А может,... ну его?...

      Старый Трост завораживал своими историческими пейзажами: небольшие домики, несколько типовых готических храмов, один замок-управа.        Старая брусчатка устало скрипела под колёсами машин, ногами пешеходов. Окна домов искрились и игрались солнечными зайчиками, перебрасывая их через серые лица пешеходов. Глаза пытались ухватить все детали. Ветер иногда игрался с пепельной гривой, трепал её, создавая непонятные фигуры и изваяния.       В толпе мелькнули два знакомых силуэта: словно фарфоровая статуэтка, маленького роста блондинка шла под руку с угловатой девушкой, чьё лицо было усыпано веснушками, а волосы были собраны в не аккуратный хвостик. Увидев эту парочку, Жан понял, что сейчас его с этого места прогонят, ведь это его сокурсницы: Криста и Имир. Добрая Криста, что готова помочь всем и Имир, что готова убить каждого за косой взгляд на Кристу. Кирштайн посмотрел на пейзаж, что успел отпечататься на бумаге. Пастель прекрасно передавала всю шероховатость города разные виды облицовки: глянцевые валуны брусчатки, обработанное и необработанное дерево, шершавые фундаменты; всё это прекрасно запечатляла пастель на бумаге. Небо было у Жана прорисовано ещё утреннее, полное яркого света. Пара приближалась, и Кирштайн начал аккуратно убирать пастель в кейс. — Жан, — голос Имир прозвучал немного безразлично, — не ссы, я сегодня не рисую, — парень поднял на неё глаза. Действительно, девушка была без чехла для планшета и своей привычной сумки. — А, ну ок, — парень всё равно продолжил собирать вещи, — мне всё равно надо идти уже на другое место, — он ведь закончил свой пейзаж. — Понятно, всё так же не приступил к натуре? — Жан уныло пролистал перед её носом альбом. — Как видишь — нет. — Ну перестань ты за девушками в отношениях бегать, то Микасу тебе в натурщицы, то Кристу! — блондинка покраснела и вышла чуть вперёд. — Ну Жан, — голос Кристы был нежен, — найдёшь ты ещё свою любовь! — Жан недоверчиво вскинул бровью. — Вообще-то, я не влюбляюсь в натурщиц… Просто хотел запечатлеть нетипичную красоту… Не каждый день видишь девушку-архитектора, что на практике сама себе таскает мешки с гипсом. — Это да, — обе девушки как-то завороженно выдохнули, будто вспомнили что-то восхитительное. — А Криста? — саркастично спросила Имир, — она то гипс не таскает. — Просто, — спокойно сказал Жан, — просто хотел, а теперь не хочу. Кирштайн окончательно сложил пастель в кейс, устало встав со складной табуретки, он положил планшет в чехол и закинул себе на плечо.       Как-то ломано попрощавшись, трое разошлись: Имир с Кристой на ярмарку, а Жан дальше искать виды, надеясь, что в этот раз никого не встретит. Круглая площадь была сосредоточена вокруг бронзового фонтана, ларьки пестрили в глазах, как и продавцы с покупателями. Парень трезво оценил свои возможности: с планшетом и кейсом через площадь нормально не пройдёшь — обматерят за габаритность.        Сто девяносто сантиметров усталости и ободранных заусенцев прекрасно понимали, что теперь его маршрут будет проложен через переулки.

Но куда?

Этого даже сам Жан не знал, ведь в своих раздумьях он часто терялся в городе, так как всегда останавливался писать пейзажи.       В его альбомах чаще всего проживали пейзажи города, иногда зарисовки животных, цветов, какие-то народные орнаменты по заданиям в институте, но люди… он не мог запечатлеть детали…ведь всегда взгляд через толпу на здания не может захватить того, через что рисовались пейзажи. Это была вечная дилема Кирштайна. Ведь были люди, что как здания — моментально отпечатывались в глазах: кто-то как ажурный особняк, кто-то как угловатый Кубизм, кто-то как Шехтелевский Модерн. Этот поиск натуры был для Жана проблемой, так как задание по натуре он так и не сдал, за что снова начал ковырять заусенцы. Переулок за переулком проскользнули мимо сознания, подсознательно Жан узнавал куда он идет…        Перед взором из переулка показался фасад двухэтажного старого особняка: над дверью был витраж, имитирующий готическое окно с розой, облицовка была выполнена в белых тонах, лента фундамента была коричневой с чёрными, будто дырки в зубах, заплатками.

«И вот я снова здесь.»

Жан остановился на углу переулка, разложил табуретку, достал планшет и пастель и сел писать. Он начал последний пейзаж из задания перед сессией: шестьдесят пейзажей. Нанося на бумагу штрих за штрихом, он всё больше обращал внимания на свои руки: белая кожа была разрисована шрамами от расковырянных болячек, пальцы напоминали больше чешую из-за расковырянных заусенцев, обгрызенные ногти…

Вдох.Выдох.Вдох.

      Витраж на картине был более тусклым, нежели в жизни. Прохладный воздух начал окутывать уши, весь город напевал свои вечерние ритмы, лишь в окружающих больницу переулках царила тишина, обыденная для субботы. Последние растушевывания и пейзаж окончен. — Лошадиная рожа, а ты чего тут забыл? — эта интонация… Жана скрючило, будто он съел самый кислый лимон на всей планете. — И тебе не хворать, Птиц Затрахен, — собеседник с рычанием выдохнул. — Я же просил меня так не звать, — рядом на бортик бордюра сел парень больше похожий на айдола: большие зеленые глаза, будто из малахита, длинные каштановые волосы были собраны в косичку. — Эрен, ты же тоже знаешь моё имя, — рядом с Эреном сели ещё два человека, — привет, Микаса и Армин. Рядом с Йегером сидела восточной внешности девушка, больше напоминающая участницу фитнес-бикини: каждая её мышца была идеальна, а бледная кожа была словно мрамор. Последний же перечисленный Жаном парень был Армин: он был самым низким в компании, сидел немного отстраненно и смотрел на фасад больницы. Микаса на приветствие лишь сухо кивнула, обозначая свою незаинтересованность в данном разговоре. — Жан, слушай, а почему ты решил изобразить это здание? — вопрос Арлерта был странным. — «Почему?» — Жан задумался отрываясь от планшета, переводя взгляд от здания к работе и от работы к зданию, — если бы я знал…- ответ был более чем понятным и одновременно оставлял горькое послевкусие. — Ты как всегда, живущий пейзажами, -блондин хихикнул. — Да…

«Ведь там нет людей»

Мимолётные спутники покинули Жана, оставив его наедине с мыслями. Завтра утром был сеанс, так как пары были лишь вечером. Жан угрюмо посмотрел вслед Эрену и его компании, теперь одиночество стало его собеседником. Устало выдохнув, парень глянул на планшет — перед ним было его отражение: красная роза в витраже- его сердце, а остальное здание- попытка отгородиться от людей и ответственности перед ними. От картины сильно веяло холодом, будто в неё Кирштайн вложил всё что хотел бы сказать.

«Я одинок»

«Я беспомощен»

«Мне нужен собеседник»

      Парень начал упаковывать все свои принадлежности, встал с раскладной табуретки, потянулся до хруста в позвонках. По спине пробежался холодный сквознячок, который будто бы хотел пощекотать. Закинув чехол с планшетом и табуреткой и кейс с пастелью себе на плечо, Жан посмотрел еще раз на вход в больницу. «Туда нам надо» — в голове эта фраза прозвучала с некой издёвкой.       Еле переставляя затёкшие ноги парень пошел домой, разглядывая, как туман аккуратно опускался где-то на окраины города. Словно кондор, туман большими крыльями обнимал и прятал маленькие домики на окраинах. Дойдя до дома, парень спокойно зашел в подъезд, поднялся на второй этаж. Глядя на темно-бордовую дверь, обтянутую кожзамом он выдохнул с облегчением, одним движением локтя рука поднялась, пальцы согнулись, оставляя распрямленным только указательный.

звонок в дверь

      За дверью начался шум, движение по звуку стало приближаться к двери, в глазке на двери мелькнул свет, потом кто-то его закрыл, всё притихло. Ключ повернулся и дверь открылась. — Мам, я дома, — Жан зашел в прихожую, обнял мать, поставил на пол свой груз и аккуратно закрыл входную дверь. — Теперь, точно дома, — голос Г-жи Кирштайн звучал спокойно и ласково. Вечер семейство провело за чашкой кофе из джезвы и молчанием. Дома ни Жану, ни его матери разговаривать было не нужно- они понимали друг друга без слов. Разойдясь по своим комнатам, они немного позанимались своими делами и уснули.        В районе восьми утра Жан открыл глаза, сквозь нежно-зелёные шторы свет нового дня аккуратно ласкал комнату, играя тенями на шкафах, кровати и столе.        «Доброе утро, Трост! С Вами» Бодрое утро» на 65.4 fm» — тихо раздались откуда-то с кухни, — Мама опять слушает громко радио, — утром глаза были ближе к гречишному мёду. Пока сознание возвращалось из мира Морфея, глаза потихонечку приближались к оттенку ржаного солода. Блики на глазах были словно пузырики — нежные, маленькие, проскальзывая с лучами солнца то вниз, то вверх.        По радио продолжали вещать про зарядку, погоду, новости и ключевые даты. Жан сел в постели, спустив ноги в тапки. Холодный воздух ласкал голый торс молодого человека. Утренние шаловливые лучи бегали по его прессу, заигрываясь с тенями, что чётко обрисовывало рельеф его тела. Руки начали подниматься вверх, мышцы напряглись, голова запрокинулась назад, открывая рот в глубоком зевке. Сквознячок прокрался под одеяло, будоража мужское начало парня. По лицу проскользнула недовольная гримаса. Член дрогнул от утренней прохлады. Жан встал с постели, четыре шага к комоду, и на теле появились трусы. Сонные движения были медленным и плавными, что непривычно смотрелось при угловатой внешности. Надев джинсы и бесформенную рубашку, парень вышел из комнаты и направился в туалет, затем в ванную. Руки умело и одновременно небрежно собрали волосы в фонтанчик на темечке. Пальцы сдавили тюбик зубной пасты, нанося содержимое на щетинки зубной щетки. От однообразных движений кистью при чистке зубов, Жан начинал кимарить, изредка вырываясь из сонного состояния.       Закончив с умыванием, молодой человек вытер лицо полотенцем. Кофе и тосты с ветчиной придали молодому человеку немного сил. Парень вышел с кухни в коридор, надев кроссовки и кожаную куртку, он покинул дом.       Полчаса прогулки по прохладному апрельскому Тросту немного взбодрили Жана. Выдыхаемый воздух только у самых губ образовывал маленькое облачко пара, которое моментально расходилось в остальном пространстве. Руки в карманах: указательный палец всё так же расчесывал заусенцы на большом. левый уголок нижний губы закусывался почти до крови. В глазах отражались: витрины магазинов, машины, пешеходы, дома, дорога, которая с асфальтовых дорожек всё ближе к старому Тросту переходила в брусчатку.        Жан свернул на знакомую улицу, в глазах уже отпечатались маленькие домики, что окружали вчерашний пейзаж, словно рамка картину. К крыльцу подходила женщина, что видел в прошлый раз. Темно-ржавые волосы блестели на солнце как медная проволока. Она зашла в здание, Жан последовал её примеру и тоже зашёл во внутрь. Дверь уже намного легче поддалась навстречу, из-за чего Кирштайн чуть не получил ей в нос.

«Жан, пора уже бодорствовать, алло».

В предбаннике Жан похлопал себя по щекам, эхо от этих похлопываний разлетелось моментально. Ещё немного бодрости пришло к сознанию.        Войдя в холл молодой человек спокойно пошёл к окошку регистрации, сегодня там сидел коротко стриженный парень с янтарными глазами. Волосы были седо-пепельными, прям как выгоревшая до тла вишня. Жан смотрел на него, аккуратно постучал в пластиковый бортик. — Здравствуйте, извините, — глаза человека по ту сторону окна плавно поднялись от бумаг к лицу Кирштайна, — я записан на приём к доктору Смиту, — парень обратно опустил глаза в журнал, пролистал пару страниц, палец был поставлен на какую-то строчку, провел пальцем вдоль, ещё раз посмотрел на Жана. — Проходите, доктор Смит Вас ожидает, — Кирштайн посмотрел и увидел странное для него имя и подумал про себя: «Конни», может быть Константин? Не знаю.»        Ноги сами принесли к кабинету Эрвина. Жан осторожно постучал в кабинет. «Войдите!» -громогласный голос прозвучал эхом и донёсся до холла. В кабинете звучал ещё какой-то голос, парень зашёл очень робко, стараясь не мешать Эрвину. — Эрвин, ты только представь, он сидит и в полном одиночестве пытается играть, может я всё-таки могу сводить в репетиторий? — женщина что-то непонятное пыталась изобразить руками. — Доктор Ханджи, — мужчина театрально покашлял, намекая на присутствие ещё одного человека в его кабинете, — если Вы считаете нужным, то можете его сводить. — О! — этот звук был ближе к утробному, что Жана напугал немного.        Ханджи вышла из кабинета, немного подпрыгивая приставными шагами, закрыв за собой дверь. — Здравствуй, Жан! — мужчина улыбнулся своему пациенту, посмотрев на парня, он подошел к окну, и ловкими движениями распахнул жалюзи, — ты не пугайся, как врач — она восхитительна, — плечи слегка дрогнули от смеха, — с головой погружается в свою работу, заботясь о каждом как о своих детях. Жан лишь понимающе покивал, не понимая, что именно хочет до него донести Смит. Эрвин чеканным шагом подошел к своему креслу и сел, он изучающе смотрел на Жана. Тени на скулах делали лицо немного приближенным к замку Зацвей — четкие грани кубов зданий и идеальные волны башен. — Как твои дела? — обыденный толчок ногой в пол раскрутил мужчину в кресле, как в центрифуге, — приступов паники больше не было? — Нет, больше не было, — парень выдохнул, — но я стал замечать за собой странность, которую мне сложно объяснить даже самому себе, — руки соединились в замочек, несколько пальцев хрустнули костяшками. — Интересно, рассказывай, — Эрвин пододвинулся к столу и опустил подбородок на пальцы, упираясь локтями в столешницу. — Раньше я не задумывался, но я не понимаю очень многих своих чувств, — парень сглотнул, поджал губы, — из-за этого я не понимаю что чувствуют люди и не могу их понять, а тем более запечатлеть. — То есть ты из-за непонимания себя не можешь рисовать людей, — Жан кивнул, — хммммм, давай так, как ты думаешь, что я сейчас чувствую? Врач сделал максимально суровое лицо, насупил брови, верхняя губа искривилась будто в легком оскале, нижнее веко слегка прищурилось, из-за чего вид у Эрвина был максимально суровый и устрашающий. — Вы, злитесь? — парень взглядом бегал по лицу в попытках понять. — Очень простая эмоция, но ты близок, — лицо моментально приняло вновь дружелюбный вид, — я понял! — мужчина улыбнулся и встал с кресла, — ты понимаешь элементарные эмоции, но их более сложные вариации не понимаешь, — парень смотрел на мужчину с непониманием и одновременным интересом, ведь ему объясняли что с ним не так. — И-Д-Е-Я! — Эрвин по-детски улыбнулся, — пойдём-ка со мною, я тебе кое-кого покажу, — Смит вышел из кабинета и пригласил к прогулке юношу, — к нам недавно на реабилитацию лег парень, достаточно смышлёный и умный, понимающий очень многое, но, — мужчина остановился у холла и повернул налево, — его эмоции имеют будто два слоя защиты. — Это как? — Жан выглядел как персонаж мультиков — через чур утрированные эмоции. — Сначала ты видишь элементарные: радость, страх, гнев, а дальше либо светлая печаль, либо грустная радость, а потом еще более сложные смешения, он как открытая книга, но и как книга на самом непонятном языке, — Кирштайн шел нога в ногу с Эрвином и начал заинтересовываться этим «кое-кем».

«Ведь если есть люди с такими смешениями эмоциональной палитры, значит и у меня получиться стать таким же, понять других»

Эта мысль грела Жана, оба остановились у двери, там слышались шаги, шумное дыхание, будто кто-то дышит через трубочку.

«Стук — стук — стук»

«Марко, это я — доктор Смит Эрвин»

«Я могу тебя кое с кем познакомить?»

      По звуку шаги стали приближаться, ручка опустилась вниз и в дверном проёме показался один шоколадный глаз, который с интересом пробежался по Эрвину, далее более заинтригованно по Жану. — Здравствуйте, доктор Смит, — голос словно горячий шоколад с маршмеллоу, грел слух и душу, — конечно, проходите, — дверь полностью распахнулась. В глазах Жана отпечатался образ парня: ростом он был примерно сто девяносто пять — сто девяносто восемь сантиметров; темные волосы были близки по цвету к коре дуба; лицо пропорциональное: прямой нос, пухлые и немного розоватые губы, высокие скулы и небольшие щечки; слегка смуглая кожа была обильно усыпана веснушками от щек до шеи и куда-то дальше под одежду; большие глаза цвета горького шоколада изучающе смотрели на Кирштайна, будто пожирая его. — Марко, познакомься, это, — Эрвин показал жестом руки на Жана, — мой подопечный Жан. Жан, а это подопечный доктора Зоэ — Марко.

«Марко… что-то итальянское…»

— Приятно познакомиться, — на лице моментально появилась улыбка, правая рука была протянута для рукопожатия. — Взаимно, — Жан не стал пытаться строить из себя примерного сыночка и просто на протянутую руку дал пять, стараясь сделать атмосферу не такой официальной.       Улыбка с лица Ботта моментально исчезла, — «она была фальшивой», — лицо Жана выдавало его с ног до головы, что он не рад фальшивой улыбке, но дальше, пока Эрвин что-то спрашивал у Марко, селфхармер начал наблюдать за выражением лица парня. То улыбка, то как-то странно изогнутся брови, будто в усталой радости, потом что-то промелькнёт и понятно, что парень в печали, но голос и лицо бодрое.

«Блять, как это понимать, твою ж…»

      Эмоции были словно здание Испанского Модерна — извивающиеся, мягкие, непонятной формы, что-то было в этом притягательное. Незаметно для себя, в памяти отпечатался образ: Солнце зарылось в волосах Марко, создавая бликами будто яркую обводку его головы, похожую чем-то на нибм, свет попадал на ту сторону лица, что была ближе к окну и один глаз был наполовину цвета кофейной пенки. Усыпанная веснушками кожа выглядела как велюр, что блестел на солнце. Горсти веснушек напоминали семьи, которыми растут грибы, которые были рассыпаны по лицу и плавно и завораживающе забегали под вырез на футболке.

Перед глазами был не человек, а произведение искусства

Быстро договорив, Смит подхватил Жана под локоть и вывел из палаты, что тот даже не сумел сориентироваться и попрощаться с новым знакомым. Дойдя в полной тишине до кабинета Эрвина Кирштайн просто пытался понять, как ему его зарисовать на бумаге. Дверь кабинета знакомо скрипнула и двое оказались в кабинете. — Жан, ну что, понял что-то? — Парень на автомате пожевывал губу, — Жан? Глаза бешено бегали по столу в поиске листка и карандаша. — Я понял, — широкие брови врача насупились, — я могу его перенести на бумагу…

Впервые, эта фраза была произнесена Жаном так уверено.

Впервые, живущий пейзажами решил сам нарисовать человека…