Сумрачное солнце

Я наговорил много лишнего в гневе, Я перегнул палку и зашел слишком далеко. Но это все уже позади. Как бы я не пытался загладить вину, Сказанного не вернуть. И то, что казалось будет длиться вечно, Так быстро потеряло смысл и ушло в прошлое. Всегда вперед, шаг за шагом... Пути назад больше нет. И то, что происходит сейчас, Больше никогда не повторится. Время идет так быстро, Что сделано, то сделано. И то, что происходит сейчас, Больше никогда не повторится. Ах, если бы только я мог повернуть время вспять, Как много из того, что я познал, Хотелось бы никогда не видеть. Жизнь — словно замкнутый круг, Столько времени мы тратим впустую, А мечты откладываем на бесконечное потом, Которое может никогда не наступит. И, если ты хочешь жить по-настоящему, То когда, если не сегодня? Иначе, однажды, станет слишком поздно. Kein Zurück (Wolfsheim)

Домой Катце возвратился уже после рассвета. Свет зимнего утра был тусклым, но все же и он заставлял его чуть болезненно щуриться, и Катце с облегчением нырнул в полумрак дома. У Химика уже было все готово. Обычно непрерывно брюзжащий старик был непривычно молчалив. Казалось, даже его питомцы чирикали потише, будто почуяв настроение своего владельца. Катце тоже не рвался вступать в разговор - просто забрал у старика пробирку с ядовито-синей жидкостью и свою флэшку. - Спасибо. Деньги тебе принесут. - Кто принесет? – наконец открыл рот старик. – Ты ж в теме - я левых к себе не пускаю. - Алек. Помнишь Алека? - Красноглазый тот, что ль, кого я с иглы снимал? - Он самый. - Рыжий, ты че, забыл? Я ксенофобией не страдаю, я ей наслаждаюсь. Сам че не можешь? - Если смогу – принесу сам. Но вероятность этого невелика. Ну, хочешь, переведу. - Только носа Джейда мне в моих нищенских карио не хватало. Этот господин даже с пятаков, что жмурам на глаза кладут, не постесняется налог содрать. Нет, только кэш. - Тогда не выноси мне мозг. И еще… Катце замолчал, пытаясь подобрать нужные слова. - Если я не вернусь до завтра – собирайся и вали с Амой. Документы у тебя уже давно есть. Попросишь Алека – он поможет перевести тебе деньги в банк нужной планеты и исчезнуть. Я распоряжусь, он все сделает в лучшем виде. Лети вон хоть на… Ларго. Отличная планета и пернатые твои любимые там в избытке. - Кто родился на помойке, тому во дворце делать нечего. Без тебя разгребусь, что и куда, - проворчал Химик. – А ты, никак, костлявой испугался? - Испугался? Нет. Все мы там будем, раньше, позже – без разницы. - А соскочить не можешь? - Нет. Слово дал. - Так забери обратно. Слово твое, ты хозяин. Хочешь дал, хочешь взял. Вот разок-то можно, коли Рагон за глотку ухватил. Катце задумчиво посмотрел куда-то за плечо старика. - Знаешь, есть одно выражение. Я, в оригинале, не помню, как звучит, но суть такая, что лучше подохнуть с честью, чем жить в бесчестии. - Praestat cum dignitate cadere, quam cum ignominia vivere, - буркнул Химик. - Ты знаешь латынь? – вяло удивился Катце. - Я удивлен, что ты ее знаешь. Вернее, слышал о ее существовании. Выключи тормоз, рыжий, все, кто связан с фармакологией, по крайней мере серьезно, знают латынь. Только «честь», «совесть», «принципы», «благородство» - это все красивые слова, чтобы дураками управлять было легче. - Значит я дурак. - Что странно, потому что ум был единственным твоим достоинством. Не знаю, кому и что ты хочешь доказать, но более чем уверен, что все это лишь твои фантазии. Дело монгрела – выжить, а какой ценой – не суть важно. Ты всегда этого правила придерживался и вот даже до своих лет ухитрился дотянуть. А теперь что – в элиту поиграть решил? Ну что ж, дело твое. Не пожалей только. Катце уже успел выйти за дверь и почти закрыть ее, как Химик вновь окликнул его. - Рыжий… - Чего тебе? - Стар я уже – по мирам скакать, как та блоха по монгрелу. Так что ты уж извернись как-нибудь, хоть раз сделай одолжение. И, кстати, ты чем закинулся? - Регинлейвом*. - Не передознись. А то будешь корчится в судорогах в луже собственной блевотины. Вот смеху-то будет, а я даже поржать не смогу, потому что не увижу. - Какая аппетитная картина… спасибо, постараюсь.

***

Загнав свой кар в гараж Эос Катце вышел из машины не сразу. Закурил, откинувшись на спинку сиденья, задумчиво следя за утекающим в приоткрытое окно дымом. Страха смерти он действительно не испытывал, но вот видеть господина Советника крайне не хотел. Кстати, а в Эос ли он? Вчера Катце, давая свое обещание, не удосужился уточнить, а куда же нести обещанное – в Эос или в Киира? Впрочем, ему надо было кое-что вернуть мистеру Эму – не тащить же это в лаборатории. Еще успеет съездить туда, если выяснится, что главный биотехнолог отправился на свое любимое рабочее место. Катце кинул взгляд в зеркало. Выглядел он вполне нормально, никто бы не сказал, что он уже несколько суток на ногах без сна, вот только радужки почти не видно из-за зрачков. Он оскалился в нерадостной усмешке. «Живи ярко, умри молодым»** - где он слышал это выражение? Ну что же, жизнь у него и впрямь была весьма яркой. Правда цветов в ней было не так-то много, но все они были крайне насыщенными – алая кровь, ослепляющие голубоватые вспышки лазерных разрядов, черная ненависть врагов и не менее черная зависть конкурентов… Невероятно зеленые, бездонные глаза, жаркое золото волос… Катце озлобленно тряхнул головой. Пора заканчивать эту историю. Господин нейрокорректор и впрямь оказался профи экстракласса в своем деле, ухитрившись засрать ему мозги своим «светлым» образом безо всякого дополнительного оборудования так, что Катце, похоже, уже и десяти минут не может провести, чтобы не вспомнить его. Пальцы брокера машинально погладили металл одного из браслетов. Ничего, скоро все закончится. А господину Советнику придется искать себе новую игрушку. В апартаментах второго Консула его, похоже, ждали. Фурнитур с поклоном сказал, что господин сейчас занят, но предупредил о посещении Катце и просит обождать в приемной. - Хорошо. И, вот что… у меня к тебе просьба… - Рэй, - подсказала мебель. - Рэй. Когда я… когда наша встреча с господином Советником закончится – передай ему, - он протянул юноше гитару и блокнот, которые захватил с собой. - Слушаюсь, господин, - не выказав ни малейшего удивления отозвался фурнитур. Ждать пришлось не очень долго. Вскоре в дверях кабинета Советника появился какой-то сапфир. Пристально глянул на Катце ярко-сиреневыми глазами, словно рентгеном просветил, и отправился по своим делам. - Господин ждет Вас, - материализовался у плеча брокера Рэй. Катце коротко вздохнул, одернул куртку. Хотелось верить, что все закончится быстро. И что Химик знал, что говорил о Красной Смерти. Рауль сидел за столом, что-то внимательно изучая на развернутом перед ним большом голографическом экране. В ответ на вежливое приветствие Катце даже не посмотрел на него, словно и не услышал. Или так показалось? Содержимое экрана плохо позволяло различать лицо блонди, но Катце был этому только рад. Он уже давно успел насмотреться на господина Советника жизней на десять вперед. Потому брокер просто вытащил из кармана флэшку и пробирку, подошел к столу Рауля и, положив их на край, снова отступил к двери, в тень. Все также не глядя на Катце биотехнолог взял флэшку, вставил в разъем компьютера и, смахнув текущий экран раскрыл новый, на котором, судя по обилию каких-то химических формул отразилось ее содержимое. Несколько минут взгляд Рауля внимательно скользил по этой абракадабре и теперь даже сквозь туман голоэкрана Катце видел выражение мрачного удивления на его лице. Наконец блонди свернул экран, быстро набрал что-то на клавиатуре, а затем позвонил. - Шарль? Я Вам выслал информацию – начинайте работу немедленно. Позже Вам пришлют образец. Хотел бы отметить, что Ваша лаборатория подошла очень близко к решению, но все же вряд ли Вам, да и мне тоже, удалось бы докопаться до истины в ближайшие несколько дней. Так что я снимаю свои претензии к Вам и Вашим людям как к специалистам и прошу прощения за свои вчерашние слова… Стоит, стоит… А, уже видите… Да, весьма специфическое решение… остроумное, да. Я бы и сам посмеялся, если бы не последствия… И я бы с огромным удовольствием с ним познакомился… Хорошо, работайте. После завершения Советником разговора потянулись невероятно длинные минуты тишины. Катце начал уж, было, гадать – не забыл ли про него блонди и размышлять на тему как бы покинуть его кабинет, не привлекая внимания, но тут Рауль поднял на него тяжелый взгляд. Начал он откуда-то с середины, будто продолжая то ли мысленный диалог, то ли вчерашний разговор. - Вы так и не хотите мне сказать, кто автор этой мерзости, - это был явно не вопрос и Катце неприятно резанула перемена в обращении Советника. В каком-то смысле она была еще неприятнее чем его вчерашний гнев. - Нет. - Вы в курсе во сколько обошлась Ваша авантюра государству? Я сейчас не только о деньгах. «Если бы не эта «авантюра» - все обошлось бы много дороже. И не только в деньгах», - подумалось Катце, но вслух этого говорить не стал – вступать в диалог с Советником он не имел ни малейшего желания. Не дождавшись ответа блонди раздраженно побарабанил пальцами по столу и только тут Катце заметил, что выражение лица у него непривычно утомленное. Под глазами залегли легкие тени, чего прежде никогда не замечалось, и будь Советник человеком Катце бы подумал, что он не спал всю ночь. Но, даже если так, на блонди же не может отразиться такая мелочь. Наверное, просто свет неудачно падает… - Консул в курсе? – неожиданно сменил тему разговора Советник. - Возможно. Не знаю. - Конкретнее! – в голосе Рауля прорезался далекий отблеск вчерашнего гнева. - Господин Минк ставит передо мной задачи. И никогда не спрашивает о способах их решения, если в том нет особой нужды. Я уже вчера говорил Вам, что мне доводилось прибегать к таким методам раньше. Не надо быть блонди, чтобы сопоставить факты. Но мы никогда об этом не разговаривали. - Значит в курсе, - пробормотал Рауль. Он еще немного помолчал, затем усталым жестом потер лоб и вздохнул. - С Консулом я побеседую сам. Вас же настоятельно, - подчеркнул он последнее слово, - прошу, впредь ставить меня в известность о применении подобных «методов». И не после того, как Вы к ним прибегнете, а до. Катце не поверил своим ушам. И это все? Его что, отпускают? Советник передумал?! Нет, ну не может же быть… Хотя… Наверное, взвесил все «за» и «против» и решил все-таки не ссорится с Консулом. Никакой другой причины для того, чтобы отпустить Катце безнаказанным у него просто не могло быть… - Катце, - слегка повысил голос Рауль, - я к Вам обращаюсь. - Слушаюсь, господин Советник. Рауль стиснул зубы так, что желваки на скулах заиграли, но Катце этого не заметил. - Вы вчера сказали, что никогда не нарушали своего слова. Ваш сегодняшний приход это подтверждает. Я хочу, чтобы Вы дали мне слово, что отныне будете держать меня в курсе такого рода решений Ваших с Консулом проблем. - Даю Вам слово, господин Советник. Рауль вновь опустил взгляд, будто в замешательстве. Катце оставалось только гадать, что же последует дальше – вроде было сказано, все… Или нет? Последовавший вскоре вопрос был несколько неожиданным: - Вы больше ничего не хотите мне сказать? - Нет, господин Советник, - да я Вам и того, что сказал говорить бы не хотел. - Что же… Тогда я Вас больше не держу. Катце поклонился и вышел, все еще не до конца веря в то, что все обошлось так легко. Вновь оказавшись в приемной, оперся спиной о дверь и потряс головой. Если бы он точно не знал, что «Регинлейв» дарит сознанию ясность, а не затуманивает его, то мог бы подумать, что произошедшее только что – галлюцинация, вызванная действием наркотика. Отлипнув от двери он ускоренными шагами отправился прочь. Чем бы ни была вызвана перемена решения Советника, стоило как можно быстрей оказаться подальше от него. Пока тот опять не передумал. Тем временем Рэй, проскользнув в кабинет хозяину, с поклоном произнес: - Господин, Ваш посетитель просил передать Вам, - он протянул Раулю гитару и блокнот. Выражение лица хозяина, увидевшего эти вещи, заставило его тут же усомниться в разумности выполнения просьбы неизвестного ему человека. Никогда еще, за все три года службы у Советника он не видел его таким. Каким угодно: разгневанным, радостным, раздосадованным, а, после очередного суаре, на котором, как обычно выяснялось позже, Консул со своим диким петом на пару откалывали очередной возмутительный фортель – крайне раздосадованным, сосредоточенным, веселым, задумчивым, счастливым, меланхоличным, довольным или недовольным, но не таким… грустным? Опечаленным? Расстроенным? Вообще-то при подготовке фурнитуров им накрепко вбивали истину: элита эмоций не испытывает. Она лишь транслирует то, что хочет показать, для того, чтобы облегчить контакт с обычными людьми, в том числе с фурнитурами. Мебель остальных блонди, особенно Консула и, в еще большей степени, Айши Розена, полностью подтверждали правильность этой установки, заявляя, что эмоций и чувств у их господ не больше чем у холодильников. А то и еще меньше. Правда, в последнее время, эти утверждения у фурнитуров Консула звучали уже не столь уверенно, но все же. Однако Рэй был парнем прямым как линейка и бесхитростным как табуретка. Он видел то, что видел и точка. Если увиденное не сходилось с тем, что ему говорили другие – значит или утверждения были ошибочными или господин у него не такой как прочая элита. Он никогда не рассуждал на эту тему, не обсуждал поступков и поведения Второго Консула с другими фурнитурами, даже с теми, кто служил Раулю, но сдвинуть его с позиций восприятия господина как существа, способного испытывать вполне человеческие эмоции не смогла бы вся флотилия Федерации. Потому сейчас он совершенно растерялся, не в силах понять, что же ему делать? И встревожился. Он запомнил этого красноволосого мужчину еще после его вчерашнего прихода – такого поди, не запомни, его резкая, диковатая красота била по глазам яростной вспышкой пламени, даже того, кто привык ежедневно общаться со столь прекрасным существом, каким был господин Советник, и, вне всяких сомнений, выверено-красивыми петами, но как-то не связал его с тем, что господин после не спал всю ночь, расхаживая из угла в угол по своему кабинету. Второй Консул нередко не спал ночами, работая, в попытке решить какую-то сложную задачу. Но вот это нынешнее странное его состояние было совершенно очевидно связано с недавним гостем. Рэй ощутил чувство острой неприязни к незнакомцу. Он терпеть не мог, когда кто-то или что-то выводило его господина из хорошего расположения духа. Даже Консула недолюбливал по той же причине. - Он ничего не сказал? – тем временем спросил Рауль. - Сказал: «Когда наша встреча с господином Советником закончится – передай ему». И все. - И все… - как-то безнадежно повторил Рауль. – Хорошо, Рэй, спасибо. Это, - он движением головы указал на блокнот, - на стол, гитару… поставь куда-нибудь. Я потом сам уберу. Бедолаге фурнитру ничего не оставалось сделать, как только выполнить приказ. Разумеется, выказать хотя бы тень сочувствия господину он не осмелился бы даже в кошмарном сне. Стоило Рэю покинуть кабинет, как Рауль подтянул к себе блокнот. Он раскрыл его, медленно переворачивая листы, пока не дошел до страницы с двумя портретами. Провел пальцами, обводя контуры портрета Катце, вспоминая тот вечер. Вечер, пробудивший в нем чувства, истинную суть которых он понял только несколько часов назад. К тому времени он уже, довольно спокойно, принял тот факт, что ему нравится прикасаться к бывшему фурнитуру. Нравится смотреть на него, слушать, самому что-то рассказывать. Нравится просто быть рядом. Тому можно было найти множество объяснений, но зачем? Поиски объяснений и решений разнообразных задач – этого ему и в профессиональной деятельности хватало с головой. Потому он просто наслаждался этим общением. Но тем вечером… тем вечером все было как-то иначе. Почему ему вдруг захотелось продемонстрировать Катце, что он может выглядеть как обычный человек? Почему выбрал именно эту форму демонстрации? И что это было за необычное, едва заметное ощущение… томительного тепла, возникшее у него в груди, когда он увидел реакцию Катце на свои действия, реакцию, заставившую Рауля почти испугаться и изобразить… нет, выказать вполне реальные, охватившие его в тот миг негативные эмоции с тем, чтобы практически тут же пожалеть об этом? Тепла, вернувшегося, когда он обнял Катце, а после - ощущал его взгляд, в момент, когда занимался переводом стихов. И собственное удивление тому, как поразительно подходит Катце образ, созданный старотерранским поэтом. Владея собой все же гораздо лучше монгрела, хоть тот изрядно поднаторел в этой науке, он смог скрыть собственное замешательство, почти смятение, почти панику. Он не приходил несколько дней именно по этой причине – просто не мог понять произошедшего, даже не желая об этом думать, отмахиваясь от воспоминаний как от надоедливой мухи. Довольно быстро ему удалось успокоится, он даже посмеивался над собой – ну что за ерунда порой приходит в голову, даже блонди, но вскоре… Вскоре на него нашло очень неприятное чувство. Такое и раньше с ним бывало – очень редко. У людей это бы назвали, пожалуй, депрессией. У элиты депрессий не бывает. Но Рауля несколько раз в жизни накрывало чем-то вроде ощущения бессмысленности своего существования. Все, что он делал, во что вкладывал все свои силы, энергию, фантазию, всю душу – начинало казаться ненужным и пустым. Сколько не бейся над тайнами Мироздания, сколько не раскрывай их, даже если постигнешь все – какой в этом смысл? Рано или поздно цивилизации – любой, даже самой высокоразвитой, приходит конец. Порой бесследный. А, если она и оставляла следы, то, для того, чтобы понять, что они означают, потомки с трудом выживших, оказавшихся условиях абсолютной неприспособленности к новым реалиям людей, у которых уже не стояло вопроса сохранений накопленных знаний и опыта, практически мгновенно терявших их, должны были пройти все тот же трудный путь познания мира едва ли не с нуля. Какое-то вечное колесо сансары***, из которого не вырваться, которое не разорвать. Горькая ирония – чем выше поднималась в своем развитии цивилизация – тем выше оказывался риск ее исчезновения. Решение одной угрозы порождало десяток новых и так до бесконечности, пока одна из них не обрушивалась на человечество. И не только на человечество. Сколько планет, ныне заселенных людьми, хранили в себе останки деятельности прежних ее обитателей, сгинувших невесть почему. А сами нынешние люди, потомки тех, кто успел сбежать со Старой Терры перед последней катастрофой? Как ничтожно мало сохранили они, некоторые из планет, которые заселили переселенцы сейчас находились в духовном, культурном и, даже, научном плане на уровне Средневековой Европы, растеряв почти весь опыт, почти все накопленные знания и технические навыки. Да и что говорить, когда его родная планета, такая высокоразвитая в вопросах искина, генетики, биоинженерии, высочайших технологий, по сути все свои силы бросала на удовлетворение животных инстинктов, жажды наслаждения, и там, где это наслаждение уже не мог принести никакой, даже самый изощренный секс, в дело шли наркотики. Конечно, департамент Рауля занимался и другими вопросами, крайне важными для человечества и прочих разумных рас. Например, в частности – это была деятельность, направленная на изучение и искоренение болезней – врожденных и благоприобретенных, улучшение качества жизни и ее продление, но все это составляло, в лучшем случае половину из всех разработок Киира. Разработок, воспользоваться результатом которых мог далеко не каждый, даже на Амой. Да и не все ли равно – лучше или хуже проведет свою жизнь то или иное существо – конец всегда один. Но и Амой – хороша он или плоха, тоже придет конец. Юпитер, элита – все они однажды также канут в вечность, равно как и монгрелы с гражданами. В загробную жизнь, в существовании души за пределами телесной жизни, души, хранящей опыт и знания прожитых жизней Рауль не верил. Так зачем же это все? Такое состояние обычно не длилось долго – недели полторы, максимум – две, но было крайне неприятным, даже тяжелым. Его мало кто замечал, разве что Ясон… Но Ясон хорошо его знал, они дружили с ранних лет. И, поначалу, тогда еще не Консул, пытался как-то помочь другу, отвлекая разговорами, убеждая в неправильности высказываемых Раулем сомнений, сомнений, которыми тот делился с крайней неохотой, но толку от этого было чуть. Пару раз попробовав Минк отстал, поняв, что ничего тут не поделаешь и надо просто переждать, пока Рауля опустит. В предпоследний раз, не выдержав, Рауль даже отправился к Создательнице и, рассказав ей все, попросил о собственной коррекции. Но Юпитер, внимательно его выслушав, отказала. Она заявила ему, что все правильно, все так и должно быть. Что он ученый и такие сомнения для него не только естественны, но и полезны. Что если их не станет – это означало бы, что он перестал развиваться, попав в период стагнации и вот тогда бы ему действительно потребовалась нейрокоррекция. И что он сам должен найти ответы на мучающие его вопросы, никто ему тут не помощник. В общем причина его метаний оказалась очень простой, Рауль и сам бы мог до нее додуматься, но только вот за всю свою жизнь он пока так и не смог найти хоть тень этих самых ответов… Вот и в этот раз он, поняв, что на него накатило, приготовился к очередному неприятному периоду в жизни. Но, стоя у окна и глядя как закатывается в окутавшую Танагуру дымку вечернее солнце, внезапно вспомнил о Катце. И ему вдруг нестерпимо захотелось увидеть его, просто чтобы тот оказался в пределах досягаемости. Рауль вспомнил о высказанной вскользь даже не просьбе рыжего. Но все же это был хоть какой-то повод, хотя обычно ему для посещений Катце повод не требовался. Может быть потому, что, будучи в подобном состоянии он любил играть, выражая в музыке то, что не мог выразить словами – невероятную тоску обреченности человека, всем существом своим ощутившего конечность и тщетность своего существования и усилий. И это оказалось так странно. Странно и хорошо. Никогда ранее Рауль не чувствовал потребности поделиться своими переживаниями с кем-то. Даже со своим другом. Напротив, он не желал ими делиться. Но с Катце… С Катце почему-то все оказалось совсем иначе. Казалось, тот понимал. Не разумом, конечно, а на уровне ощущений. Понимал и сопереживал, будто попав в резонанс с тем, что творилось на душе у Рауля. А потом сделал то, чего не делал никогда, и в его объятиях блонди, который сам не отдавая себе в том отчет, отчаянно нуждался в тот момент в поддержке, почувствовал, как его черная тоска отступает, сменяясь спокойной печалью, которая позже перешла просто в усталость. Лишь раз все едва не вернулось на круги своя – когда Катце предложил ему уехать. Показалось, что все испытанное за этот вечер Раулем – всего лишь иллюзия и Катце на самом деле просто вежливо выслушал его, а на самом деле все метания и переживания Рауля ему глубоко безразличны, но последовавшие слова монгрела быстро успокоили блонди. Он просто тревожился, не зная, что будет для Советника лучше в таком состоянии. И тревога эта снова заставила вспыхнуть странное тепло в груди Рауля. Тепло, которое, он еще тогда не знал этого, будет теперь загораться в нем всегда при виде Катце или даже при мысли о нем. Он будет стараться не обращать на это внимания, делать вид, что все нормально, что это результат его привычки, даже привязанности к Катце, нечто вроде дружеской. И старательно забыл о том, что, прижимаясь щекой к плечу Катце, ему вдруг нестерпимо захотелось коснуться губами его шеи в поцелуе и почувствовать его ладони на своей обнаженной коже. Не понимая, не желая принимать этого желания, он невольно – лишь бы не молчать, лишь бы не поддаться этому порыву, сказал Катце правду – ему и впрямь никогда не было так хорошо. Хотя «хорошо» это было вовсе не то слово, каким бы он мог описать свое состояние. Разве, когда почти до боли сжимается сердце, мучительным спазмом перехватывает горло и дыхание останавливается от желания ласк другого человека и невозможности их ощутить, когда кажется, что отпусти его этот человек, разожми руки – и мир тут же рухнет, не оставив ничего кроме высасывающей всю душу, всю радость, смертельной, последней пустоты – это «хорошо»?.. Железная выдержка и многолетняя привычка самоконтроля – только они как-то позволили ему справится со всем этим и оторваться от Катце. Но, после, он так и не смог отказать себе в объятиях Катце, в том, чтобы вслушиваться в его голос, казалось, отдающийся где-то в груди Рауля, а затем – в том, чтобы лечь ему на колени и уснуть, чувствуя сильное бедро под своей щекой и теплую тяжесть руки Катце на своем плече от которой, казалось, по всему телу разливался покой, а все сомнения, тревоги и метания казались не более серьезными, чем страх глупенького пета перед темнотой. Проснувшись поутру, он с удивлением понял, что вся его гнетущая тоска ушла бесследно. И крайне смутился, вспомнив предыдущий вечер и захлестнувшие его чувства. Это уже было через край. Что через край – додумывать он не рискнул ради собственного душевного спокойствия. Аккуратно встал, желая тут же уйти и не возвращаться, но, после, все-таки послушал укоров совести и осторожно помог Катце лечь, боясь, что тот в любой момент может проснуться и придется что-то объяснять. Конечно, очень странно, что вся горечь и боль исчезли так быстро и бесследно, но, наверное, он просто наконец-то повзрослел… Весь день он тщательно не думал о случившемся, но потом, все-таки решил поехать к Катце. Просто, чтобы, увидев его, понять, что ничего не изменилось и что все испытанное им предыдущим вечером – просто результат отвратительного настроения. Ну и пояснить монгрелу, если тот вдруг что-то себе надумал, что все это ерунда, и чтобы он даже и не смел подозревать в блонди наличие каких-то необычных чувств к себе. Но Катце, как выяснилось, и не думал ничего такого. Однако его заявление о том, что он просто выполнял прихоть Советника, как выполнил бы прихоть любого блонди, согласно вбитым в него навыкам, вместо того, чтобы успокоить, почему-то Рауля… расстроило. Даже более того – он почувствовал нечто вроде весьма болезненного укола разочарования. Оказалось, что все это понимание и принятие существовали лишь в его воображении, а в реальности, дело было всего лишь в том, что его визави знает, как вести себя с элитой в любом состоянии так, чтобы ей было максимально комфортно. Он, было, не сдержался и запротестовал, но слова и поведение Катце помогли ему вовремя опомнится. И в самом деле – чего это он? Все ведь сложилось наилучшим образом. Отлично вымуштрованный бывший фурнитур, до сих пор помнивший то, чему его учили, не обуреваемый какими-то непонятными эмоциями, практически не подвластный сексуальному влечению, все понял верно, даже лучше самого Рауля. Он вел себя как ни в чем не бывало, и Рауль вздохнул с облегчением. Ему не придется лишать себя общества Катце, маленькой блажи, к которой он успел привыкнуть, да и вся ситуация, изложенная с трезвой точки зрения бывшего фурнитура оказалась не стоившей выеденного яйца. Действительно «каприз и прихоть». Выскажи эту самую точку зрения Катце еще вчера и одной Юпитер известно, чем бы это все закончилось, но успокоившийся и вполне довольный жизнью сегодняшний Рауль разительно отличался от того, вчерашнего, с которого, казалось, содрали кожу, обнажив каждый нерв и вырвав из груди сердце, явив его – обнаженное и беззащитное жестокости и равнодушию неизменных законов мира. Сердца, которое по неведомым, таинственным причинам, понятным одной лишь Вечности смогло найти покой, утешение и защиту в объятиях бывшего фурнитура Консула. Но в тот день… в тот день Рауль, малодушно принес в жертву собственной трусости то зарождающееся чудо, что не всякому человеку дано испытать, не то, чтобы дзинкотаю. Он как-то почти позабыл о своем изначальном желании – завоевать доверие Катце. Незаметно угас азарт охотника – выследить редкого, сторожкого зверя и не убить – нет, приручить его. Поначалу радуешься каждому его робкому перетаптыванию лап в твою сторону, каждому принюхивающемуся движению носа, каждому недоверчивому взгляду, брошенному искоса. Но вот уже зверь подходит к тебе сам, забирается на руки, подставляя под руки тонкое, нежное горлышко и беззащитный, уязвимый животик. Порой он, все же, дыбит шерсть и впивается в ласкающие руки когтями и зубами, отскакивая в сторону и сверкая золотистыми глазами, вспомнив о своих страхах. Но ты давно не обращаешь на это внимания, понимая, что зверь уже доверился тебе. Что он – твой. Пройдет немного времени – и он вновь придет к тебе за лаской, соскучившийся и покорный. Но Катце… Катце был тем диким животным, кого, даже не удосужившись приручить, общество стреножило и охолостило, а, затем, выжгло на нем свое тавро. Общество в лице тех, к кому относился и Рауль. И теперь, словно мустанг из древнего рассказа****, Катце был готов скорее погибнуть, чем дать покорить себя еще раз, что и доказал своим поведением вчера вечером. Он больше не верил тем, кто пытался загнать его в стойло, каким бы комфортабельным оно ни было. Каким-то чудом, иначе объяснить нельзя, Раулю удалось пробиться, вернее, начать пробиваться сквозь эти щиты недоверия и боли, но он же сам все испортил. Своим самодовольством, беспечностью и, главное, своим страхом. Страхом настолько сильным, что он смог заставить Рауля почти сразу забыть о своих чувствах того вечера, а, когда нечто подобное продолжало появляться – просто не обращать на это внимания. Он был обязан объясниться с Катце еще тогда, когда почувствовал, что тот начинает от него отдаляться. Или уж совершенно точно – после той своей поездки. Вместо того, чтобы задуматься над тем, почему ему так тоскливо вдалеке от него, он размышлял об этичности собственного поведения. Этичности перед обществом, но не перед Катце и не перед самим собой. А ведь именно об этому ему стоило думать прежде всего. Юпитер, да еще вчера не было поздно поговорить! Рауль был в этом уверен. Догнать его, объяснить… Блонди горько усмехнулся - объяснить что? То, чего в тот момент он и сам не знал, а понял лишь несколько часов спустя, раздумывая над поведением Катце и своей реакции на него? Поведение брокера было не просто оскорбительным – это был самоубийственный вызов, причем сделанный с полным пониманием последствий. Склонности к суициду у Катце раньше как-то не замечалось, хоть порой его поведение было саморазрушающим. Да и чем мог он, Рауль, заслужить такое отношение? Так, идя от факта к факту, от воспоминания к воспоминанию он, наконец, добрался до истины. До истины о себе самом… Вот только поздно. Воистину – ложь самому себе наказывается тяжелей всего. Он уже даже не надеялся на утренний разговор. И все-таки он попытался – максимально мягко, насколько это было возможно в сложившейся ситуации, отчитав Катце, дав понять, что ему ничего не угрожает и даже постаравшись вызвать на разговор и в конце намекнув на возможность если не извиниться, то хоть высказать сожаления о своих действиях, хотя бы формально. Без толку. Рауль почти физически ощущал исходящую от Катце неприязнь, хотя поведение его было вполне корректным – придраться не к чему или почти не к чему. Но, если у Рауля еще могли оставаться какие-то сомнения, то последний жест Катце, переданные с фурнитуром вещи блонди, двойной трактовки не допускал. - И все… - тихо повторил Советник. Опустив голову, Рауль закрыл глаза и прикусил губу, пытаясь справиться с собой. Затем выдохнул и выпрямился. Лицо его приняло прежнее, спокойное выражение. - Вернер, - произнес он, нажав кнопку коммуникатора, - будьте любезны, зайдите ко мне.