А может,... ну его?...

      Апрельские дожди забили по крышам, раскидывая вокруг свою любовь. Природа ждала этого после таяния снега. Безжизненно тусклая трава, наконец-то, начала напитываться влагой. Газон во дворе напоминал яркий зелёный ковер. Карие глаза наблюдали за погодой из окна. У двери на стуле лежали собранные чехол и шоппер с нотами. Чтобы сесть на подоконник, Марко поджал под себя ноги. Коленки упирались в подбородок, поддерживая почти падающую голову, руки обвили ноги в одиноких объятиях.

«Здравствуй, первый день мая»

      По подоконнику пробежала небольшая вибрация — это где-то под землёй лениво прополз одинокий вагон метро. Из оконной рамы немного поддувало в поясницу, Марко слез с подоконника, подошел к шкафу, распахнул дверцы, достал большой карамельный свитер, обычные джинсы mom и зелёное поло. Быстро одевшись, парнишка поправил воротничок поло. Теперь он напоминал какого-то модного парня, что одевается в уютный оверсайз. Тонкие смуглые пальцы небрежно поправили волосы. В зеркале на него смотрел симпатичный парень.

«Взаимно»

      Пухлые губы изогнулись в мимолётной улыбке.

«Он странный и замкнутый»

Эти мысли почему-то закрались в его сознание, как котята под капот, — намертво.

«Мне тоже взаимно»

Смотря в зеркало, Марко вдруг за образом симпатичного парня увидел себя, жаждущего чего-то большего. Смотря себе в душу, он испугался своих желаний… Ручка двери предательски скрипнула, глаза метнулись в сторону входа. В дверном проёме появилось довольное лицо Ханджи, на очках была испарина от резкой смены температуры, по волосам сбегали капельки. — Там такой ливень! — она вытерла лоб, — так еще и ветрина такой, ужас! — набрав полную грудь воздуха, надув щеки она выдохнула, изображая ветер. — Ого, — сердце Ботта бешено стучало в висках, — надо будет взять зонтик. — О! — врач подняла правую руку с вытянутым указательным пальцем вверх, — точно. Из палаты они вышли спокойно, обсуждая общепринятые темы: погоду, время суток, завтрак и так далее. Зоэ шла активно жестикулируя, рассказывая, что их сегодня ждёт; Марко же шел почти безэмоционально, лишь иногда улыбался краешками губ и отпускал комментарии, в левой руке он нес небольшой черный кейс — чехол для кларнета.       Дождливый и тёплый май обнимал влажным воздухом легкие, наполняя их свежестью. По ступенькам из подвала поднимались трое: очень высокий парень, ростом чуть больше чем два метра, с зелёными глазами и темно-каштановыми волосами с сумкой; парень ростом где-то сто восемьдесят пять сантиметров, крепкого телосложения, со светлыми волосами, в шляпе и с огромным чехлом от контрабаса за спиной; и девушка ростом сто пятьдесят сантиметров, примерно, с чехлом от тарелок и барабанных палочек на плече. — Эй, Энни, ты бы так синкопированно не играла, Бертольду еще соло выигрывать, — блондин посмотрел на девушку с унынием, — это джаз, а не военный оркестр, — девушка недовольно выдохнула, показывая всем своим видом, что она не считает его правым в данной ситуации. — Райнер, — мужской голос был близок к самому уставшему на свете, — мы с тобой на эту тему говорили уже. Энни старается. — Бертольд, зачем мы тогда решили написать аранжировку, отдав соло клавишам?! — Фубер посмотрел на Брауна так, будто они затронули не тему для разговора, а болезненный нарыв. — Если это соло для кларнета, то где кларнетист? — блондинка это сказала сквозь зубы, максимально показывая своё холодное отношение к происходящему. — Энни… — Энни. Парни посмотрели на неё, понимая, что ей тоже нелегко. Еще с колледжа они играли квартетом джаз пятидесятых, где соло было у кларнетиста, которого обожало солнце. — Его с нами нет… и больше не будет, — она поджала губы, усталая слеза медленно скатилась по щеке, оставляя за собой влажный след. — Энни, успокойся, — Бертольд подошел к ней и обнял её, — нам всем тяжело, Марко был прекрасным музыкантом… но мы не знаем что с ним случилось после переезда… — в объятиях девушка начала плакать навзрыд. — Энни, ну успокойся… как два месяца прошло… скоро станет легче… — Райнер поджал губы, понимая что врёт не только ей, но и себе…       Райнер, Энни и Бертольд учились в одном музыкальном колледже вместе, вместе сдавали оркестровый класс, аранжировку и ансамбль, но после окончания колледжа, Марко пропал, а два месяца назад им позвонила его мать и сказала, что он покончил с собой, похороны уже прошли.

Теперь квартет окончательно стал трио.

Они очень надеялись, что когда-нибудь Ботт выйдет на связь, но теперь… Майские дожди барабанили по крышам, по асфальту и по полям шляпы Райнера. Бертольд достал зонтик и трое вышли из двора. Тихая улочка была красиво обрамлена двумя пешеходными дорожками. Дальше трио шло в тишине, иногда тоскливо провожая редко проезжающие машины безжизненным взглядом. Бертольд выдохнул, небольшое облачко пара появилось возле его губ и моментально покинуло мир.

«Я возьму почтовый лист,

Напишу письмо с ответом: »

— Бертольд, только не начинай, — Райнер поднял взор от дороги вперёд.

«Кларнетист мой, кларнетист,

Приходи ко мне с кларнетом.

Чернобров ты и румян,

С поволокой томной око, »

Леонхард тоже оторвала взор от дороги, смотря как дождь лился четкими струйками с зонта.

«И когда не очень пьян,

Разговорчив, как сорока,

Никого я не впущу,

Мой веселый, милый кролик,

Занавесочку спущу,

Передвину к печке столик,

Упоительный момент!

Не обмолвлюсь словом грубым…»

— Бертольд, красиво… как в твоей голове помимо теории по гармонии помещаются еще и стихи в таком огромном количестве? — Энни сказала это как-то тепло, что для неё нетипично. Трио залилось смехом, что глухо разлетался по переулку, быстро затухая от дождя, — Марко бы понравилось. Неловкая пауза повисла на губах.       На другом конце переулка, им навстречу показались два силуэта под большим зонтом на длинной ручке: один женский, широко размахивающий руками, а второй — мужской с небольшим кейсом. Женщина что-то говорила, старалась отмахиваться от зонтика и рассказывала что-то непонятное, парень же шел молча рядом. Этот кейс сразу бросился на глаза пианиста, словно красная тряпка для быка, навевая горькие мысли и будоража все чувства.

«Хах!»

      Смешок разлетелся эхом, Фубер замер в окоченении, кулаки сжались в карманах до хруста, пальцы моментально почувствовали мертвенный холод. Бертольд посмотрел на идущие навстречу по другой стороне улицы фигуры: «Быть не может, это, — глаза ловили детали, походку, непроизвольные движения рукой с кейсом, одежда, — ну же!» — зонтик загораживал лица идущих, из-за чего Бертольд слышал не только шум дождя, но и своё сердце. Наконец-то показался подбородок с ямочкой, полные губы и … веснушки.

— Марко?

Энни повернулась к Бертольду, думая, что он где-то опять в своих мыслях, в свете проезжающей мимо машины, его лицо было серым, а глаза наполнены ужасом, проследив за его взглядом, она тоже заметила идущую по другой стороне пару. Зонтик качнулся назад и лицо открылось полностью, освещенное фарами.

— Марко…

Парень, что еще минуты две назад читал стихи и старался утешать девушку, рванул навстречу кларнетисту.

— Маркооо!

      Силуэт в большом карамельном свитере повернулся на знакомый голос, к нему бежал Бертольд. Резкое столкновение лба с носом и крепкие объятия. С другой стороны улицы Энни и Райнер стояли и не могли пошевелиться.       Ведь вот он — живой, стоящий совсем недалеко, совсем как раньше. Энни сделала несколько шагов вперёд, потом более уверенной походкой пошла к дороге, быстро её перебежав, она подошла к Марко, нерешительность отступила, и ударница обняла парня. — Марко?.. — Ханджи посмотрела на незнакомых для неё людей, что крепко обняли её подопечного, в ожидании когда тот хоть что-то прояснит, но он и сам не знал что происходит. — Б… Бертольд? — Ботт стоял в оцепенении, — ты чего? — Марко, мы думали ты умер… — Энни отступила на шаг назад, — нам звонила твоя мама… Зеленоглазый крепко сжимал в своих объятиях старого знакомого, не давая и надежды на освобождение. Тяжёлый и обречённый вздох, руки сами поднялись и обняли Фубера в ответ. Сквозь шум дождя слух ловил сердцебиение пианиста, что было громче рокота литавров. Райнер так и не решился перейти дорогу, лишь смотрел с другой стороны улицы, достал сигарету и закурил. Шляпа помогала от дождя, руки моментально были убраны в карманы. Он знал что-то большее, чем те двое, и груз ответственности мешали ему подойти. — Доктор Зоэ, скажите, — шоколадные глаза посмотрели на Ханджи с непонятным набором эмоций: надежда? злоба? отчаяние? — это Вы позвонили им? — Марко, солнышко, — очки блеснули от фар проезжающей мимо машины, — нет, я, вообще, не знаю кто они, — Ботт немного отстранился от Бертольда. — Бертольд, мне нужно идти, — Марко юрко высвободился из объятий, — ещё встретимся. — Но… — рука Фубера лишь ухватилась за воздух. Карамельный свитер и зонтик, что удалялись во тьму отпечатались в памяти пианиста навсегда.       Ханджи быстро взяла парня под локоть и повела дальше по переулку в репетиторий. Бертольд смотрел Ботту в след, не понимая, что тот ему сказал. Зеленые глаза искали отклика в удаляющейся спине, но спина не повернулась, не подала какой-то жест.

«Мил мне очень инструмент

С замечательным раструбом!

За кларнетом я слежу,

Чтобы слиться в каватине

И рукою провожу

По открытой окарине.»

      Бертольд так стоял около минуты, потом собрался с силами, посмотрел на Энни, измученно улыбнулся. — Ну что, пойдём? — эта добрая интонация мужского голоса была абсолютно фальшивой. — Пойдём, — дождь картинно закончился, оставляя мокрые улицы в полном одиночестве. Вернувшись к Райнеру на его неосвещенную сторону улицы, трое продолжили свой путь во тьме.       Свернув из переулка во двор-колодец, Ханджи быстро провела поцелованного солнцем в подвал, где находился репетиторий. Класс был забронирован с четырёх часов дня и до семи часов вечера. Ханджи так же заплатила штатному концертмейстеру, чтобы Марко смог и разыграться, и поиграть. Примерно минут двенадцать Марко ждал, когда замоченные в стаканчике с водой трости будут пригодны для игры, потом час Зоэ слушала гаммы, арпеджио, настройку, глиссандо, слэпы, фруллято и многие интересные приемы игры. Смуглые пальцы виртуозно бегали по клавишам, слегка поджатые губы ловко обхватили мундштук. Ровно в пять вечера пришел концертмейстер, на пюпитре появились ноты.

Ковач «Шалом Алейхен» для кларнета в сопровождении фортепиано.

Плачущие интонации кларнета и танцевальный ритм придавали репетиции не просто концертный характер, а какие-то квартирники джазбендов восьмидесятых. Следующей композицией стал шлягер «Lady Sings the Blues» от Archie Semple. Сидя в углу класса и наблюдая как Марко наполняется жизнью, Ханджи тихо всхлипывала и утирала иногда бегущие слёзы. Сейчас это был совершенно другой человек, он был подобен солнцу, он освещал пространство своим звуком, полностью погруженный в произведения, не нуждающийся в людях, живущий лишь музыкой, говорящий на другом языке. Ему не нужны слова. Оставшееся время Марко играл джаз шестидесятых, семидесятых и иногда восьмидесятых, иногда переходя на классику. Концертмейстер был рад поработать с таким человеком. В больницу Ханджи шла с парнишкой под руку молча, слушая как он рассказывает про тех троих, что они встретили, как они раньше играли, как раньше дружили. — Ты бы хотел вернуть те времена? — это был первый вопрос от женщины за весь путь. — Честно, — парень реально уже задумался, — и да, и нет, — он выдохнул так театрально, будто сейчас он озадачен таким выбором, как запуск ядерной ракеты, — с одной стороны, тогда я был счастлив, а с другой- это было счастье музыканта, а не человека… — Понятно, — раздался смешок, — когда стало плохо они тебя кинули? — Я закончил колледж на южной окраине, но мы с семьей около полугода назад переехали с юга в восточный округ, Вы и так знаете, что Трост большой город… и как обычно это бывает, мы потерялись вживую, остались лишь в сетях… из всех троих мне иногда писал Бертольд, еще реже Райнер…- на последнем имени была сделана какая-то неопределенная интонация, — но когда моя семья решила сходить на Рождество в новый приход, всё пошло к тому, что мы имеем сейчас…- Марко горько ухмыльнулся, — сына-гея и семью-сектантов… — Ты считаешь, что они попали в секту? — Ханджи посмотрела на кларнетиста озадаченно, тот как-то неестественно поджал губы и несколько раз кивнул, будто тактируя какой-то мелодии. Вот они свернули уже в знакомый переулок. Север Троста, который считался «Старым» завораживал улочками, обставленными фонарями, имитирующими газовые фонари.       Крыльцо больницы было немного затянуло легким майским туманом, воздух бодрил, дверь знакомо скрипнула, из предбанника вышел Эрвин в пальто- его смена закончилась. — О, добрый вечер, товарищи музыканты, — его бархатный голос приближенный к баритону разливался по переулку, — ну как, рассказывайте. — Ты не представляешь, мы с тобой потом можем повесить у нас в холле табличку «У нас лежала на реабилитации звезда Джаза — Марко Ботт», — женщина широко развела руки в стороны, будто показывая какой-то огромный и многообещающий баннер. — Ого! — Эрвин вскинул брови, поправляя воротничок пальто, — вот так сюрприз… — он перевёл взгляд с Ханджи на Марко, — значит будем искать тебе музыкальный профиль. — А это возможно? — карии глаза блеснули с надеждой. — Конечно! — доктор Смит покачал головой. Попрощавшись, трое разошлись: Марко и Ханджи в больницу, а Эрвин — домой.       Разойдясь с Ханджи по разным коридорам из холла, Ботт зашел в свою палату, которая теперь напоминала уже больше жилую комнату: шкаф, занавески, тумбочка, пара стульев и небольшой стол. Положив кейс на стул при входе, Марко облокотился на дверь и сполз вниз. Этот день его одновременно вернул в прошлое и показал дорогу в будущее. Глаза закрылись, голова запрокинулась назад. Музыка в голове всё еще звучала, оставляя приятное послевкусие. Где-то спустя полчаса парень лег в кровать. Губы растянулись в мягкой улыбке, приподнимая щеки, глаза закрылись в неге.

«Интересно, а какой у него голос будет…»

Легкая усмешка, глаза открылись и глупо были отведены в сторону. Марко стеснялся своих мыслей.

«А вдруг у него будут глухие гортанные стоны»

Дыхание чуть участилось, нижняя губа была закусана, в мыслях проскользнул образ парня с волосами цвета ржи на солнце, отливающей пепельным оттенком. Ком внизу живота и какая-то теснота в белье… Парень в мыслях был пластичным, с томным взглядом. Тонкие губы приоткрылись, обнажая ровный ряд белых зубов, которые ловко прикусили резинку трусов, стягивая её вниз. Ткань обнажила лобок, усыпанный веснушками: — Ммммм, — слегка сиповатый голос будоражил всё тело, — их так много, что не сосчитать…хотя, — парень стянул окончательно трусы до колен,

— раз, —

губы коснулись нежной кожи, с губ Марко слетел рваный стон,

— два, —

губы вместе с языком оставляли влажную дорожку, горячий язык коснулся основания члена. Пресс брюнета немного напрягся, раздался шумный вздох, а язык продолжал подниматься от основания к головке. Самую чувствительную часть тела обдало горячим дыханием, губы обхватили головку, язык обвел уретру, плавно расширяя область своих действий. Глаза цвета ржаного солода пристально следили за всеми эмоциями, что проскальзывали на лице у поцелованного солнцем, потом закрылись, словно жмурясь от удовольствия. — Господи… — Марко закинул голову назад, рука опустилась на затылок, давя на него, задавая нужный темп. Учащенное дыхание перемешивалось со стонами, бедра поддались навстречу рту, мышцы свело в небольшой мимолётной судороге…       Вдруг рука почувствовала горячую и липкую влагу. Марко распахнул глаза, резко сев в кровати. Правая рука в сперме, а парня с глазами цвета солода не было. Первая эмоция, что показалась на лице — это был ужас… Это была первая за полгода такая фантазия. Парень вскочил с кровати, взял влажные салфетки и быстро привёл себя в порядок… — Господи, Жан, прости… — он виновато сел обратно в постель, подтянул к себе ноги, — что я наделал…       Пока Марко корил себя за проявление своего влечения, за истинные свои чувства, где-то в Тросте икал один Жан.