О доброте душевной

      Весна чудесное время года.       Где-нибудь, но только не в Питере.       Серое небо заволокло жженой пленкой, мелкая морось колола щеки, задувала под зонты и капюшоны, покрывала влажным и неизбежным налётом одежду. Витебский вокзал походил на готический собор в серых туманных сумерках, внутри витала сырость и гулкое эхо; толстые голуби даже не пытались встать на крыло, вальяжно прохаживались между редкими пассажирами, выпрашивая хлебные крошки.       На перроне стояла тишина, оба пути, как обычно, пустовали. Оазисами электрического света вдоль ютились лавки с шавермой, кофе, сувенирами, китайской дешевой косметикой, картами и нумизматом. Возле ларька с табаком и сигаретами тихо переговаривались две фигуры:       — Ихорь, я тебе честно, как на духу, скажу, — тучный мужчина с южным акцентом средней полосы приложил руку к груди. — Я человек не жадный, но когда вот так… Среди бела дня… — Он закатил глаза: — Мы с тобой шо доховаривались, то я всехда и без вопросов, теперь и ты подсоби, брат.       Мужчина почесал нос, бездумно вертя в руках зажигалку с прилавка:       — Где у них точка?       — За Хостинкой, в паре метров.       — Где Апрашка? — Игорь уже обдумывал, как объяснить Малому, что в этот восточный мир никто соваться не станет, но тот активно замотал головой:       — Неее, на Мучном.       — Главного видел? — Гром прикинул: минут за двадцать, петляя по дворам, можно добраться до Мучного переулка, загасить неверных ростовщиков и после, не спеша, купить шаверму на Невском и домой — на Литейный.       — Вчера и видел, — Малой отплюнулся.       — Что сказал?       — Шо он пидор.       — Да ты поэт, — оценил Игорь и с ловкостью, не присущей майорам полиции, незаметно утянул пачку сигарет в карман.       — Це просто факт, — Малой ощетинился, гремя золотыми цепями. — Он там открывает массажный салон с мальчиками.       — Как любил говорить Иисус и моя мама, — мужчина поправил кепку и хмуро хмыкнул, — возлюби ближнего своего.       — Это конешно, — Малой активно закивал головой, затем презрительно цыкнул зубом: — всех, кроме пидоров.       Российские реалии складывались так, что стрипухи возле достояний ЮНЕСКО и на спорных территориях, таких как Мучной, особо не доставляли дискомфорта никому, но гей-клубы — дело другое, тут въевшийся в генетику код «самодержавие-православие-народность» вспыхивал в крови и нестерпимо жёг отечественное чувство справедливости.       До Мучного Игорь добрался, когда уже стемнело, рядом с парадной о гранитные плиты тихо плескались чернильные волны канала Грибоедова; дом, на который указал Малой, был закрыт. Гром посветил фонариком телефона в окно, разглядел подготовленное к ремонту пустое помещение за пыльными стёклами и разочарованно присвистнул. Трель мобильника резко послала вибрацию по руке, фонарик, напоследок мигнув, погас.       — Есть подвижки по делу на Сенной?       — И тебе привет, — Игорь машинально вытащил пачку сигарет из кармана, но без зажигалки и спичек это было бесполезное приобретение. — Засекреченную информацию так топорно не вытягивают.       — Хорошо, — голос Пчёлкиной превратился в мурчание. — Что делаешь сегодня вечером?       То ли серость пейзажей Северной Венеции, то ли две недели без полноценного сна втянули Грома в пучину тоскливой апатии, легкий флирт и романтика вызывали головную боль.       — Смотрю вторую часть твоего репортажа о Советнике.       — А как тебе первая? — голос девушки заметно оживился.       — Не знаю, кто тебе позвонит первым: его адвокат или комитет Пулитцеровской премии, — ирония сквозила в каждом слове, но это всё равно был комплимент.       С Пчёлкиной Игорь чувствовал себя странно: очарованным, но отстранённым. Юля ластилась к рукам, как кошка, улыбалась широко, с хитрыми искорками в уголках глаз, всегда была рядом, но внутренне — на расстоянии. Тонкие уровни человеческих отношений Игорь просчитывать не умел и не хотел, но интуицией следака чуял — не то.       Одиночество такая же сила, как любовь, забота и дружба. Одиночество делает жёстким, выносливым, терпеливым. Игорь привык к обществу собственных мыслей, разве нужен кто-то ещё?       В круглосуточный магазин цокольного этажа вела узкая лестница, навевающая смутные таинственные ассоциации. Дверь открылась с жалобным хрустальным звоном колокольчика, Игорь привычно кивнул тучной продавщице на кассе и двинулся к стройным рядам алкогольного отдела. Четыре банки пива или 0,5 финской водки были его пропуском в здоровый сон. С пакетами, полными стеклянных бутылок, хлеба, колбасы и майонеза, Игорь втиснулся в прихожую и устало выдохнул, кидая ключи на тумбу. Ощущение, что все проблемы сегодняшнего дня остались где-то там, за дверью, грубо разрушила трель мобильника.       — Да, Фёдор Иваныч, — Игорь зажал телефон плечом и, не выпуская пакеты из рук, стянул обувь, откидывая куда-то в сторону.       — Я к тебе с новостями по делу на Сенной. Буду краток, — армейские замашки причудливо ложились на добродушный тон Прокопенко. — Это был Рус из «Диких Громил».       — Я вас поздравляю, — Игорь хлопнул дверцей старого Зила и широко улыбнулся.       — Ой, да перестань, поздравляет он меня, — Фёдор Иваныч хрипло рассмеялся. — Давай, скажи это, выведи из организма.       Игорь улыбнулся ещё шире, смакуя момент:       — Я же говорил.       — Еще у меня личный вопрос, — Прокопенко минуту медлил. — Ты Дубина давно видел?       — Может, недели две назад, — Игорь пожал свободным плечом, Диму повысили сразу после дела Разумовского, и у него больше не было свободного времени таскаться хвостиком за Громом. — А что случилось?       — Не знаю, — честно ответил Фёдор Иваныч. — Он после Чумного Доктора записался к штатному психологу, неделю назад сказал, что заболел и сел на больничный, но я в базе глянул — больничного листа у него нигде нет.       Гром кивнул:       — Проверим, не переживайте.       Что могло случиться с самым добрым членом Санкт-Петербургской полиции. Снимает котят с деревьев возле дома, носит старушкам гуманитарную помощь, волонтёрит в местной больнице? Или как ещё Дима может проводить свободное время?       Игорь тепло улыбнулся, вглядываясь в одиннадцать цифр под именем контакта «Стажёр», но одёрнул себя; это стандартная процедура — позвонить, проверить, найти. Игорь не успел нажать на зелёную клавишу, в дверь негромко постучали.

***

      Дима нервно кусал губы, вглядываясь в нецензурное граффити на стене подъезда. Дом, на лестничной клетке которого Дубин стоял уже минут двадцать, находился под охраной государства, был построен больше двух сотен лет назад, пережил революцию и советский режим, но это не уберегло его стены от мастера, нацарапавшего ростовыми буквами слово «хуй» в русской манере употребления гениталий без тени фрейдизма.       Дима нервничал, переживал, волновался, да что там — Дима страдал, но, наконец, занёс кулак перед двустворчатой деревянной дверью и постучал. Он с замиранием сердца, до крови прикусив губу, вслушивался в шаги в глубине квартиры и вовсе перестал дышать, когда дверь распахнулась.       Хмурый майор Гром стоял на лестничной клетке босиком, в одних штанах, не утруждая себя майкой или футболкой.       Дубин издал тонкий и высокий стон капитуляции.       Майор Гром возбуждал не только уголовные дела.