О доброте душевной

      — Бухать не выход, — Дима кивнул на стройный ряд стеклянных бутылок возле холодильника. Без осуждения, скорее с участием.       Игорь улыбнулся: осуждать, критиковать, обижать, поучать и ругать святой Дмитрий не умел.       — Конечно, выход, — он разбил об угол чугунной сковородки два яйца, — миллионы алкашей не могут ошибаться.       Дима иронии не разделил. Он плюхнулся на старый диван позади Грома, честно стараясь не смотреть на литые мышцы спины хозяина квартиры. Пытался, но проиграл.       — Заснуть не могу, всё думаю, думаю, — парень нервно поправил очки. — Самое мощное оружие человека — не атомная бомба, а государственная структура. Её не взять силой, не переубедить, не договориться.       — В семнадцатом году силой всё-таки взяли, — хрипло протянул Гром, кидая поверх яиц ломтики колбасы.       — Коэффициент полезности этого действия весьма спорен, — голос Димы приобрёл характерные ботанские нотки.       «Коэффициент полефного дейфтвия» — про себя передразнил Гром, раскидал яичницу по тарелкам и повернулся к другу:       — Гражданская позиция, Дим, это хорошо, — он с улыбкой протянул бывшему стажеру вилку. — Но на работу ходить надо, Прокопенко тебя ищет и про ненастоящий больничный уже в курсе.       Дима сник, глядя в свою тарелку. Он несколько раз безучастно ткнул в колбасу вилкой, затем поднял взгляд на друга. Игорь замер, не донеся кусок яичницы до рта, этот взгляд Димы ему особенно не нравился. Голубые глаза становились огромными, как в японских мультиках, пухлые губы чуть дрожали, готовые в любой момент принять горестный излом. Даже Фёдор Иванович не выдерживал этот взгляд и, будто раздраженно, отмахивался от Димы, сразу давая добро.       — Грустно это всё, понимаешь? А вдруг это предупреждение? Вдруг будет опять, как в семнадцатом?       Диме действительно было страшно, после подобных акций все чудовищные факты из учебников по истории вставали из сухих страниц в полный рост, обретая плоть, кровь и запал.       — Нам и сторону выбирать не придётся, — Дима кивнул в сторону вешалки, на которой уже много лет пылилась форма майора.       Игорь плохо представлял, что такое эмпатия, он всё воспринимал исключительно, как череду фактов, но стоило Диме ворваться в его жизнь с широкой улыбкой семилетнего ребёнка, и жизнь вспыхнула отражённым светом этого блондинистого солнца. И теперь, когда солнце чахло и гасло на диване его гостиной, он испытывал непонятный дискомфорт в области сердца.       — Так, отставить упаднический дух, — Гром хрипло кашлянул, бряцнул тарелкой об пол, присел на корточки возле дивана.       — Знаешь поговорку: всё, что нас не убивает — делает сильнее? — он сжал кулак и победно занёс над головой.       Ожидаемого эффекта это не вызвало. Дима страдальчески выдохнул:       — Охренеть, а мы ещё к чему-то готовимся?       Гром громко рассмеялся, запрокинув голову, подставляя взгляду сильную шею и острый кадык, он смеялся, даже когда поймал димин обиженный взгляд.       — Не бойся, стажёр, прорвёмся, — горячая ладонь обожгла Диме колено. Он хмуро проворчал:       — Легко тебе говорить. Ты всем нужен.       От этого «Всем нужен» больно кольнуло. Игорю захотелось то ли ядовито отплюнуться, то ли открыть новую бутылку финской.       — Да кому я нужен, — Игорь пожал плечами. — Вот за тебя весь отдел горой встанет.       Дима почти улыбнулся, Игорь гордо зачёл это в свои заслуги и продолжил:       — Прекрати переживать о будущем. Если ты не можешь ничего изменить, зачем переживать? А если можешь, так тем более — зачем?       Дима хитро сощурился:       — Это чья-то цитата.       — Я сам не могу сказать что-то умное? — Гром правдоподобно изобразил обиду.       Дубин рассмеялся, будто в комнату напоследок заглянул закатный лучик солнца.       — Я не могу говорить за всех, ты прав, — глаза Димы вновь стали серьёзными. — Но ты нужен мне.       Как отвечать на удар в челюсть, хамство, рэкет, хук в печень, прессинг начальства, зависть, агрессию и боль — Игорь знал отлично. Но как отвечать на дружбу, тепло и любовь?       — Ты мне тоже… нужен.       Дубин вздохнул, стянул очки и протер их краешком застиранной и явно ему великоватой толстовки:       — Ага, как балласт.       Добрый, дружелюбный и милый балласт — с улыбкой подумал Гром. Но вслух сказал:       — Как надёжный напарник и честный друг.       Дима посмотрел на него с глубоко запрятанным сожалением, почти скорбно, затем бесшумно, но стремительно вдруг подорвался с места, чуть не опрокинув тарелку с яичницей, Гром вовремя подхватил её и поставил на пол рядом со своей. Напарника он нагнал уже в прихожей, схватил за локоть и развернул к себе.       — Да стой ты, — Игорь строго посмотрел на него сверху вниз. — Что случилось?       Дима попятился к стене мелкими шажками, пытаясь увеличить расстояние между ними:       — Да просто уже поздно, пора мне… — мямлил Дима тихо и неубедительно, медленно пытался продвинуться к двери. — И тебя не хочу задерживать…       Игорь мрачно оглядел его испуганное лицо и чуть ослабил хватку, он походил на гончую, взявшую след:       — Я сказал что-то не то? — Игорь ненавидел чувство вины, оно кислотой жгло изнутри: — Ты же знаешь, я в коммуникациях не очень, — голос Грома стал совсем хриплым от скрытого волнения.       Дубин прикрыл глаза, от этого голоса мурашки ползли по всему телу.       — Нет-нет, всё хорошо…       — Я сделал что-то не то?       — Всё в порядке, мне правда уже домой нужно…       — Ты будешь врать следаку, Дима, серьёзно?       Дубин почти захныкал от отчаяния:       — Я не могу.       Гром дезориентировано замер.       При допросе важно знать, что преступник сам хочет рассказать свою тайну. Хранить секреты — не в природе человеческой, в её природе их выбалтывать.       — Я больше не могу… — Дима вдруг поддался вперёд, хотя ещё несколько секунд назад пытался вывернуть руку из захвата, поднялся на цыпочки и оставил смазанный поцелуй в уголке чужих губ. Затем снова отпрянул и вжался в стену, словно испуганный зверь.       Первое о чём подумал Гром — пухлые губы Димы на ощупь такие же мягкие, как и на вид. Затем в голове пронеслись картинки рабочих будней, где Дима краснел, стоило взять его за руку или похлопать по плечу, и смотрел таким непередаваемо восхищенно-преданным взглядом огромных голубых глаз. Видеоряд прошлого сменили воспоминания минувшего вечера, Малой и его чёртов массажный салон… Пускай только попробует обозвать его пидором, подумал Гром, наклоняясь вперёд, лишится всех золотых коронок и оставшихся зубов.       Дима восхитительно отвечал на поцелуй — страстно, голодно, открыто. Он тут же уронил из рук рюкзак и упёрся ладонями в твёрдую грудь.       — Не может… быть… — в перерыве между поцелуями шептал Дима, совсем теряя себя.       Игорь не хотел думать, что сейчас делает. Он, может, подумает об этом завтра, а, может, и никогда.       — Зря молчал, — шепнул Игорь в порозовевшее ухо и прикусил мочку.       Дима согласно, рвано выдохнул — зря. Он несмело провел ладонями вдоль груди, вниз, до твёрдого пресса и тут же залился румянцем. Гром поднял его лицо пальцем за подбородок и оставил несколько легких поцелуев на красных щеках.       — Хочешь сегодня? — Игорь смотрел в глаза и говорил почти шепотом, стараясь не спугнуть странный момент.       Дима сглотнул и медленно кивнул, его вело, он боялся говорить, думать и даже дышать. Он просто хотел очистить душу и получить заслуженный удар в челюсть, но оказался без толстовки и с расстёгнутой ширинкой на кровати Игоря.       Гром никогда не замечал, какая у Димы белоснежная кожа, покрытая золотыми мягкими волосками; и если провести ладонью от поясницы вверх, вдоль позвоночника, Дима послушно льнет к руке и издаёт рваный вздох. У него длинная шея и покатый изгиб плеча, Игорь жадно прикусил загривок и получил вознаграждение — первый протяжный стон.       — Прости, Игорь… — вдруг тихонько простонал Дима. Длинные пальцы Грома только скользнули под резинку боксеров, и голос парня сорвался. — Я не хотел тебя впутать.       Игорь улыбнулся — милый, виноватый, застенчивый Дима.       — Всё хорошо, — он приласкал твёрдый член рукой по всей длине. Дима восхищенно вскинулся, за плечи притягивая Игоря ещё ближе к себе. Он выдохнул в чужие губы слова, заставившие Грома расплавиться, как кусок масла на летнем солнце:       — Игорь, мне кажется, я тебя люблю… — шептал Дима, словно в бреду, толкаясь в чужую руку и представляя шею и губы.       — Дима, — хриплый голос Грома всё больше походил на рычание, а поцелуи превращались в укусы.       Дима кончил, тихо всхлипнув в глубокий поцелуй, задыхаясь от восторга и дрожа всем телом. Игорь гладил его по плечам и бёдрам, пока он окончательно не пришёл в себя. Гром не умел красиво выражаться, и романтика никогда не была его сильной стороной, но в его голове прочно поселилось убеждение, что целовать Диму умопомрачительно приятно, даже приятнее, чем заточить шавуху на Невском.       — Спасибо, — тяжело дыша выдохнул Дубин и уткнулся носом в колкую щетину: — я на гей парады не хожу, и никогда и ни с кем… Это впервые, так что не подумай, что я со всеми и вообще не прочь… Я… я… — договорить Дима не смог, его грубо дернули за руку и опрокинули на себя. Игорь ласково лизнул уголок уже и так припухших губ:       — Не суети, стажёр, — хрипло рассмеялся Гром. — У нас осталась ещё одна проблема.       Дубин ощутил пахом чужой стояк сквозь джинсы.       — Если ты не против, — Дима медленно облизал губы и плавно скатился вниз, — я решу эту проблему.       Игорь в предвкушении закрыл глаза, он был не против, он был однозначно за.       Сегодня он уснёт без финской водки, под его боком будет спать тёплый Дима, утром они пожарят новую яичницу, Дима будет ворчать, что дома нечего есть и погонит его в магазин. Фёдор Иваныч будет рад возвращению в строй рядового Дубина, в полицейском отделе их будут ждать горы отчётов, а на улицах Санкт-Петербурга — банды, карманники и прочие маргиналы.       Жизнь будет, в целом, такой же, но всё же немного другой.