Свои и чужие

XXXV Все идет наперекосяк. У Олега, впрочем, целая жизнь через жопу, что уж там, он привык и поэтому взял за правило всегда иметь при себе запасной план. Вот только в сложившихся обстоятельствах это не так просто. Игрок дал выход на нужных людей, Олег проконсультировался с двумя психиатрами, нашел, куда можно за большие деньги по-тихому привести Разумовского и прогнать по необходимым исследованиям. Оставалось грамотно подобранными препаратами снизить обострение и выждать, пока Разумовский будет пригоден для относительно безопасной транспортировки без лошадиной дозы транквилизаторов. Чего Олег не ожидал, так это заявления, что второй личности, правящей балом в Венеции, больше нет, а третья затихла в дурной башке и носу не показывает, не пытается даже пробудиться. Если верить Разумовскому, тот сейчас один контролирует свое тело и адекватнее, чем когда-либо за последние два года. Правда, Олег тому ни хрена не верит. Но все же тащить через треть России на обследование уже не так порывается. Не хочется без толку рисковать и вывозить с заброшенной военной базы одного из самых разыскиваемых в мире людей. Они сидят в пустой комнате за длинным металлическим столом. У Разумовского запястья прикованы наручниками к столешнице, но Олегу все равно любое движение худых пальцев или едва заметный поворот головы видятся сигналом тревоги: рука постоянно на пистолете с транквилизаторами. Олег не хочет разговаривать. Не хочет даже сидеть с Разумовским в одной комнате — не покидает чувство, что поднимет взгляд тот, Второй, — только выбора нет. Иначе о каком запасном плане вообще речь? Поговорить необходимо, но Олег не может себя заставить начать. За этот месяц он Разумовскому сказал от силы слов двадцать, когда пришел в камеру с таблетками — тогда и узнал, что Второго якобы больше нет, — и сегодня, бросив на пол наручники и наведя на Разумовского пистолет: «Надевай и выходи. Без глупостей». — Мы так и будем молчать? — в абсолютной тишине раздраженный голос Разумовского звучит высоко и неестественно. Громко. Олег чувствует облегчение, не уверенный, что вообще смог бы заговорить первым. — Может, перестанешь в молчанку играть? Где мы? Как тебе удалось все это провернуть? Что собираешься делать дальше? Ну, или хотя бы: сколько еще ты продержишь меня взаперти? Разумовский смотрит пытливо, нервно, недовольно. Злится. Но выражение глаз и близко не стоит с той ядовитой ненавистью, с которой Олег познакомился прошлой осенью в Венеции. Первые дни после того, как Разумовский отошел от транквилизаторов, которыми того накачали в вертолете федералы, тот смотрел на него с неверием, жалобно, с отчаянием и все пытался приблизиться — когда Олег приносил еду на подносе или приходил менять ведро, — будто хотел коснуться и убедиться в реальности происходящего. Олег, разумеется, не подпускал и на спектакль не велся. Потом была неделя, когда что-то происходило. Олег так и не понял, в чем дело, но Разумовский не реагировал на его появление, сидел у стены мертвенно-бледный с пришибленным видом страдальца, почти ничего не ел. Это прошло так же, как и началось, без вмешательства Олега. С тех пор Разумовский не предпринимал попыток приблизиться. Разговаривал сдержаннее, длинными, логически связанными предложениями — спрашивал, что это за место, зачем они здесь и многое другое. Когда понял, что Олег не собирается отвечать, начал злиться. — Прекрасно, — сердито выдыхает Разумовский после молчаливой паузы и чуть дергает прикованными руками. Жест рефлекторный, без задней мысли, Олег это знает, тем не менее напрягается и крепче сжимает пальцы на пистолете. — Ну, давай помолчим. Ты, видимо, никуда не торопишься. Я тоже. Олег устало прикрывает глаза. На секунду, не рискуя терять Разумовского из поля зрения. — Хочешь, чтобы я тебя выпустил? Куда пойдешь? Разумовский смотрит удивленно, точно не рассчитывал, что Олег заговорит. Затем поджимает губы и опускает глаза. — Таких долгосрочных планов пока не строил. Я даже не знаю, где мы. Олег сдерживает саркастичный смешок. Потрясающая дальновидность. Он спрятал Разумовского от сектантов и федералов, а тот порывается выйти наружу и отправиться хрен знает куда светить всемирно известной рожей. Ну не идиот ли? — Это не альтернатива тюрьмы. Ты здесь, потому что тебе нужна врачебная помощь. Мы на старой военной базе, спальные места только в казармах, а они не запираются... — Олег давится кашлем. Поврежденным связкам с непривычки тяжело даются длинные предложения. — Поэтому ты в камере. Разумовский сжимает пальцы в кулаки, смотрит в лицо, выглядит растерянно, почти жалко. Непонимание в голубых глазах быстро сменяется злостью. — И что, поводишь меня к мозгоправам, попичкаешь таблетками и отпустишь на все четыре стороны? Таков план? Олег кивает. Все так, если не вдаваться в нюансы. Первая половина была более хитроумной и динамичной: вычислить, куда сектанты увезли Разумовского, договориться с федералом Игрока, чтобы получить информацию о планах правительства на беглого заключенного, перехватить Разумовского, инсценировать взрыв вертолета, добраться на точку, отыскать надежных психиатров. На фоне минувших событий оставшаяся часть плана кажется пустяком. И пиздецки пугает Олега, потому что он понятия не имеет, как и с каким успехом все это будет происходить. Разумовский таращится, словно из них двоих именно у Олега конкретно протекла крыша. У того на лице до невозможного сложная гамма эмоций, хрен разберешь. Что-то среднее между недоверчивым «Пиздишь как дышишь» и изумленным «Ты в конец ебнулся». — Я. В тебя. Стрелял. — Разумовский разве что по слогам не произносит. — Ты серьезно думаешь, я поверю в то, что ты сейчас сказал? Разумовский встряхивает головой, откидывает с лица прядь волос, и Олег осознает, что последние минуты почти забыл про пистолет под рукой на краю столешницы. Тревожный звонок. Расслабляться нельзя, происходящее может оказаться лишь спектаклем Второго. Хотя сейчас Олег почему-то почти на сто процентов уверен, что все это время разговаривает с Сережей. — Так стрелял ты или другой? Разумовский вздрагивает. Тянет на себя руки, словно забыв, что прикован, отводит взгляд. — Это сложнее, чем кажется, — скупо выдает тот спустя долгую паузу. В груди больно стягивает. Олег отвешивает себе мысленную оплеуху: сидит исполосованный шрамами от пяти пуль напротив больного человека, с которым хрен знает, что теперь будет делать, и, блядь, надеется услышать: «Стрелял Второй, я бы никогда». Ну, точно клинический кретинизм. — А ты попробуй объяснить. Я изучал тему, как-нибудь да пойму. Разумовский бросает на него злой взгляд исподлобья и быстро отворачивается. — Молодец, что изучал. Можешь тогда и без моих слов составить картину. Олег чуть подается вперед, всматривается в выражение лица. — Сперва хочу убедиться, что ты не соврал насчет нескольких личностей. Второй больше нет. Допустим. Но третья где-то там, так? Ее можно вытащить, чтобы на фМРТ мо... — Нет! — рявкает Разумовский, впивается в Олега испуганными глазами. Пальцы крепче сжимают пистолет. Пару секунд кажется, тот вскочит со стула, но Разумовский лишь дергает наручники и затихает. — Рубинштейн уже вытягивал из меня Птицу, тоже хотел пообщаться, — Разумовский облизывает губы, шумно выдыхает и усмехается нехорошо, болезненно. — Так и появилась третья личность, если тебе интересно. Олег застывает. Паршиво. Если это Второй ломает комедию, то пойти на поводу равноценно смертному приговору. Но если услышанное правда, Олег не только не поможет, а сделает хуже. В затылке нарастает тупая боль. Олег чувствует накатившую усталость и понимает, что с него достаточно. По крайней мере, на сегодня. — Погоди... Стой! — Разумовский отшатывается в сторону, едва не наворачиваясь со стула, когда Олег приближается. — Так и не скажешь, что собираешься делать?! Да чтоб тебя! — сдавленно шипит, ловит проскользнувший по столешнице ключ, отстегивает от стола наручники и надевает обратно на запястья. — Или это одна из психологических пыток, которых ты понабрался в своем спецназе, — держать в неведении? Олег прячет в карман возвращенный тем же путем ключ и выдыхает. Как же тянет зарядить подзатыльник, аж ладонь чешется. — Да блядь, я уже все тебе сказал. Предпочитаешь считать, что это многоступенчатый план мести — хер с тобой. Думай, что хочешь, только держи при себе. Совершенно детское «бесишь» Олег вовремя сдерживает — и так уже выдал больше слов, чем собирался, — и дергает рукой с пистолетом, призывая Разумовского живее двигать к выходу. Это до абсурдности смешно и, если совсем на чистоту, обидно, думает Олег, вернувшись в казарму. Опускается на ближайшую койку и растирает пальцами виски. Он, конечно, все понимает: люди других по себе судят, но то, что Разумовский о нем совсем уж паскудного мнения... Дожили. Видимо, проще поверить, что Олег почти год выжидал удобного случая, чтобы заполучить Разумовского, и теперь будет вечно держать взаперти и изощренно мстить. Он по-разному представлял их первый разговор, — в большинстве вариантов именно со Вторым, — но точно не так. Навязчивая боль в затылке усилилась, расползлась и давит на лоб. Олег ложится вдоль койки, прикрывает глаза, надеясь, что короткий отдых поможет. Пить обезбол из-за такого пустяка не вариант, Олег и так постоянно давится наклофеном, чтобы глушить боль в плече. Пока то, зараза, пройдет, у Олега желудок точно накроется. Разговор вышел не шибко продуктивным, но теперь есть подобие запасного плана: Рубинштейн, психиатр, работавший с Разумовским в СИЗО. Как Олег сам не вспомнил? Существенный проеб. Игрок верно подметил, что в случае с Разумовским у Олега нещадно подвисает та часть, где надо с трезвым умом, обстоятельно и беспристрастно. Олег переводит деньги людям Игрока, чтобы те отыскали Рубинштейна, и следующую неделю пытается добиться хоть какого-нибудь прогресса с Разумовским: они трижды оказываются в допросной, но Разумовский все сильнее замыкается в себе, не идет на контакт. Это гребаный тупик, и Олег не знает, что делать. Происходящее отдает абсурдом, изводит; собственное бессилие злит. Упрямство и дурь Разумовского — тоже. Он почти перестает на что-либо рассчитывать, когда в один из дней его негромко окликают: — Олег. — Он оборачивается, перехватывает взгляд. — Я могу попросить?.. — Разумовский сосредоточенно хмурится, будто сверяясь с мысленным списком. — Блокнот или просто листы? Карандаш?.. — Карандаш — нет. Разумовский понимающе кивает, растирает пальцем край оставленного на полу подноса с едой. — Тогда восковой мелок. Мелок можно? Олег пару секунд прикидывает, какова вероятность навредить себе или окружающим мелком для рисования, а потом до него доходит. Словно в голове щелкает. — Ты ведь не Сережа, да? Не тот, с которым я в допросной вчера сидел. — Третий дергает плечом, мол, понял, о чем речь, кивает. Олег хмурится, пытаясь разобраться, как относиться к этой встрече, подходит ближе, встает в паре метров у стены. — Давно ты... Тут? Третий оглядывается на решетчатое окно. — Со вчерашнего вечера, — и продолжает, будто для того сейчас бумага с мелками — вопрос жизни и смерти: — Ты Сереже сказал, что это не вместо тюрьмы, и я подумал... Ничего же страшного, если я попрошу что-нибудь, чем можно себя занять? — дожидается неуверенного кивка Олега, говорит бодрее: — Цветные мелки, краски, пластилин. Что угодно, на твое усмотрение. Пожалуйста. Олег снова молча кивает, переваривает услышанное. Затем проходится по камере быстрым взглядом — притащенная из казармы койка и ведро в углу, — и судорожно выдыхает. Мелки и пластилин, блядь. Да тут даже стола нет или табуретки. Сережа безвылазно сидит в этой дыре — очевидная мысль почему-то всплывает в голове только сейчас, и от этого Олегу во сто раз паршивее. — Тебе что-нибудь еще нужно? Он должен был спросить об этом в первый же день. Боже. Как?.. Олегу хочется долбануться лбом о стену. Он так зациклился на Втором и собственной безопасности, что не удосужился подумать, каково Сереже — первой личности или третьей, не важно, — здесь находиться. Ничем не отличается от тюрьмы. Третий отрицательно мотает головой. Олег удивленно моргает, косится на высокое узкое окно с треснувшим по углам стеклом — дует, должно быть, зверски. Надо найти теплую одежду и второе одеяло, что ли, притащить. — Олег, все нормально, — спокойно заверяет Третий, проследив за его взглядом. — Здесь лучше, чем в любом из мест, где я когда-либо был. Поверь. Так себе аргумент, если вспомнить, что Третий видел лишь «Кресты», венецианский палаццо, ставший кровавым адом для них всех, итальянскую тюрьму и пещеру сектантов в Восточной Сибири. Олег сухо сглатывает. — Я не хотел запирать тебя... Вас в таких условиях. Я просто не придумал ничего другого, чтобы держать ситуацию под контролем, если появится та тварь, что вы зовете Птицей. Безумно, до тремора в руках важно, чтобы Сережа — и этот, и тот, который его, — услышал и понял. — Все правильно, — Третий кивает. — Птица не вернется, мертв. Но это не значит, что не появится кто-то еще. Хуже, лучше — не угадаешь. Пусть будет камера, здесь безопасно, — Третий зябко ведет плечом, подтягивает колени к груди и смотрит на Олега опустошенным, нечеловечески усталым взглядом. — В глубине души Сережа тоже это понимает. Олега прошибает ужасом. — Я не буду держать вас здесь вечно, — он в растерянности отшагивает назад, сжимает пальцы в кулаки. — Это временная мера, пока мы не решим, что дальше. Третий не отвечает, поджимает губы и отворачивает голову. У Олега тоскливо ноет в груди. Он пережил лаганувший ошейник, пять пуль, избежал тюрьмы, вытащил Сережу из мистической хуеты. И все для того, чтобы остаток дней провести вот так, держа родного человека взаперти и постоянно ожидая, что Сереже станет хуже и тот воткнет в Олега вилку или карандаш? Уж лучше пристрелить Сережу, а следом и себя. Сойдет как самый последний вариант. Но до этого Олег перепробует всевозможные другие. Голова снова начинает болеть. Он ждет еще несколько секунд, Третий молчит, и Олег разворачивается. Он хотел поговорить с Сережей, но и это после стольких дней стагнации ощущается нехилым шагом вперед. Правда, тревожит, что Сережа убеждал, мол, в голове один, другая личность спит. Либо Олегу соврали, либо что-то триггернуло Третьего. — Олег, — тихо зовет тот, когда он подходит к двери, — если сможешь, прости меня за то, что произошло в Венеции. Я присутствовал во время партии, все видел. Наверное, будь я сильнее, смог бы остановить Птицу, вырвать контроль. Не знаю, получилось бы... Я даже не пробовал, я уже больше не... — Третий обхватывает себя за локти и закрывает глаза. — Я просто хотел, чтобы все скорей прекратилось. Мне правда жаль, что так вышло. Олег застывает, до боли сжимая край металлической двери. Пульс разгоняется с бешеной скоростью. Ему бы прикусить язык — потому что правильнее и нужнее услышать подтверждение от Сережи, а не так, — но вопрос вырывается сам собой: — Стрелял Второй, не Сережа? — Сережи не было в Венеции. Ни минуты. — Видимо, что-то отражается на его лице, потому как Третий морщится и отводит взгляд. — Не понимаю, почему тебе от этого легче. Я бы предпочел, чтобы он хоть попытался вмешаться. Олег медленно кивает. Третьему не понять, но так ему действительно легче. — Все в порядке. Мне не за что тебя прощать. — Виноваты Сережа, Второй, он сам, но точно не Третий. Олег выходит из камеры и добавляет прежде, чем закрыть дверь: — Но спасибо. Третий зависает в дверном проеме, недоверчиво осматривается и хмурится, всем своим видом показывая, что считает это плохой затеей. Олег бесшумно вздыхает. Он тоже не в восторге, но, черт возьми, нельзя же и правда навсегда запереть их с Сережей в камере. Даже если Третий ошибся насчет Второго или соврал. Да, пиздецки стремно. Да, спать теперь Олег, наверное, вообще перестанет. Но если не решиться на этот прыжок веры, впереди ничего хорошего точно не будет. Теперь Олег понимает это с кристальной ясностью. Ему не удалось ничего обсудить с Сережей — последние дни Олег пересекался только с Третьим, будто Сережа намеренно его избегал, — поэтому оставалось надеяться, что Третий поделится с Сережей правилами. На самом деле, правил немного: никакой неожиданной хуйни и самодеятельности; строго следовать врачебным предписаниям и оказывать психиатрам содействие. Для себя Олег насчитал больше: не поддаваться порыву держать при себе 24/7 пистолет с транквилизаторами; позволить Сереже самостоятельно перемещаться по выделенному крылу базы; не параноить; не вспоминать о том, как было раньше, не сравнивать, не... Не. — Выбирай любую, — Олег кивает на ряды заправленных коек. — А ты? — Я буду в другой части базы. — Олег наблюдает, как Третий медленно опускается на край ближайшей койки, и садится на соседнюю. — Если что-то понадобится, говори сразу. Ладно? — Мне не по себе от... — Третий закусывает нижнюю губу, пару секунд раздумывает. — От свободы, которую ты нам даешь. Если что-то пойдет не так, ты же не сможешь... — Посмотри на меня, — Олег наклоняется вперед, облокачиваясь о колени, и ждет, пока Третий поднимет взгляд. — Вам назначат лечение, я прослежу, чтобы все шло по плану. Если что-то будет не так, ты или Сережа скажете мне об этом. Обязательно. — По выражению лица Олег понимает, что переубедить не получилось. Ну, он сам до конца не уверен в успехе затеи. Больше похоже на самоубийство, только других гениальных идей все равно нет. — Послушай, мы должны хотя бы попробовать. — Ошибка дорого всем нам обойдется, — Третий болезненно морщится. — Не хочу снова кошмары и чтобы другой подавлял, измывался. — Этого не случится. Олег не привык разбрасываться пустыми обещаниями — особенно если от него мало что зависит, — но интуитивно чувствует: сейчас можно. Даже нужно. Третьему необходимо услышать, что все будет хорошо и ситуация хоть у кого-то под контролем. Разбитую чашку ровно хер склеишь, они все это отлично понимают, но так, как сейчас, — нельзя. Такими темпами и у Олега крыша поедет. Если не надеяться, что удастся склеить — к чертям «ровно», для начала сойдет как угодно, — лучше сразу сдаться и перейти к варианту с пулей в висок. Олег прикрывает глаза и трет переносицу. — Я, может, не знаю деталей, но понимаю, что все непросто. Вы многое пережили, восстановиться после такого тяжело. Тем не менее мы сидим здесь, разговариваем, все в своем уме. Уже неплохо, как считаешь? — Олег замолкает, давая связкам отдохнуть, а заодно собираясь с мыслями. — Как по мне, это значит, шансы есть. Но я должен понимать, что хоть один из вас тоже в это верит и хочет, чтобы вам помогли. Сработает только так. Третий смотрит на него внимательно, покусывает нижнюю губу. Впервые за эти дни апатия в голубых глазах сменяется оживлением. — Я хочу, чтобы нам помогли, — уверенно произносит тот. Олег сдерживает облегченный вздох и кивает. Для начала сойдет и это. Рубинштейн находится быстро. Гораздо сложнее подыскать помещение для разговора и решиться уехать. Олег тянет несколько дней, лихорадочно продумывает варианты — «Может, оставить Сережу под присмотром проверенного человека Игрока? Отправить за Рубинштейном кого-то еще? Привезти прямо сюда? Нет, все рискованно, глупо», — в итоге сообщает Третьему, что уедет на несколько дней. Третий реагирует спокойно, сам предлагает вернуться в камеру. Олегу от этой идеи откровенно плохо, но выбор и правда небольшой. — Если кто-то из нас захочет навредить себе, мы это сделаем вне зависимости от того, находишься ты на территории базы или на другом конце России, — резонно замечает Третий. — А так ты будешь спокоен, что никто не сбежит и не получит доступ к сети. — С чего ты решил, что мы все еще в России? — напрягается Олег. — Этикетки на продуктах, — Третий пожимает плечами. — Да и вряд ли ты рискнул бы вывозить напичканного транками человека за границу. Лишние трудности. Олег раскладывает в углу камеры запасы сухого пайка и мысленно повторяет: это ненадолго. В конце концов, Третий прав, за последние два года тому пришлось побывать и в более плохих условиях. XXXVI — Все документы хранились в моем кабинете в больнице и наверняка сгорели, — ровно произносит Рубинштейн. Вранье. Олег побывал там накануне пожара, выпотрошил ящики и не нашел ничего дельного, кроме чужих медицинских карт, которые наверняка не отражают реальности. Раз Рубинштейн проводил эксперименты над пациентами, где-то должны существовать заметки или журналы. Олег надеялся, что демонстративно выложенной на стол беретты будет достаточно, но докторишка молчал. Олег хотел провернуть все чисто, не тратя драгоценного времени. Что ж. Можно и по-другому. Он спускает Рубинштейна в подвал и подвязывает за руки к балке под потолком, чтобы ноги едва касались пола. Было время, когда от пыток его чуть не выворачивало, а по ночам преследовали кошмары. В спецназе этому не обучали, потому все было с излишней жестокостью, кроваво, зачастую непродуктивно — люди умирали от боли. В Гватемале Вадик на второй год знакомства научил его, как тот выразился, «искусству пыток»: как, где, с какой силой или глубиной. С минимальной грязью и максимальной пользой для дела. С Рубинштейном приходится повозиться. Тот упрямо гнет свое, врет про сгоревшие записи и вместо нужных ответов старательно выводит на эмоции — наугад, но с поразительной точностью, почти в цель. А может, не так уж и наугад. Даже умудряется в перерывах между ударами поставить ему диагноз и с ублюдским снисхождением предупредить, что помочь Олег никому — а уж тем более Сергею — не в состоянии. Олег с силой бьет Рубинштейна под дых и понимает, что срывается на злость. Получает мрачное удовлетворение от короткого стона и хочет сделать как можно больнее, чтобы мразь прочувствовала сполна. Паршиво. Олег гасит этот порыв и выходит на улицу остыть, проветрить голову. Он выкуривает две сигареты, затем выуживает из кармана наушники и разматывает провод. Вадик говорил, с провокаторами два варианта: либо самому пиздеть без умолку и контролировать разговор, либо заткнуть одно ухо наушником и сосредоточиться на классной песне, пока у болтуна не иссякнут силы на манипуляции. Первым Олег, в отличие от Вадика, не пользовался никогда. С музыкой становится проще, треп докторишки отходит на задний план. Олег методично выматывает Рубинштейна и, когда тот доходит до нужной кондиции, называет имена близких друзей и родственников, адреса которых ему нарыл Игрок, в красках расписывает, что именно он сделает с каждым на глазах у Рубинштейна. Докторишка наконец сдается: документы и Сережина медицинская карта действительно не сохранились, зато существуют видеодневники. Олег располагается с блокнотом и ручкой перед ноутбуком и запускает первую запись: «Я — Вениамин Самуилович Рубинштейн, врач психиатрической лечебницы имени Снежневского и судебный психиатр. Журнал наблюдений. Пятнадцатое октября две тысячи тринадцатого года. Девятого октября меня попросили обследовать Сергея Разумовского, обвиняемого в серии убийств. Во время нашего первого разговора Сергей не проявлял агрессии, неохотно шел на контакт, выдавал ожидаемые ответы на тест. Однако в ту же ночь он впал в состояние психоза и жестоко убил двух напавших на него человек. Мне дали доступ к видеонаблюдению за его камерой. Сергей пребывает в нестабильном состоянии уже шестой день...». Олег выписывает в блокнот даты. «Двадцатое октября две тысячи тринадцатого года. Продолжаю наблюдение через камеры, Сергей подвержен резким сменам настроения. Пытаюсь выявить закономерности. На личный контакт Сергей не идет...». «Двадцать восьмое октября две тысячи тринадцатого года. Сергей по-прежнему отказывается говорить без адвоката...». «Тридцатое октября две тысячи тринадцатого года. Сергей попытался мне что-то сказать, но сорвался на истерику. Пришлось прервать прием и вколоть рисперидон...». «Восемнадцатое декабря две тысячи тринадцатого года. Продолжаю наблюдение. У Сергея замечены провалы в памяти. Вчера выяснилось, что он не помнит, о чем мы говорили на предыдущем сеансе...». «Двадцать первое февраля две тысячи четырнадцатого года. Я консультировался с коллегами из Снежневского. Большинство, как и я, склоняются к тому, что Сергей страдает диссоциативным расстройством идентичности. Возможно, это повлияет на решение суда при вынесении приговора. Необходимо понять, существовала ли вторая личность в две тысячи одиннадцатом и двенадцатом годах, когда Сергей разрабатывал упомянутый в личном деле «Сад Грешников». Пока ни одна из личностей на контакт не идет...». Олег крепче сжимает ручку и медлит пару секунд, прежде чем включить следующее видео. «Второе марта две тысячи четырнадцатого года. Одна из личностей — предположительно, вторая — начала проявлять агрессию в ответ на мои попытки разобраться, как давно Сергей страдает раздвоением личности...». «Пятое марта две тысячи четырнадцатого года. На Сергея снова было совершено нападение, на этот раз в душевой. Пятеро заключенных. Сергея изнасиловали. С помощью наводящих вопросов я выяснил, что Сергей об инциденте не помнит. Выдвигаю гипотезу, что воспоминания взяла на себя вторая личность. Вероятно, она служит защитным механизмом психики. Профессор Янковский не разделяет моего мнения и считает случившееся проявлением психогенной амнезии...». Олег запоздало понимает, что не пометил дату. Запускает запись еще раз и вырубает после первых секунд. Дает себе чуть больше времени и переходит к следующему: «Седьмое марта две тысячи четырнадцатого года. Вчера Сергей во время завтрака напал на одного из пятерых насильников, откусил тому нижнюю губу и выдавил глаза. Охрана обезвредила Сергея до того, как он добрался до второго насильника...». Олег подрывается со стула, в два шага оказывается у каминной полки, возвращается, снова садится. Блядь. Происходящее кажется пиздецки неправильным на всех уровнях. Он растирает пылающее лицо ладонями и упирается локтями в столешницу. Пятеро. Этих тварей было даже не четверо, а пятеро. Остальных четверых Второй прикончил на глазах у Олега в СИЗО. Изнутри бьет крупная дрожь. Олег закуривает прямо за столом и врубает следующее видео: «Тринадцатое марта две тысячи четырнадцатого года. Состояние Сергея нестабильное, участились панические атаки и истерики. Сегодня утром он впервые признал существование второй личности и сказал, что последние месяцы она вырывает у него контроль над телом. Доступа к воспоминаниям второй личности Сергей не имеет. На мои вопросы он отвечает неохотно, большинство игнорирует...». «Двадцать первое марта две тысячи четырнадцатого года. Психологическое состояние Сергея ухудшается: панические атаки, бессонница, расстройство приема пищи. Планирую обсудить с коллегами изменение схемы лечения, чтобы облегчить симптомы...». «Двадцать восьмое марта две тысячи четырнадцатого года. Мы наконец достигли прогресса. Сергей согласился принять мою помощь. Я убежден, что случай не запущен и обе личности можно реинтегрировать в одну или хотя бы привести к мирному сосуществованию. С завтрашнего дня мы приступим к лечению...». «Семнадцатое апреля две тысячи четырнадцатого года. Когнитивная терапия пока не дает результатов. Мне удалось выяснить, что вторая личность возникла еще в детстве, но когда именно и в результате чего — Сергей не знает. Опираясь на его слова, я сделал вывод, что до попадания в следственный изолятор вторая личность имела на него пассивное влияние, а уже здесь болезнь приобрела одержимую форму. Для достижения положительной динамики необходимо получить доступ к воспоминаниям второй личности. Я предложил попробовать клинический гипноз...». Олег несколько раз ставит на паузу, выписывает термины, обводит в круг «пассивное влияние», рисует знак вопроса. «Двадцать второе апреля две тысячи четырнадцатого года. В ходе сеансов гипноза я узнал достаточно, чтобы понять, с чем имею дело. Я подозревал, что болезнь Сергея выходит за рамки классического ДРИ, и теперь у меня есть этому подтверждение. Помимо галлюцинаций, Сергея преследуют необычные сны. Я много читал про людей, отмеченных темной сущностью языческого бога-ворона, но никогда не сталкивался с такими вживую. Необходимо все перепроверить. Если моя гипотеза верна, вторая личность Сергея — порождение зла, стремящееся к разрушению и хаосу...». Услышать из уст врача упоминание ебанутой сибирской секты, похитившей Сережу из итальянской тюрьмы, Олег не ожидал. Он мрачно вглядывается в экран — застывший на стоп-кадре Рубинштейн выглядит уже не так беспристрастно и устало, как на предыдущих записях. «Тридцатое апреля две тысячи четырнадцатого года. Вторая личность наконец открыто проявилась в моем присутствии. Она не дает разговаривать с Сергеем, ведет себя агрессивно, угрожает. Теперь я абсолютно уверен: случай Сергея уникален, и это не ДРИ. Вторая личность — чудовище. Из его глаз смотрит сама бездна. Я должен узнать об этом чудовище как можно больше и продолжать провоцировать его на коммуникацию...». Олег отматывает назад, переслушивает и чертыхается. Рубинштейн в самом деле на полном серьезе говорит о чудовище. «Пятнадцатое мая две тысячи четырнадцатого года. Коллеги из Снежневского ожидаемо считают заболевание Сергея классическим ДРИ. В целях безопасности эксперимента я вынужден действовать тайно. Я подобрал несколько препаратов, сочетание которых должно погрузить Сергея в транс и позволить ему сразиться с собственным демоном. К сожалению, первая попытка не дала положительных результатов: Сергей впал в истерику. Возможно, дозу лоразепама нужно повысить...». «Двадцать восьмое мая две тысячи четырнадцатого года. Сергей отказался принимать мою помощь, пришлось вводить препараты насильственно. К сожалению, снова без положительных результатов...». «Тридцатое мая две тысячи четырнадцатого года. Адвокат Сергея подал заявление о смене психиатра. Меня отстранили от ведения этого пациента, но Антон Леонидович все устроил, и теперь наши с Сергеем встречи неофициального характера. После суда Сергея должны определить в Снежневского. Я обо всем договорился. В условиях больницы мне будет гораздо удобнее изучать то, чем болен Сергей...». «Семнадцатое июня две тысячи четырнадцатого года. Я не разговаривал с Сергеем уже шестнадцать дней — все это время со мной контактировала вторая личность. Его поведение стало еще агрессивнее, жестокость и жажда крови прогрессируют. Во время наших встреч он всегда связан. Мои попытки излечить недуг Сергея его, разумеется, злят. Он постоянно угрожает и бредит расправой над всеми, кто, по его мнению, виновен в сложившихся обстоятельствах...». «Двадцатое июля две тысячи четырнадцатого года. Лечение не приносит ожидаемых результатов. С Сергеем по-прежнему не выходит наладить связь. Не могу понять, по его личной инициативе или по принуждению второй личности. Состояние второй личности стабильно ухудшается. Последние недели, когда пациент находится в своей камере, наблюдается аутоагрессия. Вполне вероятно, он также страдает импульсивным расстройством личности...». «Девятнадцатое августа две тысячи четырнадцатого года. Последние три сеанса вторая личность агрессию не проявляет, идет на диалог. Соглашается сотрудничать в будущем, если до суда я приостановлю медикаментозную терапию...». «Девятнадцатое сентября две тысячи четырнадцатого года. Сеансы проходят спокойно, вторая личность держит слово и действительно отвечает на мои вопросы. Он свободно сидит напротив меня и даже не пытается напасть. Определенно намечается положительный сдвиг в изучении болезни. Я надеюсь в скором времени возобновить контакт с Сергеем и продолжить лечение...». Он на всякий случай роется в папках, хотя знает: это была последняя запись из дневника наблюдений, потому что двадцать пятого сентября Олег вытащил Сережу из СИЗО. Блядь. В затылке нарастает тупая боль. До сих пор с трудом верится, что все это происходит с ними взаправду. Что-то внутри сопротивляется, упорно пытается абстрагироваться от новой информации — весь этот пиздец творился с кем-то посторонним, не с Сережей. Иначе не сходится, иначе свихнуться можно... Вот только Олег понимает, что все как раз сходится, и от этого хочется сбросить ноутбук со стола и снести дом к чертям. Олег комкает пустую пачку сигарет, взъерошивает волосы и идет в прихожую за новой. Потребуется дохера времени, чтобы переварить услышанное, но теперь хотя бы примерно понятно, что происходило в СИЗО. Он покажет записи психиатрам, это наверняка поможет выстроить грамотное лечение. Нужно просто не позволять себе зацикливаться на гребаном видеодневнике. И приглушить раздирающее грудь чувство вины за то, что без позволения влез в Сережино прошлое. В конце концов, выбора у Олега особо не было. Олег возвращается за стол, прикуривает и заходит в последнюю папку с названием: «Сеансы гипноза». Пять записей разной длины — от четверти часа до пятидесяти минут. Он расправляется с сигаретой, медлит еще пару мгновений и запускает первый сеанс. Олег с размаху бьет ублюдка по морде и хватает за горло. — Убить тебя за такое мало, — с ненавистью рычит он, сильнее сжимая пальцы. Ублюдок хрипит и дергается, пытается пнуть связанными ногами. — А С-сергея?.. За то, что он сц... сделал... — сдавленно произносит тот. Олег убирает руку, и ублюдок заходится в кашле. — Я изучал болезнь, чтобы помочь. Самому Сергею и всем, кто может пострадать от живущего в нем чудовища. — Ты свихнулся. Ублюдок смотрит гордо, с вызовом, и Олег презрительно морщится. А затем ублюдок улыбается: — Когда я отыщу лекарство от болезни, мир с вами не согласится. Ярость накрывает с головой, мелькает перед глазами белой вспышкой, на мгновение вытесняя леденящие кровь кадры сеансов гипноза, и Олег с остервенением наносит удар за ударом — сильнее, сильнее, сильнее, чтобы мерзкая рожа превратилась в кровавое месиво! — пока подбородок ублюдка безвольно не падает на грудь. Олега отпускает быстро. Он отходит к стене, дышит часто, поверхностно и отстраненно наблюдает за отрубившимся ублюдком. После всего, что тот сделал Сереже, смерть действительно кажется легкой расплатой. Запрятать бы этого психопата в дурку, чтоб над тем всю оставшуюся жизнь эксперименты ставили такие же доктора-фанатики. Вот только если этот каким-то чудом выберется, рано или поздно наверняка попытается добраться до Сережи. Не отвяжется, сука. Сука-сука-сука. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, в груди жжет ненавистью и злобой. Олег прикрывает глаза, считает до десяти. Рисковать нельзя. Продолжать растрачивать время тоже. На самом деле, выбирать не из чего: правильное решение лишь одно. Он достает из кобуры беретту и, не давая себе шанса передумать, стреляет точно в голову. XXXVII По возвращении в камеру он наконец застает не Третьего. Олег не знает, как быстро сработает «переключение», поэтому первым делом идет не к ведрам в углу, а к койке, в изголовье которой сидит Сережа. — Нужно поговорить. — Тот смотрит напряженным нечитаемым взглядом, но не протестует. — Ты в курсе, что происходит, пока у руля третья личность? Доступ к воспоминаниям есть? — Вторая личность, — машинально поправляет Сережа. — Птицы больше нет, я же говорил. Остался только этот. — Олег хмурится, ждет ответ, и Сережа раздраженно дергает верхней губой. — Доступ есть. — Тогда план действий ты знаешь, — Олег колеблется, но все же садится в изножье. — Согласен на лечение? Сережа стреляет взглядом, Олег замечает забегавшие по скулам желваки и внутреннее напрягается. К счастью, тот обходится без лишней драмы, просто кивает и снова отворачивает голову к стене. Будто Олега здесь нет, будто им не о чем говорить. Обидно до жути: за то, что пиздецки важные вещи он узнал не из первых уст, а через сраный видеодневник, и за то, что другая личность, с которой они по сути друг другу чужие, идет на контакт охотнее Сережи. К обиде примешивается стыд — Олег увидел слишком многое. Без разрешения узнал то, о чем рассказывать ему определенно никто не собирается. Он смотрит на Сережу и понимает: тот хочет, чтобы Олег ушел. Не задавал вопросов, не пытался воспроизвести картину произошедшего, а оставил в покое. Сережа прошел через настоящий ад — имеет право быть уставшим от этой жизни, как никто другой, — и Олег безумно, до лихорадочно молотящего о ребра сердца хочет помочь. Вот только Сереже это, очевидно, нахер не сдалось. Олега прошибает запоздалым осознанием: Птица так или иначе присутствовал в жизни Сережи всегда, но говорил Сережа о том последний раз в школе. В ту долбаную майскую ночь в одиннадцатом классе. А все последующие годы, получается, умалчивал, скрывал, не считал нужным рассказывать. Сережа не хотел его помощи тогда, не хочет и сейчас. И Третьего наверняка «выбрасывает» наружу, чтобы самому с Олегом меньше контактировать. Сережа вдруг дергает головой и потирает ладонью шею. Рефлексы срабатывают на опережение: Олег разворачивает корпус и почти вытаскивает беретту — останавливает себя в последний момент. Сережа улавливает движение, поднимает глаза с кобуры на Олега и смотрит с дикой смесью эмоций: затравленно, зло, с отчаянием и досадой. У Олега от этого взгляда внутри леденеет. Черт. Черт-черт-черт. Собирался же сперва пистолет в сейфе закрыть — поторопился, не подумал. Дурак. — Наговорился? — взвинченно спрашивает Сережа. — Тогда какого черта здесь сидишь? Оставь меня одного! Олег морщится — не от истеричных ноток, задрожавших в Сережином голосе, а от собственной тупости, — и встает с кровати, выходит из камеры. Идет к себе, запирает беретту, ноутбук с флешкой и оседает на пол прямо у шкафа. Злость и адреналин схлынули на выезде из Питера. Олег чувствует лишь страх, паршиво тянущую в груди тоску и такую невероятную усталость, что кажется — еще немного, и ресурса не хватит на базовые вещи. Ему тоже нужны колеса. Наверное, посерьезнее предыдущих; по-хорошему и самому проконсультироваться с психиатром лишним не будет. Олег прикрывает глаза и решает: разберется с Сережиным курсом лечения и займется собой. Он сидит так еще несколько минут, затем поднимается с пола и разбирает оставшиеся вещи.