Свои и чужие

XXXVIII Сережа слушается: не откидывает неожиданных номеров, не допытывается о будущем, пьет назначенные таблетки и на онлайн-сеансах, судя по словам психиатров, идет на контакт. Таблеток много — неприлично дорогие, с ничего не говорящими Олегу названиями и действующими веществами в составе. Он гуглил показания к применению, побочки и сочетаемость, но особых результатов и уверенности в чем-либо это не дало. Остается уповать на компетентность врачей и собственную бдительность. Что-то определенно не так. Олег чувствует это к концу четвертой недели приема таблеток, но не может понять, что именно изменилось. Спустя несколько дней наконец доходит: взгляд. У Сережи из взгляда пропадают эмоции — иногда и осмысленность. Психиатры заверяют, что рано бить тревогу, нужно наблюдать. Олегу это жутко не нравится, но не то чтоб у него был особый выбор. Резко менять таблетки все равно нельзя: без специалистов переход грамотно не провернуть. Это раздражает. Отвратительный ноябрьский холод, пробирающий до костей, сколько бы теплых вещей Олег на себя ни напялил, — тоже. Он практически не выключает найденные в подсобке масляные электрообогреватели, вот только прогреть казармы этими штуками никак не выходит. Олег постоянно мерзнет. Раньше такой фигни не было, но он успокаивает себя тем, что здесь действительно дубак. Жаль, потерю в весе и массе на погоду не спишешь. На седьмую неделю становится ясно, что ждать положительной динамики бессмысленно: если Сережу не трогать, тот безвылазно лежит в койке и ничего не ест. Олегу кажется, еще немного — и он отправится к гребаным психиатрам и затолкает эти таблетки им в глотки. Последние несколько дней Сережа вообще не разговаривает, даже на вопросы не реагирует. Заставить того проглотить хоть что-то из еды получается с трудом и не с первой попытки. Пиздец. Олегу страшно до усрачки — от Сережиного апатичного выражения лица и своей беспомощности. Один из психиатров осторожно озвучивает предложение оставить все как есть, потому что «нынешнее состоянии гораздо безопаснее психоза — и для пациента, и для окружающих». Олег не сразу находит силы на злость, ошарашенно выслушивает до конца, а потом всю ночь пялится в потолок, пытаясь переварить информацию. Может, случись все сразу, как Олег привез Сережу на базу, было бы проще это принять. Но он, блядь, разговаривал и с Третьим, и с самим Сережей, видел адекватные, не затуманенные таблетками взгляды. А теперь должен поверить, что лучшее решение — держать Сережу накаченным какой-то дрянью до такой степени, что тот даже поесть или до душа дойти без посторонней помощи не догадывается? На следующий день Олег созванивается со вторым психиатром отдельно и как можно спокойнее объясняет, что вчерашнее предложение первого к хуям не годится. Угрожать смысла нет, поэтому Олег сразу переходит к той части, где за нужный результат психиатр получает большие деньги поверх изначально согласованной оплаты. Тот обещает разработать план новой терапии. От услуг первого докторишки Олег отказывается и для надежности переводит круглую сумму за молчание. Затем связывается с Игроком и просит подыскать новое безопасное место. Стоя над раковиной, Олег смывает пену для бритья, ловит свой взгляд в зеркале и понимает, что толком не спал дней пять-шесть. И черт знает, когда последний раз нормально ел. Аппетита нет вообще, желания по-человечески выспаться или сил на какие-либо эмоции, действия — тоже. Олег выключает воду и упирается руками по краям раковины. Надолго его не хватит, и, если Сереже в ближайшее время не станет лучше, все полетит в пизду. Его накрывает тем же вечером, когда он возвращается в душевую, и видит, что Сережа так и остался там, где был, когда Олег помог тому раздеться и вышел, — только спустился по стенке на пол. От стеклянного, бессмысленного взгляда голубых глаз спазмом сдавливает горло, в груди все невыносимо стискивает и начинает мелко дрожать. Олег собирается поднять Сережу с пола, но вместо этого приваливается к стенке плечом и опускается на колени рядом. Глаза жжет от подступающих слез. Он зажмуривается и прижимается щекой к холодному кафелю, стискивает зубы. Блядь, какая же изощренная дичь, хуже любого из кошмаров, которые годами мучали Олега в спецназе и наемничестве. Даже хуже тех разов, когда Сережа его прогнал и когда Олег ушел сам. Сейчас гораздо страшнее и больнее от того, насколько все по-ублюдски неправильно, уродливо, непоправимо. Олегу до трясучки, до подступающей истерики хочется хоть как-то повлиять на ситуацию, помочь. Но он не знает — не знает, не знает, не знает! — что еще можно сделать. Олег не успевает отрефлексировать порыв и притягивает Сережу к себе, утыкается носом в рыжую макушку. Его прошибает дрожь. Господи, сколько времени прошло с тех пор, как он Сережи касался? Если не учитывать Венецию, в которой того по сути не было, речь и вовсе будто о другой жизни. Сережа пугающе худой и холодный. Ну конечно, просидеть без одежды в таком дубаке с четверть часа. Олег обнимает крепче и прикрывает глаза. Сережа не издает ни звука, не сопротивляется, вряд ли в принципе понимает, что происходит, но отчего-то все равно становится легче, словно глубоко внутри немного раскручивается до предела стянутая пружина. — Мне тебя не хватает, — выдыхает он, впервые за пять лет позволяя себе в этом признаться. И от этих слов тоже легче. Ненамного, но все же. Олег сидит так, не двигаясь и вслушиваясь в чужое дыхание, черт знает сколько времени — пока не отпускает перехваченное спазмом горло, — потом помогает Сереже подняться, ведет к душу и включает горячую воду. XXXIX В феврале они перебираются в Волгоградскую область и оседают в паре часов езды от Камышина. Народу в деревне почти нет, соседние дома либо сгорели, либо заброшены. Паре-тройке зевак, интересующихся почему молодой мужчина оказался в такой глуши, Олег сухо сообщает, что он военный в отставке и уехал из города по рекомендациям врачей. Дальше никто ожидаемо не расспрашивает. Скрывайся Олег в одиночку, выбрал бы съемную квартиру в каком-нибудь богом забытом городе, где никому из соседей нет друг до друга дела, но в деревне за плотным забором у Сережи есть возможность выходить на улицу. Новая терапия, может, и не делает лучше — хрен пойми в Сережином случае, как должно выглядеть это «лучше», — но хотя бы откатывает к предыдущему состоянию: Сережа ест и передвигается самостоятельно, немного набирает в весе, разговаривает, взгляд снова осмысленный. Однажды Олег застает на кухне Третьего и чувствует облегчение. Наверное, потому что это означает — у Сережи есть повод выдернуть Третьего на поверхность. О чем-то думает, беспокоится, хочет, но не может сказать или сделать. Пусть так, чем днями напролет со стеклянными глазами в потолок. Они общаются редко: с Сережей практически нет, только дежурные фразы, а вот с Третьим иногда что-то обсуждают. По совету психиатра, Олег наблюдает за поведением обоих, пытается выявить закономерности. У Третьего от Сережи — только внешность, некоторые жесты, ужимки. Не похож абсолютно, даже на юного Сережу. Олег этому рад, иначе, наверное, было бы совсем невыносимо. Другое дело, что и в самом Сереже от себя прошлого едва ли что-то осталось. Олег не уверен. Иногда во взгляде сквозит что-то знакомое — невидимым крючком цепляет за ребра и нещадно дергает вверх, Олегу в такие секунды дышать трудно, — но быстро прячется за маской безразличия или недовольства. Сережа принимать помощь не умел никогда. Олег, если уж на то пошло, тоже, но, черт возьми… Должен же быть из этого дерьма выход. В один из вечеров Третий наконец спрашивает: — Как ты выбрался из больницы? Олег сворачивает вкладки и смотрит поверх крышки ноутбука. Колеблется с полминуты, прикидывая, стоит ли подбирать слова помягче, затем решается: — Официально никак. Умер в реанимации. — Третий чуть съеживается, но взгляд не отводит. — Мне в каком-то смысле повезло. Трижды. Стреляешь ты паршиво, — Олег криво усмехается, — в больницу доставили оперативно, ну, и то, что все это случилось именно в Италии. Так уж вышло, семья премьер-министра была готова оказать мне посильную помощь. Сколько денег Олег потом угрохал, чтобы Игрок вытащил из тюрьмы оставшихся в живых после шахматного безумия ребят, он не говорит. Как и о том, во сколько в принципе обошлись любые действия за последний год, — Игрок помогал много и оперативно, но, разумеется, не за «спасибо». Олег почти опустошил все свои счета, даже тот, с круглой суммой, которую ему перевел Второй в качестве оплаты за побег из «Крестов» и дальнейшие наемнические услуги. Что они будут делать, когда закончатся и эти деньги, Олег не знает. Третий отставляет кружку, забирается на стул с ногами и сверлит взглядом точку на аляпистом ковре. Олег следит краем глаза, по бледному лицу видит, как Третий собирается с мыслями, на что-то решается. — Птица стрелял хорошо, — спустя несколько минут произносит тот. Олег молчит, и Третий неуверенно поднимает на него глаза. — Это ничего не меняет, я понимаю. Но стрелял он очень хорошо. В груди неприятно екает, перед глазами проносятся кадры из «Крестов». Блядь. Это меняет пиздецки многое. Олег отворачивается и зажмуривается. Накатывает запоздалое осознание: во время побега из СИЗО был Второй, и стрелял тот действительно отлично. Как Олег вообще мог об этом забыть? Опять проебал, не сложил два и два. Мозг будто нарочно спрятал этот фрагмент информации. Проще было решить, что Второй промазал, а Олегу тупо свезло. — Скорую тоже он заранее вызвал, вместе с копами? Третий кивает. Да уж, приехали. Олег без понятия, как реагировать. В его голове давно уже полный бардак, и он до конца не понимает, как к чему относится, что хорошо, а что плохо. — Я устал, — признается он. — Я знаю, — тихо отзывается Третий и крепче обнимает колени. — Но я так благодарен тебе за все, что ты делаешь. Уже сделал. Это… Это очень много. Ни мне, ни Сереже — нам в жизнь не расплатиться с тобой. Спасибо. Олег по глазам видит, что Третий замолкает на середине мысли, тушуется, не договаривает. Нет, так не пойдет. Не после того, сколько гребаной недосказанности было между ними с Сережей — и во что это вылилось. — Спрашивай, — не то разрешает, не то командует он. — Обо всем, что приходит в голову. Всегда. — Я благодарен, но не понимаю, почему ты это делаешь, — Третий закусывает губу. — И зачем ты вообще после всего случившегося поехал вытаскивать его из СИЗО? Не ради же денег? — Нет, — Олег медленно качает головой, — деньги тут ни при чем. Он тянется за пачкой сигарет на подоконнике, закуривает и откидывается на спинку стула, утыкается взглядом в пыльную люстру. У него нет готового ответа на этот вопрос, все слишком сложно. И в то же время до смешного просто, потому что Олег точно знает: не существует расклада, при котором не поехал бы. — Он мне родной, — отвечает, немного подумав. — Был и будет, так до конца. Олег помнит, что в детдоме почти у каждого мир делился на «своих» и «чужих»: баторских и всех остальных, против которых нужно стоять плечом к плечу. Ребята в детдоме, конечно, частенько и друг друга поколачивали, но сути это не меняло. У Олега тоже было что-то наподобие такого деления, но только пока дело на касалось Сережи. Тогда — все, никто другой уже не был «своим». В жизни Олега было немало людей, которых в той или иной степени можно назвать «своими»: сослуживцы в армии, затем в спецназе, коллеги и подчиненные в наемничестве. Вот только это и рядом не стояло. — Я все равно не понимаю, — признается Третий как-то беспомощно и грустно. Олег хмыкает и глубоко затягивается. Тому и не нужно понимать — пусть просто знает. Чтобы знал и Сережа. Они сидят в кухне по разные стороны стола. Сережа сосредоточено изучает инструкции к своим препаратам — пузырьки с капсулами и пластинки с таблетками выставлены в ряд, — Олег чистит картошку. Он думал, Сережа, как обычно, переберется в другую комнату, стоит ему сесть на табуретку, но тот только скользнул по Олегу коротким взглядом и вернулся к своему занятию. Сережа по-прежнему ужасно бледный, но цвет лица, по мнению Олега, в разы здоровее того, что было осенью. Тусклые и поредевшие волосы неровными прядями едва касаются плеч. Пару недель назад Сережа вышел из ванной с обрезанными волосами — откопал в сарае старые тупые ножницы, которые Олег проглядел, когда выкидывал и прятал все опасное и острое, — и уставился на него хмуро, с вызовом. «Почему не сказал, что хочешь постричь их? — только и спросил тогда Олег. — Я принес бы нормальные ножницы, вышло бы ровнее». «Не хотел, чтобы у тебя был шанс запретить. Мне нужно было их срезать, ясно?». На этом разговор и загнулся. Олег не подумал бы запрещать. Волосы были в ужасном состоянии: свисали безжизненно, лезли целыми прядями, да и Сережа последние месяцы явно был способен принимать осмысленные решения. Вот только тот, похоже, даже не допускал мысли, что они могут выстроить нормальный диалог. Хотя бы попытаться. Сережа вообще очень мало с ним разговаривает, почти никогда не обращается первым, поэтому Олег очень удивляется, когда тот вдруг спрашивает: — На какие деньги все это? — Сережа кивает на препараты и дергает рукой, видимо, подразумевая и дом, в котором они находятся. Олег недоуменно хмурится. — На что мы живем и на сколько нам этого хватит? Тянет что-нибудь съязвить или банально уточнить, с какой целью тот интересуется, но Олег глушит порыв. Если он хочет, чтобы они разговаривали по-человечески, нужно начинать давать прямые и честные ответы. — У меня были сбережения. — «Были», — повторяет Сережа и смотрит, будто и так это знал, просто хотел услышать из его уст. — Если дашь мне доступ в интернет, я решу эту проблему. Олег едва сдерживает нервный смешок. Ну уж нет, к такому прыжку веры он пока не готов. — Твои счета арестованы. Те, которыми пользовался Второй в Венеции, на подставные лица, тоже. — Я найду, откуда вывести деньги. — Нет, — отрезает Олег, — в сеть я тебя не пущу. Сережа сверлит его нечитаемым взглядом, кивает с тихим, бесцветным «понятно» и опускает голову, возвращаясь к чтению инструкции. Олег чувствует, как изнутри поднимаются раздражение с негодованием. — Что тебе понятно? — не выдерживает он. — Ты не хочешь разговаривать, элементарно обсудить произошедшее, нормально обсудить, — добавляет с нажимом, — но ждешь, что я без вопросов дам тебе ноут. Сережа вскидывается, глаза загораются голубым огнем. — А что ты хочешь обсудить, Олег? Не наобсуждался еще? — цедит едко, глядит пристально. — С другими личностями, с Рубинштейном. Что ты так смотришь? Думаешь, я не понимаю, откуда у моего нынешнего психиатра такая полная картина случившегося? — Сережа кривит лицо неприязненно, болезненно. — Тебе все уже рассказали. Что ты еще хочешь? Услышать этот пиздец лично от меня?! — Да, блядь. Представляешь? Да! — Олег пытается повысить голос, но срывается на хрип. Откашливается и продолжает: — Все это я в принципе предпочел бы узнать не таким образом, а от тебя. И было бы еще лучше, если б ты не тянул до последнего, а с самого начала сказал, что тебе нужна помощь. Глядишь, мы бы сейчас здесь не сидели. Сережа сжимает губы в тонкую линию. По скулам ходят желваки, глаза влажно блестят. — Да пошел ты! — выпаливает тот, вскакивает, чуть не опрокинув табуретку, и уходит из кухни. Олег, до боли сжав кулаки, несколько секунд буравит дверной проем взглядом, а потом злость резко испаряется. Остаются пустота и досада. Вот и поговорили, чудно. Блядь. Повелся на эмоции, как последний кретин. Ладно Сережа — у того психика пиздец расшатана, еще и таблетки эти все. А он-то куда? Олег бросает очищенную картошку в тазик с водой и тяжело поднимается. Паршиво, что в этой дыре нигде не припрятан алкоголь. Надо бы рому купить или хотя бы виски. Он наворачивает пару кругов вокруг дома, окончательно успокаивается и возвращается, стучится в закрытую Сережину дверь. Тот сидит к нему спиной, забравшись на кровать с ногами. Олег остается у дверного косяка, дальше не проходит. — Я там на кухне вспылил, — неуверенно начинает он, — ты извини. Я не хотел тебя ни в чем обвинять, — Олег морщится и растирает ладонью шею. — И за Рубинштейна тоже извини. Надо было сразу тебе сказать, что я за ним в Питер ездил. Я просто… Ну, стремно было, вдруг от напоминаний стало бы хуже. — Сережа молчит, не шевелится, и Олег делает глубокий вдох, собирается с мыслями. — Я хотел поговорить с Рубинштейном не из любопытства. Мне нужно было понимать, чем тебя лечили и что вообще там в СИЗО произошло. Иначе я не знал, как тебе помочь. Ты прав, выяснилось много всякого, — он старательно следит за голосом, чтобы не дрогнул, не выдал, в каком ужасе Олег до сих пор с увиденного в записях Рубинштейна. — И мне правда жаль, что я узнал это вот так, без твоего ведома и разрешения. Сережины плечи чуть дергаются — хотя, возможно, Олегу лишь кажется. Он хотел, он правда хотел рассказать: и про видеодневники, и про то, что прострелил суке психиатру башку. Черт знает, как все это теперь в глазах Сережи выглядит. Олег кривится и приваливается затылком к стене, на секунду прикрывает глаза. Голова ощущается ужасно тяжелой, хочется завалиться в кровать, вот только Олег точно знает, что хрен заснет. — Ты не хотел меня ни в чем обвинять, — медленно повторяет Сережа, когда он уже отчаивается дождаться реакции. — Но ведь сам считаешь меня виноватым? Ответь честно. Не можешь не считать после всего произошедшего. Олег напряженно всматривается тому в спину. То, куда заворачивает их диалог, ему откровенно не нравится, но, черт возьми, они наконец говорят о важных вещах. Упускать такой момент нельзя. — Смотря, что именно ты имеешь в виду, — прочистив горло, осторожно начинает он. — В том, что произошло в Венеции, — нет. Ты болен, и ты тогда не контролировал ситуацию. Сережа оборачивается, впивается в него нездорово блестящим взглядом и произносит уже осточертевшее, ненавистное: — Но я в тебя стрелял. Олегу хочется от души встряхнуть того за плечи и наорать — чтоб перестал это повторять, перестал мучать их обоих. — И? — Олег давит нарастающее раздражение. — Да, стрелял. Но я не думаю, что конкретно ты — сидящий сейчас прямо передо мной, — хотел этого, осознанно взял пистолет и всадил в меня пять пуль. Если я не прав, давай, скажи мне это. Сережа смотрит безотрывно. Кажется, от напряжения вот-вот зазвенит воздух. Олег старается об этом не думать, но каждый чертов раз, когда мысли невольно возвращаются к Венеции, его прошибает ужасом и липкой, омерзительной паникой. У того человека были совершенно незнакомые глаза, и все равно — Сережино лицо, Сережин палец, спустивший курок. С этим ничего не получается поделать. И хотя Олег теперь точно знает, что Сережи там не было, какая-то его часть до тремора в руках боится, что тот скажет: «Я был рад, что это произошло. Ты заслужил каждую из пуль». Он не заслужил, не заслужил, не… Не заслужил ведь, правда? Сердце оглушительно бухает слишком высоко, почти у самого горла. Становится трудно дышать, стены будто сдвигаются ближе. Олег делает тихий длинный выдох, затем такой же вдох. Ловит хаотично разбегающиеся мысли и силится заставить себя сконцентрировать внимание на тексте «Лирики», вспоминает почти забытые строки. Пульс все еще бешеный, но удается выровнять дыхание. Наконец Сережа чуть опускает плечи, отводит глаза. — Ну конечно, я не хотел в тебя стрелять. И чтобы ты оказался в той клетке. По крайней мере, сейчас мне так кажется. Как я считал тогда… Если честно, — Сережа закусывает нижнюю губу, — Венецию я помню смутно. И все мысли и чувства оттуда какие-то далекие, отстраненные, — тот резко умолкает, словно одергивает себя, и молчит с полминуты. — Но какая разница, что я считал или не считал? Это не отменяет сделанного. Не верю, что ты ни в чем меня не винишь, это абсурд. — Я сказал, что не виню тебя за Венецию. Но то, что ты довел себя до такого состояния и все эти годы молчал о болезни, — за это да. «И себя виню», — мысленно добавляет он. Сережа ничего не сказал, но, если бы Олег был умнее и внимательнее, если бы наблюдал и находился рядом, все наверняка сложилось бы иначе. Тот неопределенно дергает плечом, ежится и поворачивает голову к окну, упирается взглядом куда-то в раму с облупившейся краской. Видимо, разговор окончен. Олег стоит в дверях еще с минуту и возвращается в коридор. Сережа приходит сам недели через две. Заглядывает в комнату Олега — кажется, впервые за все это время, — недолго мнется у стены, затем садится на стул у окна. Олег откладывает ноутбук и ждет. — Птица появился, когда мне было лет шесть, — резко начинает тот, глядя на свои руки, сцепленные в замок на коленях. Олег невольно напрягается. Называть Второго этим не то именем, не то прозвищем ему нравится не больше, чем сами воспоминания о случившимся. — Я об этом не помнил, на самом деле, но Рубинштейн как-то выяснил. Ну, — Сережу передергивает, — на тех сеансах, когда копался в моей башке. Он помнит это из первой записи в папке «Сеансы гипноза». Внизу живота неприятно стягивает, к горлу подступает тошнотворный ком. Олег прекрасно знает, что Сережа скажет дальше, но все равно до боли сжимает челюсти, когда тот продолжает: — Один из воспитателей в первом детдоме избивал нас, лапал, не прям насиловал, но заставлял делать всякий извращенский отврат и запирал в подсобке, если мы ревели. Я из этого всего помнил только темную подсобку, других плачущих детей и огромных крыс. — Олег поджимает губы. Сережа в детстве ему часто про подсобку и крыс рассказывал. — Видимо, психика пыталась хоть что-то сделать, чтоб окончательно не навернуться, поэтому запихивала весь этот кошмар глубоко в сознание, прятала от меня. Примерно так и появилось то, что потом стало Птицей. А дальше… Что-то пошло не так, — Сережа заламывает пальцы рук. — Если случалось плохое, я представлял, будто это происходит не со мной, а с кем-то другим. Потом решил, что этот другой будет моим другом. Рубинштейн сказал, уже тогда у меня было ДРИ, просто в пассивной форме, или как это называется. А еще целый букет сопутствующих. Олег отстраненно кивает. В одной из записей Рубинштейн диагностировал Второму антисоциальное расстройство личности, а Сереже — пограничное. О появлении Третьего Рубинштейн, видимо, не догадывался. Нынешний же психиатр не торопится с окончательным диагнозом, допуская, что, помимо ДРИ, у Сережи может быть как ПРЛ, так и БАР. — Все стало хуже, когда вскрылась история с моей теткой, — продолжает Сережа. — Тогда много бумаг подняли, и я узнал про первый детдом: его закрыли, как выяснилось, чем занимался тот ублюдок-воспитатель, и что кто-то из администрации его покрывал. Я начал вспоминать, и психика снова отсеяла это, спрятала от меня. Почти сразу вернулись кошмары с Птицей, он начал со мной разговаривать. Иногда я прислушивался, иногда нет. Сережа замолкает и наконец поднимает взгляд на Олега. Во рту сухо, с трудом получается разлепить губы и спросить непослушным языком то, что столько времени не давало покоя: — В ту майскую ночь на балконе со мной говорил не ты? Тот комкает пальцами ткань домашних штанов. — Птица тогда не порывался перехватывать контроль. Не уверен, что в то время ему бы это вообще удалось. Просто голос в голове. Так что это все еще был я, и решения были моими. Точнее, я так думал. Мне казалось, я действительно хотел сказать тебе все то, что тогда сказал. Чтобы ты не ехал со мной в Москву, и вообще — чтобы наши пути разошлись. Я был уверен, это имеет смысл, так будет правильнее и лучше: ведь мне нужно было сосредоточиться на учебе, это казалось главным, — Сережа отводит взгляд, но почти сразу дергается, будто спохватившись, и снова смотрит на Олега. — А потом на первом курсе — помнишь, ты приехал на зимних каникулах? — я вдруг понял, что это бред, не хотел я такого. Что все это время дико скучал, что хочу видеть тебя чаще. Олег помнит очень хорошо. Как искал по всей общаге, у кого одолжить денег на билет, как надеялся хоть на что-то и какой холодной, по-уродски неправильной ощущалась та встреча в центре Москвы. Это было чертовски давно, реально в прошлой жизни, и на фоне всего случившегося не имеет никакого значения — сущий пустяк. Но Олег не может сдержать нарочито спокойное, точно брошенное невзначай: — Ты тогда не предложил мне остаться даже на один день. Это звучит по-ребячески глупо и смешно. Олег не ждет извинений, и то, как Сережа виновато съеживается, не доставляет ему никакого удовольствия. Но тем не менее, пока он ждет ответ, сердце начинает биться быстрее. — Это не произошло по щелчку пальцев, — Сережа все-таки опускает взгляд, снова смотрит на свои руки. — Я не знаю, оно просто… Это как медленное пробуждение: ты начинаешь оглядываться по сторонам и осознавать происходящее иначе. В конце весны я наконец смог заставить себя набрать тебя, но номер был недоступен. Я звонил, писал, а ты не отвечал, и что-то внутри подначивало, убеждало, что ты не хочешь со мной разговаривать — никогда не захочешь. И я снова повелся. Голосу в голове почему-то было очень легко верить, почти всегда. Олег стискивает зубы. А что, если бы он тогда попытался еще раз? Приехал бы снова или, в конце концов, сам позвонил бы. Изменило бы это что-нибудь? — Но я стал постоянно возвращаться к этой мысли, к тому, что мне тебя не хватает. Видимо, Птице это не нравилось, потому что примерно тогда кошмары снова вернулись. Я не высыпался, уставал на учебе и работе, в какой-то момент мне даже начало мерещиться что-то странное наяву, — Сережа ерзает на стуле, то ли пытаясь устроиться удобнее, то ли потому что ему в принципе от этого разговора некомфортно. — Я стал рисовать. Сначала просто сцены из нашего детства, а потом все чаще только тебя. Это помогало: мысли прочищались, кошмары утихомиривались. — Уголок Сережиных губ дергается, слегка приподнимается. — Столько блокнотов изрисовал. Я прекрасно понимал, что все начинает выходить далеко за пределы дружбы, и это, наверное, не нравилось Птице еще больше, потому что в голову лез дичайший бред: что ты не поймешь, оттолкнешь, назовешь больным, не захочешь даже в одном помещении находиться, — Сережа неловко дергает плечом и подтягивает одну ногу к себе, на стул, кладет подбородок на колено. — Были моменты, когда меня будто отпускало, и тогда я мог сделать то, что, вероятно, Птица не хотел мне позволять. Я еще раз попытался с тобой связаться, но ты снова был недоступен, и тогда я решил, что дело не во мне, а в твоем телефоне. С этой мыслью… Стало как-то проще. Я постоянно повторял ее себе, пока искал тебя в базе части и ждал твой отпуск. Ну, а дальше ты знаешь. Олег сухо сглатывает. Тяжело. Ворошить прошлое, которое столько лет старательно задвигал в дальние углы памяти, слушать, как все было на самом деле, и понимать, насколько сильно он облажался, каким слепым идиотом был, — безумно тяжело. И все же необходимо. — Не знаю, — Олег хмурится. — Я теперь не уверен, что знал хоть что-то. Сережа подбирается, смотрит жестче. — Не передергивай. Тебя послушать — так все, что я тебе говорил, было ложью. — Как минимум, те разы, когда отвечал на вопрос, в порядке ли ты. Тот сверлит его напряженным взглядом, чуть подается вперед, будто собирается встать со стула, но в итоге не двигается. — И что, ты хочешь услышать о каждом дне моей жизни? — Сережа вскидывается. — Ну, тогда мы надолго тут засядем. И я просто не понимаю зачем. Что теперь это изменит? Тебе станет легче? Мне вот — точно нет. Легче — куда уж там. Он и не надеется, что в этом мире есть что-либо, способное заставить его чувствовать себя менее паршиво, — тем более, слова. — Я хочу понять, когда все пошло не так. Пожалуйста. «Когда именно я проебался», — добавляет Олег про себя. — Наверное, еще в детстве, — Сережа пожимает плечами и чуть медлит с ответом. — А может, в то время еще было не так уж и плохо, а в универе все полетело к чертям. Сережа рассказывает долго. Про то, как весь первый курс изводил себя учебой и пускался во все тяжкие на студенческих вписках и рейдах по дешевым клубам. Как на втором курсе разрывался между занятиями и подработками, перестал что-либо успевать и довел себя до нервного срыва. — Это случилось за четыре месяца до того, как я приехал к тебе, — Сережа заправляет прядь волос за ухо и подходит к окну, упирается руками в подоконник. — У меня слетел график, я перестал вывозить и подсел на фенамин, чтобы тупо не вырубаться на ходу. Как-то вечером я познакомился в гей-клубе с одним мужиком, мы выпили и поехали к нему. Меня начало крыть еще в такси, а потом… — Сережа проводит пальцем по трещине на оконной раме и поддевает ногтем кусок краски. — Я помню, стало совсем плохо, и я ушел в ванную. Меня трясло, кружилась голова, шумело в ушах. Наверное, просто скакнуло давление из-за фенамина, но я тогда не мог трезво оценить происходящее: накатила паника. Я просил оставить меня в покое, вызвать такси в общагу, но тот мужик, видимо, знатно перебрал и хотел трахаться. Он продолжал лезть ко мне в штаны, и я… Не знаю, что это было — истерика, психоз? Я бросился на мужика, приложил его головой о кафель, и все. Я не сразу понял, что он сдох, а когда дошло, меня снова накрыло. Олег столбенеет. Этого в видеодневниках Рубинштейна не было. — Почему ты никогда об этом не говорил? — Мы с тобой тогда не общались, а после, ну, я не знаю. Это не та вещь, о которой хочется рассказать между делом. Сережа произносит это с пугающим спокойствием. Олег вздрагивает. Внутри что-то щелкает: будто недостающий кусочек пазла наконец встает на место. Тогда на служебной квартире летом… Сережа ведь думал, что забил соседа до смерти. Олег пораженно выдыхает. Как он не обратил внимания? Сережа рассказывал обо всем последовательно, детально — о первом убийстве спустя каких-то полчаса так не говорят. — Я просидел у того мужика на квартире полночи, пока наконец не взял себя в руки. Жалко мне эту мразь не было, но я боялся, что это конец, что я все будущее себе загубил, — Сережа разворачивается к Олегу лицом, но смотрит в сторону и криво усмехается. — Не думаю, что я мастерски подчистил хвосты — мне просто повезло. Может, дело вел тупой следак. Ну, или менты в принципе поленились тогда разбираться. «Всю его жизнь в самые тяжелые минуты тебе было не до него», — всплывают в памяти едкие слова Второго. Не так уж тот был и неправ. Боже. Олег зажмуривается и выдыхает, чувствуя, как начинает сдавливать виски. — Я действительно испугался: завязал с психостимуляторами, начал больше спать и лучше питаться. И приехал к тебе. — Олег открывает глаза и ловит Сережин взгляд. — Какое-то время все снова было в порядке, а потом мне резко стало хуже. Это было начало третьего курса. Мы с тобой тогда почти не виделись, помнишь? Олег, разумеется, помнит, как осенью две тысячи седьмого пытался приспособиться к новой части во внутренних войсках МВД. И как Сережа отчаянно целовал его прямо на вокзале на глазах у всех, когда Олег наконец смог вырваться перед Новым годом. — Но я ведь жил у тебя все праздники. Я не заметил ничего такого — ты вел себя обычно, нормально, — Олег хмурится, выуживая из памяти цепочку событий. В том году весной он почти не приезжал, зато потом был у Сережи две недели в июне. И все же было хорошо. Было ведь? Он уже не уверен. Олег думал, все пошло наперекосяк примерно в марте две тысячи девятого — отпуск после Махачкалы. Они тогда уже редко созванивались, но Сережа вдруг прилетел к нему. Выглядел тот ужасно, будто на грани. Оказывается, все полетело в ебеня задолго до этого. — Мне становилось то лучше, то хуже. Эпизодически. Когда ты был рядом, я справлялся лучше: чувствовал себя спокойнее и увереннее, держал ситуацию под контролем. Поэтому ты и не замечал, — Сережа нервно дергает плечом и отпускает глаза. — Но потом все это рушилось в одночасье. И когда ты начал разъезжать по горячим точкам, я… — тот запинается и рваным движением заправляет за ухо прядь волос. — Я стал бояться, что однажды ты не вернешься, и… Сережа замолкает, меняется в лице и несколько секунд буравит взглядом плинтус в углу комнаты. — Он больше не хочет разговаривать, — не глядя на Олега, выдыхает Третий. — Прости. — Все в порядке, — машинально врет Олег, тут же морщится и заставляет себя добавить: — Но в следующий раз пусть просто скажет об этом. Я не собираюсь его к чему-либо принуждать. Третий коротко кивает, растирает предплечья и неуверенно оглядывается. — Я могу идти? — осторожно спрашивает тот. — Конечно, — Олег вытягивает затекшие от долгого сидения в одной позе ноги, растирает переносицу и лоб. Хочется на улицу, привести мысли в порядок. И курить тоже жутко хочется. Но все же Олег тормозит Третьего, когда тот выходит в коридор. — Можно еще вопрос? — Третий застывает в проходе, оборачивается и по-птичьи склоняет голову к плечу, слушает. — За что Второй решил избавиться от меня после окончания школы? То есть, почему именно тогда? Третий поджимает губы и задумчиво глядит на Олега, будто решая, говорить или нет, потом наконец тихо отвечает: — Он боялся, что ты сдашь их в дурку. XL Пересекать границу оказывается чертовски страшно. Олег постоянно напряжен, глаз с Сережи не спускает ни на минуту — не может не следить, хоть рациональная часть верит, правда тому верит, — а оставшиеся силы тратит на то, чтобы сохранять спокойный вид, не вызывать подозрений. Когда они перебирались из заброшенной базы под Камышин, Сережа выглядел абсолютно незаинтересованным в происходящем: спал почти всю дорогу или молча смотрел в окно. Сейчас тому гораздо лучше, ведет себя почти нормально, как раньше. Если позволить забыться на мгновение — и не подумаешь, что за плечами того такой лютый пиздец. Это и радует, и пугает. Какая-то часть Олега ждет подставы, и эти сомнения мучают, отравляют, выжигают изнутри. В дороге все становится в разы хуже. Олега кроет, он с трудом глушит то и дело норовящую захлестнуть с головой панику. А когда Сережа дергает рукой, отгоняя муху, Олег рефлекторно тянется туда, где привык носить пистолет, и леденеет, не нащупывая кобуры. Тут же одергивает себя, мысленно матерится и надеется, что никто в аэропорту не заметил. Это определенно откат назад, причем огромный. Олег ведь справился, выдавил из себя желание носить рядом с Сережей оружие, не подпускать того со спины. Тогда какого черта? В самолете паника подкатывает резко и быстро, Олег не успевает задушить в зародыше — закрывается в узком туалете, упирается руками в края раковины и рвано дышит. Смотрит в зеркало, пытается сосредоточиться на грязных разводах, выуживает из памяти школьный стих Пушкина про бурю и заставляет себя медленно воспроизвести строки. До мотеля в Гватемале Олег добирается абсолютно без сил. Денег впритык, поэтому он берет дешевый однокомнатный номер с двумя отдельными кроватями, и это по идее должно успокаивать — так проще присматривать за Сережей, держать руку на пульсе, — но на деле нихуя. Олег внутренне вздрагивает почти от любого издаваемого Сережей звука и прекрасно понимает, что происходящее не норма. Осознание собственной уязвимости бьет наотмашь, дезориентирует окончательно. Если сейчас Сережа решит что-то предпринять, Олег в таком состоянии вряд ли сможет того обезвредить. Он силится отогнать навязчивые мысли, бездумно клацает испанские каналы, смотрит в маленький телек на стене и запрещает себе следить за каждым действием Сережи. Вечер тянется медленно, издевательски. Сережа не делает ничего подозрительного, но изредка бросает на Олега пристальные нечитаемые взгляды, от которых паранойя только крепнет. Олег наблюдает, как Сережа принимает таблетки, и не может отделаться от мерзкой мысли, что гораздо безопаснее будет незаметно накачать того снотворным, чтоб уж точно ничего не выкинул ночью. Подло и малодушно. Олег кривится и отворачивается, мечтает сам нажраться колес и отрубиться, выпасть из невыносимой реальности хоть ненадолго, потому что иначе, кажется, вот-вот не выдержит, тронется. Он отрубается под утро, проваливается в пучину тяжелых, обрывистых кошмаров — кровавая мешанина воспоминаний из Чечни и Венеции — и просыпается от того, что не может дышать. Пытается ухватиться за что-либо и валится с кровати, сжимает в кулаках утянутую за собой простынь и хрипло хватает ртом воздух, безрезультатно пробует сделать нормальный вдох. Кругом темнота, в ушах звон и кровь стучит набатом. Страшно, пиздец страшно. — Олег, — доносится, как из-под толщи воды. Зажигается свет. — Олег, — зовут снова, и он узнает голос. Сережа помогает сесть, приваливает спиной к кровати. — Олег, посмотри сюда, — сует ему что-то под нос, Олег мотает головой и зажмуривается. Воздуху мало, легкие горят. Кажется, он сейчас сдохнет. — Все в порядке, тебе ничего не угрожает. Просто дыши, хорошо? — он чувствует, как прохладные ладони успокаивающе оглаживают плечи, руки. — Олег, открой глаза. Посмотри, — повторяет мягко, но настойчиво. Олег запоздало слушается и утыкается взглядом в цветастый буклет мотеля. — Это номер ресепшен, — Сережа стучит пальцем по центру буклета. — Какой номер? Произнеси по цифре. Давай вместе: пять. Олег, давай же, ну. Пять. — Пять, — непослушными губами хрипло говорит он. — Молодец, дальше. Ноль. Они воспроизводят вместе телефонный номер, затем Сережа заставляет прочесть название мотеля по буквам сперва нормально, потом с конца. Олег читает вслух адрес мотеля и понимает, что наконец удается дышать. Сережа, видимо, тоже заметив перемену, переключается с буклета на дыхание Олега: длинный вдох и выдох, длинный вдох, три коротких выдоха и наоборот. Держит за руки, дышит вместе с ним. Олег сжимает Сережины пальцы и старается концентрироваться на ощущении, это заземляет. Они сидят на полу черт знает сколько, пока Олег наконец не давит слабое: — Порядок, Сереж. Я в норме. Тот ничего не говорит, но Олег по взгляду видит: тоже подумал о том, что он за все это время впервые вот так, вслух по имени. Олег опускает глаза на переплетенные пальцы. Разрывать прикосновение не хочется, аж между ребер тоскливо щемит. Сережа рядом такой знакомый, родной, будто прямиком из прошлого — смотрит на Олега небезразлично и тепло. Олег готов на что угодно, лишь бы продлить это ощущение. Хоть еще с десяток панических атак подряд. Сережа тушуется и осторожно вынимает руки из его ладоней. — Извини, — говорит коротко и поднимается с пола. — Когда касаешься — быстрее отпускает. По себе знаю. Олег кивает. Болезненное «Пожалуйста, коснись еще» жжет кончик языка. Олег молчит, потому что знает: это лишь порыв. Завтра — а может, через несколько минут — его накроет снова, и близость Сережи будет казаться невыносимой и терзающей. Но сейчас… Как же хочется. До одури, до боли в груди и подступающих слез. Чтобы Сережа остался рядом, держал за руку, разговаривал с ним. Он так устал, господи. Олег перебирается на кровать, делает несколько больших глотков воды из бутылки на тумбочке и пялится в потолок. Сережа гасит лампу, и несколько минут они лежат в тишине, пока тот не говорит: — Тебе тоже нужна помощь. Ты сам-то у психиатра был? — Был, — сухо отвечает Олег. Даже не врет — был же, просто много лет назад, когда еще в спецназе служил. Вот только выписанные тогда колеса давно не помогают, Олег пробовал после Венеции. Нужно сходить, сам знает, что не вывозит, но отчего-то услышать это со стороны оказывается неприятно и трудно. Тянет закрыться, отмахнуться, мол, все хорошо, под контролем. По сбившемуся дыханию кажется, что Сережа собирается что-то добавить. Но молчит, и Олег молчит тоже. Из Гватемалы они переезжают в Мехико — Олегу дали контакты мужика, который поможет с очередными документами. Судя по репутации этого типа, к их новым документам никто в жизни подкопаться не сможет. Они пересекают небольшой коридор отеля, обклеенный золотисто-желтыми, с закосом под «дорого-богато» обоями и увешанный репродукциями знаменитых картин, когда Сережа вдруг останавливается перед одной. — У меня была такая. Олег кивает. Он отлично помнит, как Сережа осенью две тысячи десятого обживался в съемной квартире на Петроградке и скидывал с десяток фото картин — не просил помочь выбрать, а рассказывал, почему каждая из них особенная и заслуживает висеть в его гостиной. В итоге остановился на этой. — «Отделение Света от Тьмы», — Сережа опускается на ярко-красную кожаную тахту у стены напротив, и Олег присаживается рядом. — Один из лучших фрагментов росписи Сикстинской капеллы. А может, самый лучший. Олег смотрит на фигуру Бога, разделяющего светлые и темные облака, и невольно возвращается мыслями в тот вечер, когда видел эту картину в последний раз. Его точно холодной волной изнутри окатывает, в животе неприятно стягивает. Олег дергает пальцами и рефлекторно пытается увернуться от воспоминаний — быстро засунуть как можно глубже, пока те не вытащили на поверхность треклятый клубок ужаса и боли. Больше пяти лет прошло — одергивает он себя. Пора бы научиться не прятаться от подобных мыслей. В конце концов, разве произошедшее в Венеции не в разы страшнее? Так почему ему удается столкнуться с кровавыми воспоминаниями позапрошлой осени лицом к лицу в то время, как с этими?.. С этими нет. Наверное, потому что в Венеции был не Сережа — Сережу он тогда уже давно потерял. — Я считал тебя погибшим целых два дня, — неожиданно произносит Сережа, вероятно, тоже мысленно провалившись в тот вечер. Нет. Олег вздрагивает, давит желание развернуться и попросить замолчать, не говорить об этом. Не сейчас, не здесь. — Это был ад. Я почти не помню, что тогда делал, но то, как меня выкручивало, — этого, наверное, не забуду никогда. — Олег не хочет слушать, но не находит сил это остановить. Лишь пялится невидящим взглядом в угол картины и старается ровно дышать. К горлу подкатывает тошнота. — Было так невыносимо, что я хотел прекратить это любым способом. В итоге нажрался таблеток и лежал, ждал, когда сдохну, но потом внутри что-то щелкнуло: меня будто за шкирку выдернули из кровати, приволокли в ванную, заставили вызвать скорую и проблеваться. — Олегу кажется, его самого сейчас вырвет. Сережа ненадолго замолкает, потом добавляет тихо и хрипло: — Я сожалею, что тогда все вышло вот так. Мне казалось это хорошим решением. Я не справлялся. Я был готов на коленях умолять тебя уволиться и остаться со мной, потому что, клянусь, я думал, если с тобой случится… — он боковым зрением улавливает, как Сережа поворачивает голову. — Олег? Ты в порядке? — ответить не выходит, язык будто разбух, отказывается слушаться. Олег запоздало понимает, что его трясет. — Твою мать, — Сережа опускается перед ним на корточки, быстро осматривается, снова выругивается и обхватывает его за плечи. — Олег, ты помнишь, почему я выбрал именно эту картину? — он неопределенно дергает головой и судорожно вдыхает воздух. Может, и помнит, но сейчас в голове закручивается хаос, мысли сметает паника. Сережа сильнее сжимает плечи. — Потому что, по замыслу Микеланджело, Саваоф тут представлен олицетворением творца, мощнейшего созидателя. Он в экстазе творческой энергии, на пике силы, ему подвластно все на свете — ничто не помешает ему воплотить свой замысел, — Сережа говорит размеренно, спокойно, пальцами оглаживает плечи, смотрит в глаза. — Меня всегда очень вдохновляла эта картина. — Да, — выдыхает Олег и криво усмехается. — Ты болтал о ней часами. — Интересные вещи, между прочим, рассказывал, — деланно возмущается тот и с нажимом спускается по предплечьям, берет за руки и осторожно растирает холодные пальцы. — А какую еще картину я хотел у себя повесить? Прикосновения Сережи теплые, успокаивающие. Олег цепляется за эти приятные ощущения и силится выровнять дыхание. — «Рождение Венеры». Сережа кивает с мягкой улыбкой. — Верно. Я повесил ее в кабинете, когда перенес офис в башню. — Видел башню мельком на обложке журнала. Сколько там этажей в итоге? — Восемьдесят семь. — Кошмар. Они прыскают со смеху одновременно, и Олег, прикрыв глаза, откидывается на стену, концентрируется на осторожных, но ощутимых поглаживаниях Сережиных пальцев. Вдох-выдох. Длинный вдох и три коротких выдоха, потом еще раз и наоборот. — Ты как? — Все нормально. Олег чувствует, как тот медленно выпускает его руки, и, не открывая глаз, сжимает пальцы, крепко переплетает с Сережиными, не позволяет разорвать прикосновение. Сережа, чуть помедлив, удобнее перехватывает его ладони и кладет подбородок ему на колено. Все ощущается слишком острым, хрупким, и кажется, стоит открыть глаза — момент разобьется вдребезги. Они сидят в тишине несколько долгих минут, пока в коридоре не раздаются тихие голоса и звук приближающихся шагов. Сережа пристально смотрит на поставленную на стол коробку с ноутбуком. — Ты уверен? Олег пожимает плечами. — Если захочешь сбежать, я все равно не в той форме, чтобы тебе помешать, — усмехается он. На самом деле, в шутке куда больше правды, чем Олегу хотелось бы. Он уже давно не контролирует ситуацию, собственные тело и психика подводят, играют против него. Нет смысла заниматься самообманом. К тому же, за последний месяц у Сережи неоднократно была возможность свалить или чего похуже. Сережа хмурится и достает бэушный ноут, неспешно распутывает зарядное устройство. Олег несколько минут наблюдает молча, затем подсаживается за стол и прочищает горло. — Что бы ты ни думал, — осторожно начинает он речь, которую проговорил про себя раз двадцать, если не больше, — я не собираюсь удерживать тебя силой до конца твоих дней. Но я надеюсь, ты позволишь мне быть рядом, пока проходишь лечение. А дальше — решишь сам. По ощущениям, сердце подпрыгивает и начинает лихорадочно биться где-то под горлом. Олег нервно облизывает пересохшие губы и прикладывает неимоверные усилия, чтобы не отвернуться. Он чувствует себя ужасно глупо. А еще ему почему-то до одури страшно, и с каждой напряженной секундой становится только хуже. Олег ждет, что Сережа ответит хоть что-нибудь, но тот лишь сидит неподвижно и сверлит взглядом ноут. Что ж. Олег не знает, на какую именно реакцию надеялся — господи, что за вранье, ну, конечно, знает, — но определенно не на молчание. — Олег, — зовет Сережа, когда он поднимается из-за стола. — Весной ты сказал другому, что я тебе родной. Ты мне тоже, ты ведь это знаешь? — Олег удивленно застывает. — И если я уйду, то не потому что мне хочется оказаться от тебя как можно дальше. Просто так будет лучше. — Лучше для кого? — машинально уточняет он. Сережа дергает плечом, мол, сам знаешь. Олег упирается руками в спинку стула и смотрит требовательно, с нажимом. Не знает он, черт возьми, не знает. И не понимает, как Сережа может верить, что хоть кому-то от этого станет лучше. Тот выдерживает его взгляд. Олегу страшно, что Сережа снова промолчит. — Я любил тебя почти каждый день своей жизни, — произносит тот негромко и серьезно, — даже когда еще не осознавал этого. И смотри, куда это привело, что я с тобой сделал. Что я сделал с нами, — по Сережиному лицу пробегает короткая судорога, линия губ дергается и кривится в болезненном оскале. — Я не могу обещать, что подобного не повторится. Я сам не уверен. Зачем тебе такая любовь? Олег беспомощно смотрит в ответ, раздавленный растерянностью и болью, и не представляет, как на это ответить. Без Сережи его жизнь вообще не имеет смысла — Олег честно пытался иначе, но в итоге просто потратил годы впустую. Так что да, нужна, и плевать какая, потому что Олег сам наверняка любить нормально не умеет, не знает, как это делать правильно. Даже сказать вслух об этом толком не может — слова кажутся нелепыми, бестолковыми, бесцветными. Да и к черту эти «правильно», «нормально». Главное — починить то, что еще возможно, и не проебать все на свете, как в прошлый раз. — Нужна, — просто отвечает он. — И ты нужен. Сережа смотрит напряженно, с неверием, по скулам бегают желваки. Голубые глаза влажно блестят. Олегу хочется подойти и сгрести Сережу в объятия, прижать крепко-крепко и наконец позволить себе поверить, что это — его Сережа, здесь, рядом с ним. Но Олег не может. Даже шагнуть навстречу не получается — что-то стопорит, не дает пошевелиться. В груди словно разрастается нечто колючее и обжигающее. С каждым вдохом все больнее. Олег отшагивает назад, отворачивается и, немного погодя, выходит из комнаты. Сережа делает это первым. Однажды ночью, когда Олег после очередной тщетной попытки заснуть курит в темноте, Сережа заходит в кухню, опускается на диван рядом и обнимает. Вжимается ему в бок порывисто, рьяно — Олег едва успевает убрать руку с сигаретой, чтобы ненароком не обжечь. На бесконечно долгую секунду Олегу кажется, что окружающий мир — и он сам, — застыл. А затем сердце бухает в груди оглушительно громко, сбивается с ритма, колотится быстро и сильно. Олег тушит сигарету, обхватывает Сережу обеими руками, притирается щекой к мягким волосам на затылке. Он так боялся, что больше никогда не сможет этого сделать, но сейчас, обнимая Сережу, Олег удивляется тем мыслям — ведь это самая простая и естественная вещь в его треклятой жизни. И самая важная. Как он вообще существовал все это время? Как не задохнулся в разлуке? Сережа цепляется за его майку, жмется отчаянно и задушенно всхлипывает. — Прости, — едва различает Олег сквозь сбившееся дыхание. — Прости-прости-прости, — Сережа срывается в полный голос, почти воет. У Олега больно щемит в груди. — Я так виноват, Олег, я так… Сережа затыкается. Дышит шумно, со свистом, крупно дрожит у него в руках. Олег чувствует, как глаза жгут слезы. Зажмуривается и прижимается губами к сероватой в полумраке кухни макушке. — И ты меня прости, — шепчет он. Убирает волосы Сереже со лба и целует в висок, обнимает крепче. — Ты только не уходи, пожалуйста, — тихо просит Олег, не открывая глаз. — И меня не прогоняй. Давай… — голос предательски садится. От волнения и сдерживаемых слез дрожат губы. Олег прерывисто выдыхает, силясь успокоиться. — Давай попробуем справиться со всем этим вместе? Ладно? Сережа мелко и часто кивает, утыкается носом ему в шею. Олег тоже кивает и утирает свои мокрые щеки. Впервые за много лет ему кажется, что он может нормально дышать. XLI Сережа задумчиво вертит в руках комплект новых документов. — И что, осядем в Лос-Анджелесе, снимем домик у пляжа, заведем собаку и будем самыми примерными соседями на побережье? — тот нервно хмыкает и раскрывает паспорт. — Ты б хоть предупредил, что это не промежуточный вариант. Я тогда получше над именем подумал бы. — На домик у пляжа и собаку у нас денег нет, так что не переживай, — Олег ободряюще касается плеча и забирает Сережины документы. — И от соседей пока лучше держаться подальше. Но в целом, направление верное. Сережа кладет ладонь поверх руки Олега и чуть сжимает пальцы. — Я знаю, что ты устал, — тот поднимает голову и встречается с ним неуверенным взглядом. — После всего пережитого ты, как никто другой, заслуживаешь отдыха. Но даже если лечение пройдет успешно… Я не думаю, что смогу долго жить чужой заурядной жизнью и притворяться таким же, как все вокруг. Олег тихо прыскает со смеху и наклоняется к дорожной сумке, вжикает молнией. — Боже упаси, я первый от такой жизни на стенку полезу. — Сережа тоже усмехается, и Олег присаживается на соседний стул, берет Сережины прохладные руки в свои. — Мы действительно на какое-то время задержимся там, потому что нам обоим нужен отдых. А потом, когда мы будем готовы, придумаем новый план. — Звучит отлично. — Вот и хорошо, — Олег подходит к раскрытому чемодану на кровати и внимательно осматривает комнату. — Я завтра рассчитаюсь с хозяйкой, сдам ключи, и к пяти поедем в аэропорт. Кстати, — он оборачивается, — ты предупредил его? Вдруг что случится в дороге. Будет подозрительно, если я начну объяснять тебе, что происходит, и… — Предупредил, — Сережа отмахивается. — Этот в курсе, не беспокойся. Он вообще последнее время не высовывается, ты же знаешь. — «Этот», — со значением повторяет Олег и качает головой. Ни «Этот», ни «Третий», ни одно из обидных прозвищей, которыми Сережа называет другую личность, Олегу не нравятся. Теперь это кажется особенно неправильным. — Я просил вас обоих подумать ему над именем. Как успехи? — Разрываюсь между «Тряпкой» и «Недотепой», — огрызается Сережа и тут же тушуется под неодобрительным взглядом. — Да придумаем, придумаем. Просто он предлагает идиотские варианты. — И что? Это будет его имя, так что последнее слово все равно за ним. Сережа капризно кривит губы, явно собирается ввязаться в спор, но вдруг хмурится и переводит на Олега серьезный взгляд. — Хорошо. Я буду называть его так, как он захочет, но у меня встречная просьба. К тебе. — Олег перестает возиться с содержимым ящика прикроватной тумбочки и вопросительно смотрит на Сережу. — Когда мы переедем в Лос-Анджелес, ты найдешь себе психотерапевта или психиатра — не знаю, кто там понадобится, — Сережа по привычке тянется убрать за ухо волосы, но вместо этого лишь неловко пропускает сквозь пальцы недавно остриженные короткие пряди. — Тебе тоже нужна помощь, Олег. — Я знаю. — Знать и делать — разные вещи, — жестко отрезает тот. Олег глушит резкую вспышку раздражения, садится на край кровати. Сережа прав. Он давно в курсе, что не справляется сам, но постоянно оттягивает, находит десяток поводов, почему сейчас неподходящее время. Но правда в том, что для такого не бывает подходящего времени — есть только необходимость. — Я найду себе врача, — он поворачивается к Сереже и кивает. — Займусь этим сразу, как решим вопрос с деньгами. Обещаю. XLI Кабинет просторный и светлый, длинный подоконник заставлен растениями. Олег скользит оценивающим взглядом от окна к середине комнаты и останавливается на докторе Вилленс. — Как я могу к вам обращаться? — спрашивает она, хотя, наверное, прекрасно знает, что настоящее имя Олег не скажет. — Марк. — Хорошо, Марк. Вы можете звать меня Люси, — она улыбается и удобнее устраивается в кресле напротив. — С чего бы вы хотели начать? Судя по предоставленной Олегу информации, к психотерапевту Люси Вилленс обращается немало клиентов с сомнительной репутацией, и она никогда не разглашает чужие тайны. А еще — действительно помогает. Олег задумчиво смотрит в окно и обдумывает вопрос. — Нервничаете? — мягко спрашивает доктор Вилленс. У нее большие внимательные карие глаза, приятная улыбка и понимающее выражение лица. Олег находится с ней в помещении меньше пяти минут, но она ему, кажется, нравится. В отличие от двух предыдущих. Это ободряет. — Нет, — честно отвечает он. Не нервничает, потому что знает: так надо, и это поможет. Еще один из шагов, которые они с Сережей делают навстречу друг другу. — Я просто не знаю, что лучше сказать в первую очередь. Содержательные монологи не по моей части. — Понимаю, — доктор Вилленс кивает. — Это нормально. Давайте так: начните с любого места. Просто рассказывайте. Все, что мне будет нужно, я спрошу сама. Что ж. Можно попробовать и так. Олег делает глубокий вдох, давая себе несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, и начинает говорить.