кого сдерживали слишком долго. Обрушился на её губы жадным, голодным поцелуем, в котором было всё: и годы ожидания, и боль разлуки, и эта бесконечная, сводящая с ума любовь. Она ответила тем же. Запустила пальцы в его волосы, притянула ближе, впилась в его губы с отчаянием утопающего. Его руки не могли остановиться. Они касались, гладили, сжимали — везде, куда могли дотянуться. Спина, талия, бёдра, грудь. Он пил её кожу губами, целовал плечи, ключицы, шею, прядь волос, упавшую на лицо, ямочку за ухом, от которой она особенно сладко вздыхала. Она выгибалась в его руках, отвечала на поцелуи, впивалась пальцами в его плечи, оставляя следы. Её крылья трепетали, раскрывались, касались его, обнимали, создавая кокон из перьев и страсти. — Люци... — стонала она. — Люци... — Тихо, — выдохнул он ей в губы. — Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. Он целовал её грудь — жадно, глубоко, всасывая нежную кожу, обводя языком соски, пока она не начинала выгибаться и просить ещё. Она впивалась пальцами в его плечи, царапала спину, тянула волосы — и каждый звук, каждый вздох подстёгивал его, разжигал огонь сильнее. А потом вдруг отстранился. Посмотрел на неё сверху вниз — раскрасневшуюся, с припухшими губами, тяжело дышащую, с крыльями, раскрытыми в экстазе. И опустился на колени. — Что ты... — начала она. Он не дал договорить. Пальцы скользнули по её бёдрам, погладили, сжали. Чувствовали жар кожи, дрожь мышц, биение пульса где-то глубоко внутри. А потом стянули трусики. Медленно. Невыносимо медленно. Ткань скользила по коже, дразня, обещая, заставляя сердце биться где-то в горле. Когда они упали к её ногам, она стояла перед ним абсолютно обнажённая. Вики залилась краской — с головы до пят. Инстинктивно хотела прикрыться, сжаться, спрятаться, но он мягко остановил её, положив ладони на бёдра. — Не надо, — прошептал он, глядя снизу вверх. В его глазах горел такой огонь, что у неё подкосились колени. — Ты прекрасна. Дай мне смотреть на тебя. Дай мне запомнить тебя такой. Только мою. Она замерла. Позволила. Он смотрел долго. Очень долго. На каждый изгиб, каждую родинку, каждую складочку. На то, как лунный свет ласкает её кожу, делая её почти прозрачной. На то, как дрожат крылья за спиной, выдавая волнение. На то, как пальцы рук сжимаются и разжимаются в нетерпении. А потом наклонился и поцеловал её бедро. Внутреннюю сторону. Самую нежную, самую чувствительную. Она всхлипнула. Пальцы впились в его плечи, чтобы не упасть. Он целовал её бёдра — медленно, смакуя каждое касание. Проводил губами по коже, щекотал дыханием, оставлял дорожки из поцелуев. Останавливался в ямочках на боках — самых чувствительных местах, которые заставляли её вздрагивать, выгибаться и тихо постанывать. — Люци... — выдохнула она. — Пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — спросил он, поднимая голову. В глазах его плясали черти — тёмные, опасные, сводящие с ума. Их взгляды встретились. Она стояла перед ним — обнажённая, раскрасневшаяся, с крыльями, раскрытыми в немой мольбе. Белые перья подрагивали, ловили лунный свет, переливались серебром. — Не мучай меня, — прошептала она. — Я не мучаю, — он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подгибались колени. — Я наслаждаюсь. Я буду наслаждаться тобой всю ночь. А ты будешь стонать подо мной и просить ещё. — Люци... — Тш-ш-ш. И он вернулся к поцелуям. Сначала нежно. Почти невесомо. Касался губами там, где кожа была особенно тонкой, чувствительной. Она вздрагивала, всхлипывала, впивалась пальцами в его волосы, прижимая ближе. Потом смелее. Приоткрыл рот, провёл языком. Она дёрнулась, попыталась сжаться, но он мягко остановил её, положив ладони на бёдра, разводя их чуть шире. — Милая, — прошептал он, не отрываясь от её кожи. — Прошу тебя. Дай мне доставить тебе удовольствие. Дай попробовать тебя на вкус. Я хочу знать, какая ты. Вся. Без остатка. Она не ответила — только кивнула, закусив губу до крови. И он продолжил. Теперь это было не просто касание. Он целовал её там — жадно, глубоко, изучая языком каждую складочку, каждую впадинку. Всасывал нежную плоть, обводил кругами, находил самые чувствительные места и давил на них, пока она не начинала выгибаться и стонать. Она вскрикнула — громко, отчаянно, и тут же зажала рот рукой, вспомнив про соседей. — Не надо, — он оторвался на секунду, посмотрел на неё затуманенными глазами. Губы его блестели, дыхание было тяжёлым. — Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя. Весь мир должен слышать, как тебе хорошо со мной. — Люди... соседи... — Плевать, — рыкнул он. — Пусть слышат. Пусть знают, что ты моя. Что только я могу сделать с тобой такое. И снова вернулся к ней. Он всасывал, ласкал, дразнил. Находил самые чувствительные места и давил на них языком, пока она не начинала выгибаться и стонать. Останавливался, когда она была уже на грани, и начинал снова — медленно, мучительно, сводя с ума. Его собственное тело горело. Ширинка еле сдерживала напряжение, причиняя почти физическую боль. Член упирался в ткань брюк, пульсировал в такт её стонам, требовал выхода. Но ему было всё равно. Ему нужно было только одно — чтобы она выла от удовольствия под ним. Чтобы молила о продолжении. Чтобы этот момент длился вечность. Она стонала — отчаянно, громко, забыв обо всём на свете. Самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал. Лучше любой музыки, лучше любого признания. В этих стонах было всё: и наслаждение, и доверие, и любовь. Он чувствовал, как она приближается к краю. Как напрягаются мышцы, как сбивается дыхание, как пальцы впиваются в его волосы почти до боли. Как внутри неё всё сжимается в предвкушении разрядки. И он остановился. Резко. Неожиданно. Поднялся на ноги. — Что?.. — выдохнула она. В голосе — разочарование, граничащее с отчаянием. Глаза распахнулись, в них плескалась мольба. — Люци... почему? Она смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша. Глаза влажные, губы искусанные, крылья дрожат. Вся её поза выражала мольбу — о продолжении, о завершении, о нём. — Любовь моя, — он провёл пальцем по её щеке, вытирая слезинку, которую она даже не заметила. Палец скользнул ниже, к губам, обвёл их контур. — У меня более грандиозные планы на тебя. Она прикусила его палец — игриво, но с намёком на нетерпение. — Какие? — Увидишь. Он поцеловал её. Медленно, глубоко, давая почувствовать собственный вкус на его губах. Она обвила его шею руками, прижалась теснее, пытаясь продлить поцелуй. Но он мягко отстранился. — Ложись, — сказал он тихо, но тоном, не терпящим возражений. Она послушно легла на кровать. Белые простыни, залитые лунным светом, приняли её тело, обняли, подчеркнули каждый изгиб. Волосы разметались по подушке серебристым ореолом. Крылья распластались по бокам, чуть подрагивая в ожидании. Он навис над ней. Смотрел долго, жадно, изучая. — Красивая, — выдохнул он. — Самая красивая. Она улыбнулась — счастливо, пьяно, любяще. А потом он достал ремень. Кожаный, чёрный, с тяжёлой пряжкой. В лунном свете он блестел, обещая что-то запретное, тёмное, сладкое. Металлическая пряжка звякнула — и этот звук отозвался дрожью где-то глубоко внутри неё. — Люци... — в её голосе мелькнуло удивление, но не страх. Скорее любопытство, смешанное с предвкушением. — Ты мне доверяешь? — спросил он, глядя ей в глаза. — Да. — Тогда не бойся. Я не сделаю больно. Обещаю. Он взял её руки, поднял над головой. Медленно, осторожно обмотал ремнём запястья. Кожа была прохладной, приятно холодила разгорячённую кожу. Не туго — так, чтобы можно было шевелить пальцами, но не дёргаться. Потом привязал конец к изголовью кровати. Она лежала перед ним — полностью обнажённая, с привязанными руками, полностью в его власти. И в её глазах не было страха. Только доверие. Только желание. Только любовь. — Тебе нравится? — спросил он, касаясь губами её виска. — Да, — выдохнула она. — Очень. — А теперь, — он выпрямился, окидывая её взглядом, — я буду делать с тобой всё, что захочу. И ты ничего не сможешь сделать. — Звучит... — она сглотнула, чувствуя, как внутри разливается жар. — Интересно. — Посмотрим, как ты заговоришь через час, — усмехнулся он, расстёгивая брюки. — Обещаю, ты будешь умолять о пощаде. И о продолжении. Одновременно. Она закусила губу. Глаза горели. — Докажи. — О, я докажу, любовь моя. Всю ночь буду доказывать. Он скинул брюки. Остался в одних боксерах, под которыми угадывалось всё — напряжение, желание, размер, от которого у неё перехватило дыхание. — Боже, — выдохнула она. — Я не бог, — он усмехнулся, стягивая боксеры. — Я демон. И сейчас я покажу тебе, что это значит. Он лёг на неё сверху. Кожа к коже. Грудь к груди. Горячий, тяжёлый, желанный. Она выдохнула ему в губы: — Пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — Войди в меня. Я не могу больше ждать. Он смотрел в её глаза. В них было столько доверия, столько любви, столько отчаянного желания, что у него сердце разрывалось на части. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю. Я тоже. Он вошёл в неё. Медленно. Осторожно. Давая привыкнуть, давая принять. Она была до боли узкой — такой тугой, горячей, идеальной, что у него потемнело в глазах. Каждый миллиметр давался с трудом, заставлял её всхлипывать и выгибаться, а его — сходить с ума от ощущений. — Боги... — выдохнула она. — Люци... — Тихо, — прошептал он, покрывая поцелуями её лицо. — Тихо, любовь моя. Я здесь. Я с тобой. Когда он вошёл полностью, она выдохнула — длинно, прерывисто, счастливо. Крылья распахнулись за её спиной, ударили по кровати, раскрылись во всю мощь, заслоняя лунный свет. Белые перья переливались серебром, дрожали, жили своей жизнью. — Шепфа всемогущий, — прошептал он, глядя на неё. — Какая же ты красивая. Она лежала под ним — раскрасневшаяся, с влажными глазами, с распахнутыми крыльями, с привязанными руками. И пахло от ней так, что у него голова шла кругом. Персики. Ваниль. И что-то ещё, неуловимое, её собственное, сводящее с ума. Хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Казалось, что сам Шепфа спустился с небес, чтобы благословить этот момент. Он начал двигаться. Медленно сначала. Плавно. Давая ей привыкнуть к ритму, к ощущениям, к себе внутри неё. Она всхлипывала, выгибалась, пыталась податься бёдрами навстречу, но ремень держал крепко, не давая свободы. — Люци... — стонала она. — Люци, пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — спросил он, не сбавляя ритма. — Быстрее? Глубже? — Да... всё... пожалуйста... Он ускорился. Теперь это было не плавное покачивание — это был ритм, глубокий, мощный, заставляющий её кричать. Он вбивался в неё снова и снова, и каждый толчок отдавался в ней дрожью, заставлял крылья биться о кровать, вырывал новые стоны из её пересохшего горла. Она стонала так громко, что, казалось, её голос сейчас охрипнет навсегда. Но ей было плевать. Пусть весь мир слышит. Пусть знают, что она принадлежит ему. Что только он может сделать с ней такое. — Громче, — рычал он ей в ухо, покрывая поцелуями шею. — Я хочу слышать тебя. Хочу, чтобы все знали, как тебе хорошо. — Люци... — кричала она. — Люци, я... я сейчас... — Нет, — он замедлился. Резко, неожиданно. — Не сейчас. — Что? — в её голосе отчаяние. — Почему? — Потому что я хочу, чтобы ты кончила, глядя мне в глаза. Он перевернул её. Она оказалась сверху, привязанные руки над головой, колени по бокам от его бёдер. Он снова вошёл в неё — глубоко, до самого основания. Она закричала. А он смотрел на неё снизу вверх. На её раскрасневшееся лицо, на разметавшиеся волосы, на распахнутые крылья, на искусанные губы. — Двигайся, — приказал он. — Сама. Она попыталась. Медленно, неуверенно. Но скоро поймала ритм, задвигалась быстрее, глубже, отчаяннее. Его руки легли на её бёдра, направляя, помогая. Глаза не отрывались от её лица. — Смотри на меня, — прошептал он. — Не отводи взгляд. Она смотрела. В его красные глаза, в которых горел огонь. В его лицо, искажённое наслаждением. В его губы, шепчущие её имя. — Вики... Вики... Вики... Она кончила с криком. Громким, отчаянным, счастливым криком, который, казалось, разнёсся по всей школе. Тело выгнулось дугой, крылья распахнулись на полную мощь, сметая всё с тумбочки. Она кричала и плакала одновременно, и это было самое прекрасное, что он когда-либо видел. Он перевернул её обратно. Вбивался в неё, пока она ещё содрогалась в оргазме, растягивая удовольствие, заставляя кричать снова и снова. — Ещё, — рычал он. — Ещё раз. Для меня. — Не могу... — всхлипывала она. — Я не могу... — Можешь. И она могла. Второй раз накатил волной, накрыл с головой, заставил выгнуться и закричать так, что, казалось, стены рухнут. А потом он кончил сам. С рычанием, с её именем на губах, с чувством, что умер и воскрес. Что нет ничего важнее этого момента. Что он готов отдать всё, лишь бы это повторялось снова и снова. Он рухнул рядом, тяжело дыша. Она повернула голову, посмотрела на него. — Люци, — прошептала она хрипло. — М? — Я люблю тебя. — Я тебя больше. — Неправда. — Правда. Она улыбнулась. Счастливо, пьяно, любяще. — Развяжи меня, — попросила она. — Руки затекли. Он развязал ремень. Поцеловал каждый след на запястьях. — Больно? — спросил он. — Нет. Всё хорошо. Она прижалась к нему. Уткнулась носом в его грудь. — Ты был прав, — сказала она тихо. — В чём? — Я умоляла о пощаде. И о продолжении. Одновременно. Он засмеялся. Обнял её крепче. — Это только начало, любовь моя. У нас впереди целая вечность. — Звучит хорошо. — Лучше не придумаешь. За окном светила луна. Где-то вдалеке кричали фениксы. Комната была залита серебряным светом и пахла любовью. Они лежали обнявшись, и это было правильно. Это было идеально. Это было навсегда. Предрассветный час. Комната Вики Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивались первые лучи рассвета. Они были робкими, нежными — золотисто-розовыми, совсем не похожими на те багровые зори, к которым привык в Аду. Они ложились на пол тонкими полосами, поднимались по стенам, касались разбросанной одежды, пустой бутылки на столе, и наконец добрались до кровати. Вики спала. Люцифер не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё. Сколько прошло времени? Час? Два? Он потерял счёт. Ему было всё равно. Важно было только одно — она рядом. Она дышит. Она его. Лунный свет сменился утренним, но она не стала менее прекрасной. Наоборот — в этих мягких золотистых лучах она казалась почти нереальной. Словно сошла с картины, которую какой-то безумный художник писал тысячу лет, пытаясь поймать совершенство. Её волосы разметались по подушке серебристым водопадом. Они переливались на свету — тёмные у корней, светлые на концах, с редкими золотистыми прядями, которые особенно ярко горели в лучах рассвета. Несколько прядок упали на лицо, касались губ, щекотали нос. Она чуть морщилась во сне, пытаясь сдуть их, но они не сдавались. Люцифер улыбнулся. Осторожно, чтобы не разбудить, убрал волосы с её лица. Заправил за ухо. Провёл пальцем по щеке — невесомо, едва касаясь. Кожа у неё была тёплой, мягкой, бархатистой. После ночи она чуть покраснела — там, где он целовал её особенно долго, где щетина касалась слишком часто. Но это делало её только прекраснее. Живее. Настоящей. Он перевёл взгляд ниже. Шея. Длинная, тонкая, с голубоватыми жилками, которые пульсировали в такт дыханию. На ней темнели следы — багровые отметины, которые он оставил прошлой ночью. Засосы там, где он пил её кожу, где кусал, не в силах сдержаться. При свете дня они выглядели... собственнически. Дико. Прекрасно. Он коснулся одного пальцем. Она вздохнула во сне, чуть улыбнулась. — Моя, — прошептал он одними губами. Ключицы выступали остро, красиво, притягивали взгляд. На одной из них тоже темнел след — там, где он прижимался губами особенно отчаянно, когда она кричала его имя. Простыня сползла, открывая грудь. Он смотрел, как она поднимается и опускается при каждом вдохе. Медленно, ритмично, успокаивающе. Соски — тёмные на фоне бледной кожи — чуть виднелись из-под ткани. Он помнил их вкус. Помнил, как она выгибалась, когда он касался их губами. Внизу живота всё сжалось от воспоминаний. Татуировка — та самая, чёрная метка мира заблудших — пульсировала на её груди. Сейчас она была спокойна, не светилась, не жгла. Просто тёмный узор на бледной коже. Люцифер провёл по нему пальцем — осторожно, боясь причинить боль даже во сне. — Я никому не дам тебя обидеть, — прошептал он. — Никому. Она пошевелилась во сне, что-то пробормотала, перевернулась на спину. Простыня сползла совсем, открывая тело полностью. Люцифер замер. Она лежала перед ним — обнажённая, беззащитная, прекрасная. Лучи солнца скользили по её коже, подсвечивали каждый изгиб, каждую складочку. Живот — плоский, с едва заметными мышцами, с ямочками по бокам, которые он целовал прошлой ночью. Тонкая талия, которую его руки сжимали, когда он входил в неё. Бёдра — округлые, мягкие, с лёгкой целлюлитной складочкой, которая делала её такой живой, такой настоящей. Ноги — длинные, стройные, чуть раздвинутые во сне. Между ними — тёмный треугольник волос, влажный после ночи, притягивающий взгляд, заставляющий сердце биться быстрее. — Шепфа всемогущий, — выдохнул он. Вчера ночью было темно. Был лунный свет, были тени, были отблески. А сейчас было утро. Яркое, беспощадное, прекрасное утро, которое показывало её всю. Без прикрас. Без утайки. И она была совершенна. Каждая родинка — а их было много, разбросанных по телу, как звёзды по небу. Каждая складочка. Каждая ямочка. Каждый миллиметр кожи, на котором виднелись следы их ночи. Он пересчитал их мысленно. На шее — три. На ключице — одна. На груди — две, прямо под грудью, там, где он целовал особенно долго. На животе — одна, чуть заметная. На бёдрах — несколько, там, где он сжимал её слишком сильно. Его отметины. Его следы. Его женщина. — Люци... Голос — сонный, хриплый, самый прекрасный звук в мире. Она открывала глаза. Медленно, лениво, как кошка после долгого сна. Ресницы дрогнули, приподнялись. Глаза — голубые, бездонные, с поволокой — сфокусировались на нём. — Ты не спишь? — спросила она хрипло. — Нет, — улыбнулся он. — Смотрю на тебя. — Долго? — Всю ночь. — Люци... — Не могу оторваться. Ты слишком красивая. Она смущённо улыбнулась, потянулась — и тут же поморщилась. — Ой, — выдохнула она. — Что? — он мгновенно напрягся. — Больно? — Немного, — призналась она. — Там... ну... везде. — Прости, — он виновато поцеловал её в плечо. — Я был слишком... — Идеальным, — перебила она. — Ты был идеальным. Не извиняйся. — Но тебе больно. — Это приятная боль, — она улыбнулась. — Напоминание. О тебе. О нас. Он смотрел на неё и чувствовал, как сердце разрывается от любви. — Ты невероятная, — сказал он. — Знаю. — Скромная. — Скромность — не про ангелов, воспитанных демонами. Он засмеялся. Притянул её к себе, поцеловал в макушку. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Счастливой, — ответила она просто. — Очень счастливой. — И всё? — И немного разбитой. В хорошем смысле. — Я принесу тебе завтрак, — сказал он, пытаясь встать. — Нет, — она обвила его рукой, прижимая к себе. — Не уходи. Ещё рано. — Ты голодна. — Я хочу быть с тобой. Еда подождёт. Он послушно лёг обратно. Прижал её к себе. Она уткнулась носом в его грудь, вдохнула запах. — Ты пахнешь мной, — сказала она. — А ты — мной. — Это хорошо. — Это идеально. Они лежали молча, слушая дыхание друг друга. За окном просыпался мир — где-то запели птицы, послышались первые голоса, хлопнула дверь. — Люци, — сказала она тихо. — М? — Я не пожалела. — Я знаю. — Ни о чём. — Я тоже. Она подняла голову, посмотрела на него. Солнце освещало её лицо, делало кожу почти прозрачной, а глаза — сияющими. — Ты самый красивый, — сказала она. — Самый нежный. Самый... — Самый везучий, — перебил он. — Потому что ты у меня есть. Она улыбнулась. Поцеловала его в грудь, прямо в то место, где билось сердце. — Оно так быстро бьётся, — прошептала она. — Из-за тебя. Всегда из-за тебя. — Хорошо. Она скользнула губами выше — по шее, по подбородку, к губам. Поцеловала — легко, нежно, почти невесомо. — Доброе утро, Люцифер, — прошептала она. — Доброе утро, пуговка. Она замерла. — Ты меня так назвал. — Можно? — Можно, — выдохнула она. — Всегда можно. Он поцеловал её в ответ. Глубже, дольше, обещая. — У нас есть время, — сказал он, отрываясь от её губ. — Целая вечность. — А если я хочу повторить? Прямо сейчас? — Тогда мы повторим. — А если у меня сил нет? — Тогда я буду нежным. — А если я хочу страстно? — Тогда я буду страстным. — А если я хочу и то, и другое? — Тогда я буду всем, чем ты захочешь. Она засмеялась — счастливо, звонко, заливисто. — Я тебя люблю, — сказала она. — Я тебя больше. — Неправда. — Правда. Я люблю тебя так сильно, что иногда мне кажется — сердце разорвётся. — Не разрывайся, — она прижалась щекой к его груди. — Мне оно ещё нужно. — Зачем? — Чтобы я слушала, как оно бьётся, когда мы вот так лежим. Он обнял её крепче. За окном вставало солнце. За стеной просыпалась школа. Впереди был новый день. Но здесь, в этой комнате, время остановилось. Были только они. Только их дыхание. Только их любовь. И этого было достаточно. --- Час спустя — Люци, — позвала она. — М? — Я всё-таки хочу есть. Он засмеялся. — Я мигом. — Нет, — она схватила его за руку. — Вместе. — Вместе так вместе. Он подхватил её на руки — она взвизгнула, засмеялась, обвила его шею руками. — Куда мы? — В ванну. Мы оба липкие. — Это ты виноват. — Я? — он сделал удивлённое лицо. — Это ты на меня набросилась. — Я? Это ты меня соблазнил. — Я? Это ты стояла в этом платье... боги, это платье... я его ненавижу. — Почему? — Потому что оно скрывало тебя. И потому что я его порвал. — Ты порвал моё платье? — Кажется, да. — Люцифер! — Куплю новое. Десять новых. Сто. — Я хочу это. — Это я не куплю. Оно слишком опасное. — Чем? — Тем, что в нём ты неотразима. — А без него? — Без него ты божественна. Она засмеялась и чмокнула его в нос. Ванна была небольшой, но уютной. Белый кафель, большое зеркало, полки с баночками и пузырьками. Люцифер опустил её на край ванны, включил воду. — Тёплая? — спросил он. — Идеальная. Он налил пены — той, что пахла лавандой и мёдом. Пузырьки поднялись высокой шапкой, заполнили пространство ароматом. — Залезай, — скомандовал он. — А ты? — Я тоже. Они забрались в ванну вдвоём. Было тесно — его длинные ноги не помещались, ей приходилось сидеть у него на коленях. Но это было даже лучше. Ближе. Интимнее. — Расслабься, — прошептал он, намыливая губку. — Я сам. Он водил губкой по её спине — медленно, нежно, смывая пот и следы ночи. Она прикрыла глаза, откинувшись на него, полностью доверившись. — Хорошо, — выдохнула она. — Расслабься. Губка скользнула ниже — по пояснице, по ягодицам. Он массировал уставшие мышцы, смывал пену, касался губами мокрых плеч. — Люци, — простонала она. — Если ты будешь так делать, мы никогда не вылезем. — А мы и не торопимся, — усмехнулся он. Губка скользнула спереди — по животу, по груди. Она выгнулась, закусила губу. — Ты меня дразнишь, — обвинила она. — Немного. — Зачем? — Потому что я люблю, когда ты краснеешь. — Я не краснею. — Краснеешь. Вся. Даже тут, — он коснулся пальцем её груди, и сосок затвердел под водой. — Люци! — Что? Я просто мою. — Врёшь. — Немного. Она развернулась к нему лицом. Вода плеснула, пена разлетелась. Она села на него сверху, обвила ногами. — А теперь я тебя помою, — сказала она с хитрой улыбкой. — Я только за. Она взяла губку. Провела по его груди — медленно, изучая. По животу — ещё медленнее. Ниже — ещё... — Вики, — выдохнул он. — Ты играешь с огнём. — Я демон, — улыбнулась она. — Я люблю огонь. Он схватил её за талию, притянул к себе. — Тогда горим вместе. Вода плескалась, пена разлеталась по всей ванной, их смех смешивался со стонами. Солнце поднималось всё выше, заливая ванную золотом.