Сумрачное солнце

Воспоминанья горькие, вы снова Врываетесь в мой опустелый дом. Я так придавлен, так опутан злом, Что не надеюсь и не жду иного. Мне видеть гибель всех надежд не ново, И, сотни раз обманутый во всем, Я с примиренным сердцем и умом Терплю вторженье образов былого. Терплю и цепи горестной судьбы, Но пусть в несчастьях век мой горький прожит, Я милосердья от нее не жду. Нет больше сил для жизни и борьбы, Так пусть паду - падением, быть может, Я от себя страданье отведу. Луис де Камоэнс

Всего две недели он не был на этой квартире, а все уже покрылось внушительным слоем пыли. Впрочем, он и до этого уже довольно долгое время захаживал сюда не так часто и никогда не оставался ночевать. С тех самых пор как сменил место постоянной дислокации, после... Ладно, переждать оставшиеся несколько часов хватит. Катце очень устал и вымотался за последние двое суток, но мысль о сне отмел в сторону. Похоже, скоро он отоспится за все бессонные ночи сразу, так стоит ли омрачать последние часы жизни кошмарами? А вот вымыться и переодеться было неплохой идеей. Можно было бы еще заняться редактированием соответствующих распоряжений, но он сделал это еще перед тем как отправиться на вчерашнюю встречу. Катце выбрал костюм с максимально длинным рукавом, полностью скрывающим запястья и, присев на корточки, начал рыться в вещах, ища подходящую водолазку. Давно было пора навести в этом бардаке порядок, да все руки не доходили… Не глядя, он потянул очередную шмотку и вдруг замер. На него едва заметно повеяло даже не знакомым ароматом, а фактически его призраком. Свитер. Тот самый, который так любил надевать Рауль, приходя к нему в гости и который Катце, после последнего визита блонди, запихнул куда подальше, с глаз долой. Несколько минут он невидящим взглядом смотрел на злосчастный предмет гардероба, а потом резким движением отбросил его в сторону. Надо было еще тогда выкинуть его в утилизатор! Он поднялся и медленно пройдя к креслу у стола упал в него. Поиски водолазки, впрочем, как и все остальное, вылетели у него из головы. Что-то он хотел… Катце попытался сосредоточится. А, ну да. Он снова поднялся и полез в один из дальних ящиков стола, закрывающийся на сенсорный замок, достал какую-то коробочку, вытряхнул пару белых таблеток, на которых, если присмотреться, можно было увидеть маркировку в виде крошечного крылышка, и проглотил их, даже не удосужившись запить чем-то. Постоял, опираясь на стол, чувствуя, как проясняется сознание и уходит усталость. Затем вытащил из того же ящика гибкие парные браслеты, отдаленно напоминающие браслеты элиты. Проверил, легко ли сдвигаются тонкие металлические пластины, скрывавшие сенсорные панели, запрограммированные на его отпечатки пальцев. Стоит коснуться любой из них и в руку войдут иглы, впрыскивая в тело редкий малоизвестный яд с далекой планеты, который Химик называл Красной Смертью. Антидот от него отсутствовал как таковой, а если бы и существовал – не имел бы смысла. Мало того, что Красная Смерть мгновенно парализовывала нервную систему, приводя к остановке дыхания и сердца, она одновременно тут же сворачивала кровь и разрушала все нейронные связи, убивая мозг в доли секунды. Очень полезная вещь, когда готовишься близко познакомиться с методами работы Главного Нейрокорректора Амой. Катце засунул браслеты в карман. В ящике еще что-то было. Вытащив это «что-то», Катце на мгновение прикрывает глаза, пытаясь справиться с собой, а затем осторожно кладет на стол относительно небольшой блокнот нестандартного формата, обтянутый дорогой кожей какого-то инопланетного животного. На обложке цвета ночного неба ярким золотом горит тиснение – вензель Рауля Эма. Рука Катце почти против его воли тянется к блокноту и пальцы касаются шелковистой поверхности.

***

- …ты спрашивал про старотерранскую поэзию. К сожалению, у нас ее переводят очень редко и так, что лучше бы этого не делали, - легкая усмешка, - так что я сам иногда перевожу то, что мне нравится. - Вы умеете? - Я знаком с несколькими языками Старой Терры и основами стихосложения. К тому же это неплохой отдых…

***

Он знает, что делать этого не стоит… нельзя, но блокнот уже раскрыт и взгляд скользит по тонким, стремительным строчкам четкого почерка, отпечатавшимся на веленевой бумаге…

Забвенный! Это слово ранит слух, Как колокола глас тяжелозвонный; Прощай! Перед тобой смолкает дух - Воображенья гений окрыленный. Прощай! Прощай! Напев твой так печален. Он вдаль скользит - в молчание, в забвенье, И за рекою падает в траву Среди лесных прогалин, - Что было это - сон иль наважденье? Проснулся я - иль грежу наяву?*

… и он вновь слышит бархатистый, чуть вибрирующий голос Рауля, произносящий эти слова, падая в прошлое, как в пропасть… Грезя наяву...

***

-… тоже Вы? – рыжий склоняется над блокнотом, разглядывая рисунок на странице, соседней со стихом. На нем изображен странный, абсолютно непривычный пейзаж и, хоть рисунок монохромный, а на небе только один объект, ему почему-то кажется, что пейзаж ночной. - Да. В качестве иллюстрации. - Вы и рисовать умеете? Блонди улыбается его удивлению. - Разумеется. Элиту учат этому… и многому другому. А в моей специализации этот навык особенно полезен. - Чем? - Хотя бы тем, что, раздумывая над прототипом того или иного существа, я могу сразу визуализировать то, что представляю. Так легче обдумывать идею, да и объяснить своим помощникам то, чего от них хочешь, тоже проще. Катце смотрит на биотехнолога во все глаза. До сих пор он в жизни не видел ни одного рисунка, не говоря уж о картинах. И уж тем более не подозревал о том, что до сих пор существуют люди, которые умеют их создавать, наивно думая, что подобный навык абсолютно бесполезен при наличии фото- и видеосъемки и графических программ. Внезапно его охватывает мальчишеское любопытство, как это вообще выглядит? Видимо, Рауль замечает интерес в его глазах. - Что? – со смешком спрашивает он. - Ничего, - рыжий равнодушно отворачивается, но блонди уже откровенно смеется. - Что, совсем-совсем ничего? – поддразнивает он и Катце решается. - А Вы можете нарисовать что-нибудь? Сейчас? Рауль с улыбкой кивает. - Конечно. Можно? – он кивает на кресло за столом. Еще одно его свойство, которому Катце не устает втайне удивляться – блонди всегда старается спрашивать разрешения на любое действие в его доме, которое могло бы нарушить личное пространство хозяина. Рыжий догадывается, что столкнулся с так называемым «хорошим воспитанием», но никогда не думал, что его проявления могут распространятся не только на равных, но и на низших. - Да, разумеется…

***

… Катце переворачивает еще несколько страниц. Еще один рисунок и опять стихи… Он не читает их. Хотя бы потому что и так помнит наизусть. И готов согласиться на нейрокоррекцию, чтобы забыть…

***

- …посмотри на меня. Катце теряется под внезапно ставшим пристальным взглядом генетика и пытается отвернуться. Но Рауль уже не смотрит на него – он склонился над блокнотом, но что и как он там рисует рыжий так и не видит – обзор закрывает солнечный водопад волос элитника. Наконец блонди поднимает голову и манит его к себе. - Готово, - и Катце готов поклясться, что в зеленых глазах прыгают лукавые смешинки. Он подходит, смотрит на рисунок… Сначала не понимает, а затем растеряно переводит взгляд на Рауля, снова на рисунок… Неужели это он сам? Но да, так и есть. Длинный разлет бровей к вискам, непроницаемый, чуть мрачный взгляд, твердо сомкнутые губы и росчерк шрама, частично прикрытого длинной челкой. Как можно несколькими штрихами так удивительно точно передать выражение лица? Катце чувствует, что щеки его заливает краска. - Нравится? – тем временем спрашивает блонди. - Вы меня идеализировали, - за сухим тоном Катце отчаянно пытается спрятать неловкость. - Я не такой. - Какой «не такой»? - Привлекательный, - еще холодней отвечает монгрел. - Да неужто? – усмехается генетик. - Ты на себя, когда последний раз в зеркало смотрел? - Сегодня утром, когда умывался. - Значит плохо смотрел, - блонди уже откровенно веселится. Рыжий в смятении. Обижаться здесь не на что, напротив, Рауль, наверное, хотел сделать ему приятное, но Катце уже не знает куда деваться от чувства стеснения. - А себя Вы можете нарисовать? – говорит он первое, что приходит в голову, лишь бы уйти от смущающей его темы. - Автопортрет? – биотехнолог задумывается. - Я как-то никогда… Но почему бы и не попробовать? Он встает и идет в ванную, единственное место в доме Катце где есть зеркало. И рыжий, в который раз, безотчетно любуется его плавными, текучими движениями, поразительно грациозными для такого высокого и достаточно массивно сложенного человека. Тем временем Рауль с полминуты изучает свое отражение, откинув назад закрывающие лицо пряди, а затем возвращается обратно, но за стол уже не садится. Он берет блокнот и направляется к дивану, забираясь на него с ногами – излюбленная его поза. Катце стоит в нерешительности и блонди приглашающе похлопывает ладонью рядом с собой. - Что замер? Садись. Катце подходит и осторожно присаживается рядом с уютно устроившимся генетиком. А тот уже увлеченно рисует и сейчас его волосы уже не скрывают быстрых, уверенных движений карандаша. Рыжий завороженно следит за ними. Наконец блонди останавливается, склоняет голову на бок, критично рассматривая свое творение, что-то подтушевывает и протягивает Катце. - Ну вот. Похож? Рыжий осторожно берет блокнот из рук Рауля и кивает, очарованный. Портрет, на его неискушенный взгляд, замечательный. И составляет разительный контраст его собственному – выражение лица Рауля открытое, в глазах, кажется, притаилась легкая улыбка. Как у него так получилось – ведь блонди на рисунке не улыбается, но общее впечатление… - Очень похож, - наконец произносит он. - Да? А почему ты тогда считаешь, что не похож твой? – снова поддразнивает его блонди. Катце хмурится, он уж было понадеялся, что Рауль ушел от этой темы. - А чему еще учат элиту? - спрашивает он, возвращая блонди его имущество. - Ну… из такого. - Много чему. Этикету, в первую очередь. Хорошим манерам. Культурам разных планет, с представителями которых нам, возможно, пришлось бы контактировать. Декламации. Ораторскому искусству. Умению дискутировать. Причем с любым собеседником, на любую тему. Для этого, безусловно, нужен обширный кругозор. В качестве более общего развития – литература, философия, музыка, в том числе игра на музыкальных инструментах, архитектура, религиоведение, танцы, про живопись ты уже знаешь. Что-то – более углубленно, что-то – просто элементарные навыки или общие знания… - Танцы?! Это-то зачем? - Затем, зачем и занятия спортом. Для умения легко и непринужденно двигаться, красивой осанки. Не просто ровной, а именно красивой. Или ты думаешь, это дается от рождения? Честно говоря, Катце раньше так и считал. - А… с кем вы танцевали? Между собой, что ли? - Нет. Специально созданные андроиды-женщины. Если про андроидов можно так сказать. - А спорт какой? - На свой вкус. Ясон, например, предпочитал фехтование. Наверное, потому что это близко к его специализации. - Каким образом? - У одного старотерранского автора сказано: «Фехтование есть искусство наносить удары, не получая их». В политике примерно то же самое. - А Вы? - Плаванье. В юности еще увлекался гимнастикой, но после забросил. - Почему? - Рост и вес, Катце. С моими нынешними параметрами это уже слишком сложно. Более того, это было сложно уже лет в двадцать. - А музыке зачем? - Самовыражение. Как и живопись, поэзия, литература. Чем больше средств у человека для передачи ощущений, тем богаче, насыщенней его видение мира. Это средство передачи информации, причем чисто чувственной. Катце задумался. - Не понимаю, - наконец признался он, - при чем тут богатство видения мира. - Хммм… Ну, смотри. Какого цвета у тебя волосы? - С утра были красные. Ну или рыжие, кто как говорит. - Красные и все? - А что еще-то? - Только при первой встрече с тобой я насчитал пятнадцать оттенков. Просто машинально, едва взглянув. На самом деле их гораздо больше. - Сколько?! – Катце тянет себя за прядь волос, пытаясь ее разглядеть. - У красного сотня оттенков. У оранжевого или, если угодно, рыжего, который тоже есть в твоих волосах, больше – сто шестнадцать. Конечно далеко не все они присутствуют у тебя, но все же «просто красные» это весьма бедная характеристика. В моих волосах, которыми многие восхищаются, - блонди накручивает на кончик пальца мерцающую прядь искоса бросая быстрый, смешливый взгляд на монгрела, - около восьмидесяти. Всего у желтого, основного их цвета, сто тридцать шесть тонов и подтонов. Часть из них присутствуют у меня. Ну и немного рыжего тоже, только более светлого, нежели у тебя. Это и дает богатство и глубину цвета. Вот самый простой пример, чем живопись обогащает нашу жизнь. А есть еще гармония, перспектива, геометрия… много чего. С музыкой примерно то же самое. Катце все еще с недоверием глядит на генетика. - Только не говорите, что вас еще и вокалу обучали. - Обучали. И актерскому мастерству тоже. Это элемент развития навыков владения своим телом и транслирования тех эмоций, которые ты хочешь продемонстрировать окружающим. Вербально, то есть словами, мы передаем всего семь процентов информации. А тембром голоса - тридцать восемь. Языком тела – пятьдесят пять. Уметь скрывать свои истинные чувства – это еще полдела. А вот научиться показать, что… ты… хочешь… Неожиданно, на последней фразе голос Рауля становится тише и глуше, прерывается, словно блонди слегка задыхается. Он чуть откидывает голову назад, прикрывает глаза и что-то неуловимо меняется во всей его позе. Катце не верит своим глазам – перед ним человек охваченный огнем похоти, возбужденный до предела. Он не может понять, что происходит, но от вида такого Рауля его внезапно словно опаляет жаркий ветер, перед глазами все плывет, пересыхает во рту и… Внезапно биотехнолог распахивает глаза и резко выпрямляется. - Что, повелся? – в его тоне, словах и выражении лица злая, холодная насмешка, они словно удар под дых. - Как ты вообще мог такое подумать?! – а вот это уже едва сдерживаемый гнев. Катце отшатывается и вскакивает, словно увидев жуткого монстра. - Как ты выжил на Черном Рынке с такой наивностью? – с глубоким презрением спрашивает блонди. - Подойди ко мне! Приказов, отданных таким тоном, не ослушиваются, но Катце делает шаг назад в ужасе глядя на Советника. - Подойди ко мне… - неожиданно мягко просит Рауль. - Пожалуйста, - это уже мольба, - Катце, - он произносит имя монгрела на выдохе с… нежностью? У Катце кружится голова и больше всего на свете ему хочется выскочить за дверь и бежать подальше от этой внезапной фантасмагории. Рауль пристально смотрит на него, а затем неуловимо быстрым движением встает и оказывается рядом. Катце не успевает даже понять, что произошло, как руки генетика ложатся ему на плечи и слегка встряхивают. - Катце, что случилось? – обеспокоенно спрашивает он и рыжий уже совсем ничего не понимает. - Ты что, серьезно все это воспринял? - Нннет, - он пытается оттолкнуть Рауля, но тот словно не замечает этого и притягивает монгрела к себе, практически обнимая. - Прости, - в его голосе раскаяние, но Катце не верится в его искренность, - я и не думал, что на тебя это так подействует. Он тянет монгрела за собой, снова забирается на диван, заставляя Катце сесть рядом, одной рукой обхватывая за плечи и прижимает крепче. Пальцы другой руки блонди ласковым движением зарываются в волосы брокера, растрепывая длинную челку. - Ну что ты, успокойся, - просит он, но от его голоса и этих прикосновений Катце начинает лихорадить еще сильнее, и он пытается вырваться из рук Рауля. - Я уже не знаю, чему верить, - бормочет он, лишь бы что-то сказать в ответ. - То есть? - Не могу понять где… игра, а где правда. Рауль в ответ хмурится и серьезно смотрит ему в глаза. - Катце, послушай, если тебя беспокоит не играю ли я в общении с тобой – то нет. Это было бы просто нелогично. Я прихожу сюда потому что мне приятно твое общество и… просто хорошо рядом. И могу побыть самим собой как раз. Игр подобного рода мне с лихвой хватает в остальной жизни. Я просто хотел показать тебе. Не самая удачная моя идея. Катце все еще недоверчиво смотрит на блонди, но понимает, что в этих словах действительно есть логика. Его постепенно начинает отпускать. - Лучше бы Вы просто спели, - наконец нехотя произносит он. - Я учту твое пожелание, - снова улыбается Рауль, - но не сегодня. Кстати, если хочешь распознать ложь – смотри в глаза человеку. Хотя ты, наверное, и так это знаешь. Можно имитировать многое, но некоторые вещи подделать невозможно. Расширенные или суженные зрачки, потемневшая или посветлевшая радужка… Хороший индикатор. Сильные эмоции запускают химические реакции в организме, результат действия которых сложно скрыть. - Да, я в курсе, - бормочет Катце. Сказать, лишь бы сказать… не сказать. Не сказать что-то, чего он и сам не знает… Блокнот, слетевший с колен блонди, лежит на полу, раскрытый на злополучном рисунке и Катце наклоняется, чтобы поднять его. Вернее, для того, чтобы избавиться от прикосновений Рауля… от того странного, что они будят в нем. Блонди не сопротивляется и его ладонь легко соскальзывает с предплечий Катце, напоследок невольно даря ласку невесомого поглаживания. Рыжий выпрямляется, одновременно чуть отсаживаясь от Рауля. Так, что это выглядит случайностью, но они больше не соприкасаются плечами и Катце перестает чувствовать тепло, исходящее от тела элитника. Избегая взгляда Рауля, он склоняется над блокнотом и замечает, что на соседней с рисунком странице, тоже написаны стихи. Но ни перевода, ни, даже, подстрочника, нет, в отличие от других. Он кожей чувствует, что блонди смотрит на него и неожиданно его снова охватывает смятение. - А… что здесь написано? – пытаясь скрыть замешательство он пристально вглядывается в непонятные строчки. - Перевести? – кажется сам Рауль никакой неловкости не испытывает, продолжая смотреть на хозяина дома в упор. - Да, - он протягивает генетику блокнот, едва удерживая его за край, чтобы не соприкоснуться пальцами. Блонди склоняется над страницами, что-то пишет между строк. С подстрочником он заканчивает быстро, а затем задумывается. Чуть хмурится, невидяще смотрит куда-то перед собой, широко распахнув глаза, затем улыбается… У него очень живая мимика, никогда Катце не видел дзинкотая, столь близкого по выражению эмоций обычным людям. Он не отдает себе отчёта в том, что сам сейчас не отрываясь смотрит на блонди. Так же пристально, как тот смотрел на него недавно. Рауль слегка прихватывает зубами тыльный кончик карандаша и взгляд Катце задерживается на его губах. Что было тому причиной: маленький спектакль, разыгранный блонди, обманчивые, рассеянные тени полумрака комнаты или то, что Рауль в этот раз не надел свитер, оставшись в одной рубашке, расстегнув воротник так, что стала видна какая-то беззащитно-нежная ложбинка между ключицами и едва – начало плавной линии перехода шеи в плечи, но внезапно… Внезапно Катце замечает то, на что смотрел, но не видел все это время. Что, не смотря на красоту и чувственность, очертания губ блонди почему-то кажутся еще полудетскими. Что в уголках этих губ – едва заметные ямочки, в которых, казалось, спрятался поцелуй. Ошеломленный этим открытием, Катце заставляет себя опустить глаза и его взгляд скользит по нежной коже шеи Рауля, по широким, литым плечам, скрытым светлой, серебристо-серой тканью, мощным предплечьям и ниже – к точеным запястьям, туго схваченным широкими манжетами в которых звездами пересверкивают бриллианты небольших золотых запонок. Видимо, устав сидеть в одной позе, блонди вытянул ноги – длинные, безупречных очертаний, тонкая ткань брюк не могла скрыть контура их сильных мышц. Элита великолепна, но холодна. Она равнодушна к плотским утехам, не знает чувства вожделения и любовь чужда их сердцам. Ясон был исключением, лишь подчеркивающим общее правило. Знание это было привычно и никогда не трогало Катце, как не трогает знание закона земного тяготения. Да и с чего бы кастрату задумываться над подобными вещами? Но почему-то сейчас при мысли о том, что прекрасное существо перед ним никогда не познает этих чувств, что это грациозное и сильное тело, словно созданное для любви, никогда не ощутит томительного жара вожделения и восхитительной неги его утоления, не замрет в объятиях любимого и любящего человека, не выгнется в экстазе страсти, губы не узнают вкуса поцелуев, с них не слетит стон мучительно-сладкого желания, что ничьи нежные касания не согреют эту атласную кожу, слегка отливающую перламутром, ничьи ласки не будут ему желанны, ничья близость – необходимой, Катце накрыло чувством горечи и какой-то почти кощунственной несправедливости. И тут же – страха, практически паники, когда он осознал, о чем думает… о чем он просто посмел подумать! Он едва успевает отвести взгляд, спрятать глаза, как блонди поднимает голову. - Заскучал? Катце едва подавляет нервный смешок. Скучно рядом с Советником? Это кем надо быть, чтобы заскучать рядом с ним? Странно, страшно, удивительно, необычно до остановки дыхания, а, порой, так же хорошо… На последней мысли он резко встряхивает головой, пугаясь. Что ж за вечер-то такой сегодня, в голову лезет дичь одна нелепей другой? Но Рауль, видимо, принимает его движение за отрицание и протягивает ему блокнот. - Тогда читай. Вслух. Час от часу не легче! Катце изумленно смотрит на блонди, не понимая, чего тот добивается. Опять какая-то провокация? - Я не умею… - бормочет он. - Читать не умеешь? – шутливо удивляется Рауль. Действительно, совершенно дурацкая фраза, хуже не придумаешь. - Я имею в виду, что… ну… - давно он не чувствовал себя настолько глупо. - А я имею в виду, - перебивает его неинформативные оправдания Рауль, - что я все время тебе читаю. А ты мне – никогда. Давай, хоть раз попробуешь, а то так нечестно. Катце понимает, что Рауль в очередной раз подначивает его и, как и ранее, смущается и теряется. Каждый раз, когда ему начинает казаться, что он примерно понял, что представляет из себя господин Советник и как себя с ним вести, Рауль ухитряется продемонстрировать ему новую грань своей личности и вновь сбить с толку. Не дзинкотай, а сплошная стремнина. С Консулом, в этом плане, было куда как проще. Покоряясь неизбежному Катце забирает у блонди блокнот, начинает читать и, с каждым новым произнесенным словом, все больше осознавая смысл написанного, чувствует, что щеки его все сильнее заливает краска. И надо же, чтобы именно это стихотворение оказалось рядом с рисунком Рауля! И чтобы именно в этот вечер в голову блонди взбрела мысль продемонстрировать свои актерские способности!

Как белизна на белизну, И как все розы – на одну Как ни был бы похож портрет Все ж сходства полного в нем нет. Портрет любви рисуешь ты Похожий на нее во всем. Твои, как и мои черты Мы в новом лике узнаем. За взрывом страсти – гром гремит Двух гроз смыкается кольцо И солнцем сумрачным горит Среди зарниц твое лицо.**

***

Катце отшвыривает блокнот прочь, зажмуривается, закрывает уши руками, но от голосов воспоминаний в своей голове так просто не спрячешься.

***

-… не понимаю. Разве солнце может быть сумрачным? Красивое сравнение, но совершенно невероятное. - Ну отчего же. Ты хоть раз видел наши пустынные бури? - Доводилось. - Солнце во время них становится багрово-красным, как твои волосы. Когда человек красив его нередко сравнивают с солнцем. Ты очень красив, даже по придирчивым меркам нашей планеты… Катце не верит своим ушам, уставившись на Рауля. Нет, он знает, что многие считают его весьма привлекательным, но то люди. А услышать такое от дзинкотая, да еще и того, который руководит разработкой и производством самых красивых секс-долл во всей Галактике… Для собственного душевного равновесия спокойней поверить, что с ним приключилась слуховая галлюцинация. Но Рауль продолжает, как ни в чем не бывало: -… так что это сравнение тебе подошло бы. А твое обычное выражение лица: «Опасно для жизни!» окончательно делает тебя солнцем очень даже сумрачным. Катце встряхивает головой, чтобы челка еще сильней закрыла лицо, но не успевает он отвернуться, чтобы справиться с собой, как-то переварить это заявление блонди и хоть попытаться скрыть свое потрясение от него, как Рауль протягивает руку и осторожно отводит алые пряди. - Сумрачное солнце, - повторяет он задумчиво, почти нежно, вглядываясь в лицо Катце. - Не надо! – наконец взмолился рыжий. Весь вечер он пытался сохранить хоть какую-то видимость невозмутимости, делая вид, что довольно быстро приходит в себя после всех фокусов гостя, но это – это уже слишком! – Не называйте меня так! - Почему? – с искренним любопытством спрашивает Рауль. Вид у него такой, будто он от души развлекается. - Мне не нравится! – резко и зло отвечает Катце, вскакивает и возвращается в свое рабочее кресло, садясь спиной к блонди и включая терминал. Через несколько минут раздается откровенно насмешливое: «До встречи» и Рауль, наконец, покидает его квартиру. Катце со стоном роняет голову на скрещенные руки – по большей части Рауль был приятным и деликатным гостем, но, когда господину Советнику приходила охота пошутить, он становился еще невыносимей Консула, с чуткостью тарана снося все щиты самоконтроля Катце, чего и Минку не всегда удавалось сделать.

***

Катце стоит, тяжело дыша. Даже двойная доза метамфетамина оказалась не в состоянии поднять его настроение настолько, чтобы забыть или, хотя бы, более спокойно воспринимать эти воспоминания. Очень хочется швырнуть проклятый блокнот в утилизатор, но очевидно, что проблемы это не решит. Потому он, подчеркнуто спокойно, поднимает его и кладет на стол. Разумней и… рациональней, вернуть его Советнику. И сохранять спокойствие до последнего. Пусть он умрет, но хоть в этот раз не даст переиграть себя этому периферийному устройству Юпитер! Но он уже проигрывает, потому что, стоит ему повернуться к окну, очередное воспоминание обрушивается на него, на этот раз, для разнообразия, приняв вид зачехленной гитары.

***

Это произошло через несколько дней после случая с рисунком и стихами. Катце едва-едва успел как-то прийти в себя и сжиться с мыслью, что Советник бывает и вот таким, искусно изображая обычного человека, чтобы позабавиться. В сущности, ведь ничего такого, шутка вполне невинная. Если, конечно, не задумываться о личности шутника. А стихи... Что стихи? Ну сделали ему несколько странный комплимент, не будь он взвинчен предыдущими событиями - так остро бы не отреагировал. Он, наконец, перестал дергаться вечерами от каждого шороха, ожидая прихода господина Эма, которого не хотел, да и просто боялся видеть, опасаясь возвращения той бури не совсем понятных ему самому эмоций, что испытал при их последней встрече и очередных провокаций блонди. Поначалу он даже не обращал внимания на доносящиеся звуки, такими тихими они были. А, обратив, подумал, что они доносятся откуда-то из-за стены или с улицы лишь позже сообразив, что источник звука – у него за спиной. Обернулся, едва не опрокинув стул, и увидел Рауля, тихонько наигрывавшего какую-то мелодию на акустической гитаре. Но блонди, кажется, даже не заметил его движения – а, может и впрямь не заметил, увлеченный своим занятием. Выглядел он, как чуть позже заметил Катце, не совсем обычно. Вместо очередного классического костюма светлых тонов, которые чаще всего предпочитал Советник в неофициальной обстановке, на нем были черные брюки и белая рубашка с широким отложным воротником, очень свободными рукавами, заканчивающимися манжетами из какого-то тонкого кружева. Пальцы блонди, обычно украшенные хотя бы парой перстней, среди которых был неизменный, с его личным знаком, на сей раз были вовсе без колец. Волосы забраны в низкий хвост, открывая лицо, и только несколько вьющихся прядок выбивались из прически. Элита вечно молода, однако обычно по взгляду Рауля, его слегка ироничной манере держаться, когда речь не шла о серьезных вещах, нередкой парадоксальности суждений, несколько ядовитому юмору, особенно когда разговор шел о политике и Федерации, и, главное, по ауре власти и силы, исходящей от него, как-то сразу было понятно, что он далеко не мальчишка. С Катце он был неизменно заботлив и внимателен, даже ласков, разумеется, когда не практиковал на нем свои шуточки, но даже в серьезные моменты, вернее, тем более серьезные моменты Катце чувствовал возрастной разрыв между ними. Тогда же ему показалось, что перед ним едва ли не его одногодок, а когда Рауль поднял взгляд и брокер увидел выражение его лица – непривычно отрешенное и слегка печальное, ему почудилось, что Рауль и вовсе ровесник Рики, совсем молоденький юноша. Кажется, именно тогда он впервые в мыслях назвал Рауля по имени, чего доселе никогда не делал. Между тем струнный перебор зазвучал громче и блонди начал петь. Ни разу, с момента своего появления, вернее, с того момента, когда Катце обратил на него внимание, он не взглянул на хозяина дома, будто его тут и не было. То смотрел куда-то мимо, на что-то видное только ему самому, то вновь склонялся к гитаре… Катце ни слова не понимал, но песня была очень нежной, меланхоличной и какой-то обреченной. Слегка оживившись в середине, она вновь сменилась печалью. У Советника был очень красивый голос, но даже не он поразил Катце. Рауль пел, словно рассказывал что-то о себе, о своих чувствах и переживаниях, о чем-то очень личном и от этого почему-то замирало сердце, перехватывало дыхание и хотелось подойти и как-то утешить его, хотя совершенно непонятно - почему.

What is a youth? Impetuous fire. What is a maid? Ice and desire. The world wags on...***

Рауль замолчал, но не успел Катце придумать, что сказать, как вновь зазвучала гитара. Все тот же неизвестный Катце язык, но на этот раз он был готов поклясться, что Рауль поет о любви. Или, даже, в ней признается? Впрочем, и в этой песне никакой радости не звучало.

Speak softly, love and hold me warm against your heart I feel your words, the tender trembling moments start We're in a world, our very own Sharing a love that only few have ever known****

Сменились язык и мелодия, смысл ясней не стал, но тоска… тоска была все та же… Страдальчески заломленные брови Рауля и какое-то общее выражение мрачной безнадежности и безысходности, абсолютно несвойственной для элиты покорности судьбе, которые сквозили в каждой интонации, в каждом непонятном слове, тяжелой артиллерией били по нервам бывшего фурнитура, полностью переворачивая всю его схему видения мира. Грязная игра, как позже понял Катце, очень грязная, примитивная, но действенная – минуя разум, обращаясь к чувствам, заставить поверить, что тот, кто несравненно сильнее тебя, нуждается в твоей помощи и поддержке, нуждается в тебе, но тогда у него не было времени на раздумья и анализ и он поверил…

Миновала моя весна, Как недолго цвела она...*****

А, после, была еще одна песня, и еще, и еще… Катце слушал пение блонди и ему хотелось, одновременно, слушать дальше, и дальше и заставить Рауля замолчать, потому что пение это буквально выворачивало душу; обнять его и не отпускать, пока он не станет прежним, знакомым Советником, и выгнать к рагону, потому что смотреть на него, такого, не было никаких сил; желание понять, что же он тщится сказать, и страх этого понимания… И еще множество чувств, которым Катце не знал названия и о наличии которых у себя раньше даже не подозревал. В результате он просто сидел, кусая губы, боясь вздохнуть лишний раз и не мог оторвать взгляда от лица блонди, от его глаз, наполненных каким-то внутренним светом, которого он раньше никогда в них не замечал. Наконец Рауль замолчал, отложил гитару и откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза, так, за все это время, и не взглянув на Катце. Тот сидел и понятия не имел, что ему делать. Он видел Советника, да и элиту вообще, в различном расположении духа, но вот к такому невероятно уязвимому и беззащитному Раулю жизнь его как-то подготовить забыла. - Что-то случилось, мистер Эм? – наконец выдавил он. - Нет, - односложно и едва слышно ответил тот. Помолчал и добавил. – Устал. Заработался.

***

Катце зло оскалился при этом воспоминании. Надо же оказаться таким идиотом. Устал он, видите ли. Да хоть кто-нибудь, хоть раз в жизни видел уставшего дзинкотая? Даже самого распоследнего блэка, не говоря уж о блонди! Блестяще было разыграно. Безукоризненно. И, ведь, только недавно показали дураку как виртуозно Рауль умеет имитировать те или иные чувства и переживания. А он принял все за чистую моменту. И долго еще принимал…

***

- Ужинать будете? - Нет, спасибо. - Чай? Или кофе? - Нет. Катце сидел молча – на этом все его идеи по поводу дальнейших действий заканчивались. Но Рауль сам помог ему. - Посидишь со мной? – спросил он, не открывая глаз. - Да. Катце пересел на диван к блонди и задумался. Ему, в первый раз в жизни, захотелось обнять Рауля. Будь тот обычным человеком – он бы так и поступил, но совершенно непонятно как отреагирует на это дзинкотай. Хоть сам Рауль не раз обнимал Катце, но тот никогда не отвечал на это, просто подчиняясь нелепой фантазии Советника. Наконец, решившись, он очень робко попытался обхватить Рауля за плечи, так, как тот нередко обнимал его самого. Блонди отреагировал немедленно – повернулся, обхватил Катце за талию, прижимаясь и утыкаясь лицом ему в плечо. Брокер уже уверенно и крепко обнял его в ответ, положил ладонь на кудрявый затылок… Погладить Рауля по волосам, как тот гладил его, он все-таки не решился, потому просто сидел, чувствуя, как утомленно дышит прекрасное существо в его руках. - Может, Вам лучше поехать домой? – рискнул спросить он. Рауль резко поднял голову и отстранился, впервые за весь вечер глянув на Катце. - Я мешаю тебе? – в его голосе и выражении лица не было ни резкости, ни гнева или злости, просто какая-то непонятная обреченность и растерянность. - Нет, ну что Вы, - Катце снова попытался притянуть Советника ближе, но тот не дал этого сделать. – Я просто подумал… Вы устали, наверное, лучше было бы поехать домой и поспать, а Вы приехали ко мне и пели весь вечер… Рауль снова прижался к Катце. Теперь он лег щекой на его плечо так, что, когда говорил – Катце отчетливо ощущал горячее дыхание блонди на своей шее. - В прошлый раз ты просил спеть… Тебе понравилось? - Да, - просто ответил рыжий. – Я никогда этого не забуду. Даже если захочу. Не смогу. Катце почувствовал, как Рауль сильнее сжал руки. - Но Вы совсем не отдохнули, - заметил рыжий. - Лучше всего я отдыхаю здесь. Рядом с тобой. Катце потянулся за пледом, а затем набросил его на них обоих. - Мне еще никогда не было так хорошо, - помолчав, произнес Рауль. Катце промолчал, в очередной раз не найдя, что ответить на столь вопиющее заявление. - А, хочешь, я тебя научу? – неожиданно спросил блонди. - Чему? - Пению. - Нет, - не подумав, мгновенно отозвался Катце, но, почувствовав, как напряглось тело блонди, тут же исправился. – А вот игре – да. Рауль поднял голову, первый раз за вечер слабо улыбнувшись. - В Гардиан и Кересе такого не практикуют? - Практикуют. Но то, что я слышал, желания научиться не вызывало. - А я вызвал? - Да, - почти искренне отозвался брокер. - Тогда… - Рауль, было, потянулся за гитарой, но тут же остановился. - Сегодня не получится, - вроде бы с искренним сожалением сказал он. - Почему? – вежливо спросил рыжий. - Я левша. И эта гитара делалась под меня. Вместо того, чтобы промолчать – авось, в следующий раз Рауль и забудет эту дурацкую идею, Катце зачем-то ответил: - Я амбидекстр. - Врожденный? – серьезно спросил блонди. - Да. - Замечательно! Рауль скинул плед, высвободился из рук монгрела и, притянув гитару, передал ее Катце. Тот только мысленно вздохнул, покоряясь своей участи. Но процесс обучения оказался неожиданно комфортным. Рауль оказался отличным педагогом, а Катце – восприимчивым и благодарным учеником.

***

Рыжий потянул молнию, расстегивая чехол. Вытащил гитару, присел на ближайший стул, но играть не стал - просто рассматривал инструмент и поглаживал полированную поверхность. Он вспомнил, как удивился, впервые увидев гитару – ему казалось, что она, как и все у Рауля, должна быть с какими-то затейливыми инкрустациями и едва ли не из платины с бриллиантами. Но инструмент был просто из какого-то черного дерева, со слегка пожелтевшими колками и ладами. Это уже позже он узнал, что дерево было каким-то особо редким и ценным, а лады с колками – из костей не менее редкого и ценного животного. Весь инструмент, как оказалось, стоил целое состояние, но выглядел, на первый взгляд, весьма строго и просто.

***

В тот вечер они не особо долго упражнялись. Часа через полтора Рауль свернул обучение, сказав, что, с непривычки, Катце рискует порезать себе пальцы струнами. Снова уселся рядом с Катце явно напрашиваясь на то, чтобы его опять обняли. Рыжий смирился. Было совершенно бесполезно гадать, что там творится в этих мозгах, с зашкаливающим интеллектом. Он вспомнил свое фурнитурское прошлое. Если господин чего-то хочет – сделай это, а не рассуждай о причинах. Невелик труд – обнять Рауля, тем более, когда он выглядит так, что действие это кажется вполне естественным. Хотя знал бы – надел не футболку, а водолазку с высоким воротником, а еще лучше – свитер, чтобы не чувствовать согревающего дыхания на своей шее и ласки касания вьющихся прядей. - Поговори со мной. А вот с этим уже сложнее. - О чем? - О себе. Что ты делал все эти дни? - Работал, - что он еще мог делать? Он как-то и не знал ничего другого. Вся его жизнь – это сплошная работа. Ну и, последнее время, развлечение для одного блонди. И тут вспомнилось. - Читал. Он действительно начал читать после более близкого общения с Советником. Было очень неловко чувствовать себя совсем уж необразованным дураком рядом с ним. То есть, дураком он в любом случае останется, как любой человек рядом с дзинкотаем, пытаться хоть как-то сравняться с их умом бесполезно, но так хоть что-то знать будет, а не просто слушать, стараясь не открывать рот. - Что именно? Катце взял наладонник, благо тот лежал неподалеку и ему даже не пришлось вставать. Ему вдруг подумалось - если он почитает Раулю, может тот отвяжется от него с разговорами? Попытаться стоило.

Не в красном был Он в этот час Он кровью залит был, Да, красной кровью и вином Он руки обагрил, Когда любимую свою В постели Он убил. В тюремной куртке через двор Прошел Он в первый раз, Легко ступая по камням, Шагал Он среди нас, Но никогда я не встречал Таких тоскливых глаз. Нет, не смотрел никто из нас С такой тоской в глазах На лоскуток голубизны В тюремных небесах, Где проплывают облака На легких парусах. В немом строю погибших душ Мы шли друг другу вслед, И думал Я - что сделал Он, Виновен или нет? "Его повесят поутру",- Шепнул мне мой сосед.******

Рауль действительно тихо слушал, хотя Катце и дохлого пета не поставил бы на то, что блонди не знает этой вещи. Когда Катце закончил читать, он завозился и спросил: - Можно я лягу? - Конечно, - он вытащил заколку из волос Рауля, чтобы тому было удобнее. Катце понадеялся, что Рауль, наконец, уснет и оставит его в покое, но блонди, вместо того, чтобы как все нормальные существа, воспользоваться подушкой, улегся головой на колени Катце и его длинные волосы теплым золотым водопадом укрыли ноги брокера. Удивляться сил уже не было и Катце просто накрыл блонди пледом. - Почитай еще что-нибудь. Ну, хоть колыбельную не попросил спеть, мелькнула насмешливая мысль. Катце пролистал страницы в наладоннике. До этой вещи он еще не успел дойти и сам не знал, о чем она. - Каждый вечер выходил молодой Рыбак на ловлю и забрасывал в море сети. Когда ветер был береговой, у Рыбака ничего не ловилось или ловилось, но мало, потому что это злобный ветер, у него черные крылья, и буйные волны вздымаются навстречу ему. Но когда ветер был с моря, рыба поднималась из глубин, сама заплывала в сети, и Рыбак относил ее на рынок и там продавал ее…******* Когда он замолчал, дочитав, то понял, что Рауль действительно крепко спит. Катце осторожно убрал несколько густых прядок, падавших ему на лицо, открывая маленькое, аккуратное ухо с контакт-серьгой. Выражение лица Рауля даже во сне было сосредоточенным. Наверное, действительно заработался, - подумалось Катце, - иначе отчего бы вел себя так странно? Он осторожно погладил блонди по плечу, безотчетно любуясь обманчиво ангельской внешностью дзинкотая и, вспомнив недавний маленький спектакль Рауля, невольно покраснел. Вот наказание-то. Не спихивать же его с колен. Можно было растормошить и отвести в спальню, но будить как-то жалко. Катце не любил спать сидя, хоть и доводилось, но что делать… Он откинулся назад, закрыл глаза и сам не заметил, как уснул. Проснулся он уже утром, лежа на диване, укрытый все тем же пледом. Рауля нигде не наблюдалось. Наверное, проснулся рано поутру, а то и ночью и ушел. Хвала Юпитер, а то, как вести себя после вчерашнего вечера Катце пока не успел придумать. Самым разумным было сделать вид, что ничего не было. Ну… по сути, а что было-то? Тут он заметил гитару блонди. Вот ведь…! После блонди объяснил, что не хочет таскать инструмент туда-сюда, а добра этого у него дома хватает. Он увлеченно учил Катце игре, причем далеко не безрезультатно, но, после их «расставания» монгрел не прикасался к инструменту, старательно избегая всего, что было связано или ассоциировалось с Раулем.

***

Катце вновь зачехлил гитару и отставил в сторону. - Спасибо, господин Советник, что не рояль мне в квартиру притащили, - с издевкой произнес он в пространство с отвращением отворачиваясь от инструмента.

***

Ничего придумывать не пришлось. Вечером того же дня Рауль пришел к нему таким, к какому Катце уже успел привыкнуть – насмешливый, спокойный, привычно одетый, с прической, закрывавшей половину лица. - Прости, что не разбудил тебя, уходя, - сказал, после приветствия, - не хотел тревожить. - Все в порядке, - отозвался Катце, принимая у него плащ. - Я не слишком сильно напряг тебя вчера? Понимаю, мое поведение было не совсем обычным… Не совсем обычным? Да у любого другого человека, если он не Рики, от такого поведения блонди давно бы крыша потекла. И не вчера, а с самого начала. - Все в порядке, - снова ровно ответил Катце. – Я бывший фурнитур и умение выполнять капризы и прихоти господ, не удивляясь им и не раздумывая над ними в нас намертво вбивается. Рауль аж замер, глядя на Катце как-то… обижено? - Бывший фурнитур? Так ты меня воспринимаешь просто как очередного блонди, прихотям которого вынужден потакать? - А как Вы хотите, чтобы я Вас воспринимал? - Как приятеля хотя бы. Друга. Бывший фурнитур и блонди – второе лицо в государстве - друзья, что может быть естественней? Да, действительно, дружная парочка – водой не разольешь. Дурдом имени Юпитер, а главный санитар в нем Катце. Ладно, спасибо, что хоть не как брата. - Хорошо. - Что «хорошо»? - Буду воспринимать Вас как друга. - Потому что вынужден «выполнять капризы и прихоти господ»? - Господин Советник… - Рауль. - Господин Советник, - с нажимом повторяет Катце. - Рауль! - Мистер Эм! Я Вас очень прошу – прекратите этот балаган. - Ты как со мной разговариваешь?! - А, вот значит сейчас «как разговариваешь». Как с другом, Вы же на это претендовали. Рауль пару секунд пристально смотрит на него, а затем начинает смеяться. - Туше, Катце. Тот невольно усмехается в ответ. Рауль кладет ему руку на плечо. - И все же я не хочу, чтобы ты был «бывшим фурнитуром». - Тогда и готовить я не буду, как проголодаетесь, а из Вас повар, если честно, так себе. - Это шантаж. - Я работаю на Черном Рынке. Шантаж – одна из статей моего дохода. Решили взять в друзья уголовника – вот и не жалуйтесь. - Я не жалуюсь, - привычно приобняв его за плечи и ведя в комнату отвечает Рауль, - я констатирую факт. Но, даже с учетом этого факта, я не собираюсь лишать себя удовольствия общения с тобой. Катце счел, что благоразумнее будет промолчать. Их «ссора» замята и хвала Юпитер. Пусть считает его кем угодно – другом, братом, приятелем, соседом, учеником, плюшевой игрушкой, лишь бы перестал в душу лезть и выяснять отношения.

***

Но все же… Все же, хоть Катце и продолжал время от времени топорщиться и пытаться ставить стену между собой и Раулем, тот странный вечер проломил брешь в его отношении к Советнику как к блонди. Нет, он никогда больше не обнимал его, не пытался читать ему и по-прежнему старался держать физическую дистанцию тогда, когда это было возможно, но это были результаты решений разума, а не искренних желаний или нежеланий души. Он не смирился, нет, а искренне принял Рауля как человека, хотя, до поры до времени, как-то сам не понимал этого. Теперь-то было очевидно, что Рауль просто решил обкатать новую поведенческую модель. Ради какого-то дела или забавы для – какая разница? Он решил так или иначе получить доверие и привязанность обычного человека и, пробуя различные стили общения, добился-таки своего, поганец. Зато сегодня показал свое истинное лицо во всей красе. Нет, разумеется поступок Катце был крайне серьезен и вина велика, но не со скуки же он устроил такое развлечение. Ну убил бы, но зачем угрожать мучительной смертью? Потешить собственные садистские наклонности и выместить злобу? Как-то низко для того, кто претендует на звание сверхчеловека. И все-таки… все-таки, несмотря ни на что рядом с образом разгневанного господина Советника все еще продолжал соседствовать образ Рауля – внимательного, понимающего, интереснейшего и умнейшего собеседника, тонкого наблюдателя, умеющего посмотреть на любой факт с совершенно неожиданной стороны, надежного, заботливого и ласкового, а, иногда, беззащитно-доверчивого. Катце резко выдохнул. Нет, ну невозможно же так! Ведь уже все кристально ясно, а он все еще не может выгнать из своих мыслей эту фата-моргану. Как же этот мерзавец ухитрился настолько убедить его в своей человечности, что даже откровенная демонстрация его настоящей натуры не способна окончательно разрушить созданный образ. Надо было что-то с этим делать и быстро, иначе он сегодня может оказаться не в состоянии достойно вести себя с блонди, бывший фурнитур. Впрочем, решение имелось. Время еще было. Катце быстро переоделся, вышел из квартиры, сел в кар и направился в один из борделей Лхасы. Заведение существовало для тех, кто любил не просто трахаться – а делать это публично. Или же просто наблюдать за другими – на Амой не только элита страдала, вернее, наслаждалась вуайеризмом. На самом деле таких заведений на Амой было как грязи в Кересе, но это еще и специализировалось на весьма жестких практиках BDSM и было предназначено для очень богатых людей. Катце, который терпеть не мог пет-шоу и не понимал насилия ради насилия, боли и унижения ради наслаждения, был равнодушен к проявлениям человеческой сексуальности, отправился туда с другой целью. В заведении было полно Академских петов – результатов личных разработок главного биотехнолога Амой. ********И вот, сидя в зале, по которому метались ядовито-разноцветные лучи света, в грохоте электронной музыки – то лихорадочно-ритмичной, то тягуче-медитативной он смотрел на спаривающихся прекрасных мужчин и женщин, девушек и юношей, смотрел с той особой четкостью восприятия, что дарит матамфетамин и брезгливое отвращение искажало его лицо и плескалось в запредельно расширенных зрачках. Катце поманил трех очаровательных петов, каждый из которых был хорош по-своему, но представляли вполне стандартное трио: два топа и боттом: сильные и мускулистые активы и кажущийся нежным и хрупким пассив, на самом деле способный выдержать куда больше, чем обычный человек или даже пет – игрушки для таких игр отличались повышенной выносливостью, терпимостью к боли и отличной регенерацией. Петы занялись сексом, следуя его указаниям, которые заставили их принимать самые бесстыдные и откровенные позы, демонстрируя окружающим процесс совокупления вплоть до мельчайших подробностей. В бытность свою фурнитуром Катце старался, по возможности, избегать заданий, связанных с пет-шоу, но все же дело свое он знал туго и, если уж приходилось его делать, «на отъебись» не работал. Вот и сейчас представление, устроенное под его руководством, было вполне достойно внимания элиты. Глядя на то как двое петов одновременно трахают в задницу третьего, подтягивая его – один за воткнутые в кожу спины крюки, второй – за жесткий кожаный ошейник, заставляя маленького пассива хрипеть и задыхаться, закатывая глаза, следя за стекающей кровью, спермой и слюной он думал: «Вот и все ваше «богатство и насыщенность видения мира», господин Советник. Вот Ваше «средство передачи чувственной информации», «гармония, перспектива и геометрия». Вот Ваши книги, стихи, музыка, глубина суждений и тонкость чувств. Тугая и упругая дырка да нечеловеческая выносливость в примитивном биологическом акте. Ровно столько оно и стоит. Впрочем, можно накинуть сверху производство разнообразных биомашин для убийства служащих в армиях планет Федерации. А как понадобилось справиться с заразой, придуманной одним из этих созданий, предназначенных для секса и презираемых всеми – тут все и закончилось. Не столь любимых Вами поэтов, певцов, философов, художников, композиторов Вы клепаете в своих лабораториях, а просто окруженные красивой плотью дырки для удовлетворения самых низменных инстинктов, самых извращенных желаний. Вот весь Ваш мир, чтобы Вы там не говорили, не думали и не мнили о себе. Вся Ваша утонченная жизнь и все Ваши великолепные мозги на самом деле посвящены только этому. Какое жалкое и убогое применение для отличного материала. А еще более убого то, что Вы, к тому же, гордитесь собой, считая себя много выше обычных людей на основании своего мощного разума и талантов, благодаря которым эта планета славится своими борделями и наркотой. Вы могли бы сделать этот мир лучше, но вместо этого, только все больше загаживаете его, потакая человеческим порокам и окончательно развращая. Читаете прекрасные книги с возвышенными мыслями и идеями, а сами регулярно обновляете свою "мебель", нисколько не смущаясь тем, что для этого Вам почему-то надо искалечить тело и душу другого человека. Поручить ту же работу андроидам или вывести породу фурнитуров, бесполых существ, как Вы выводите многочисленные породы петов - фи, это же не престижно! А после, встретив очередного такого уродца и заинтересовавшись им, обижаетесь, что он такой, каким его сделали Вы и Ваши собратья, требуя к себе душевной привязанности и негодуя, что душа не такая, как Вам бы хотелось. Как странно, что это ускользает от Вашего понимания, Вы ведь так умны… Вернее, считаете себя умным. И единственное оправдание Вам в том, что Вы не человек. Но и не стоит, в таком случае, претендовать на это звание».