С.А.Р.К.О.Ф.А.Г. Пикник в лагере.

Зона Отчуждения не любила тишины. Даже когда она молчала — это была особая, давящая тишина, которая забиралась под бронежилет, под кожу, под рёбра, и сидела там как заноза. Данило Ярович за два года научился её слышать. Научился различать — когда Зона просто дышит, а когда готовится укусить. Сейчас она просто дышала. Затон встречал их запахом болотной воды, ржавчины и чего-то неуловимо химического — того самого запаха, который Данило уже не замечал, потому что он въелся в него самого. Небо над поляной было белёсым, выцветшим, будто кто-то размазал по нему серую акварель и забыл закончить работу. Трава под ногами — пожухлая, странного оттенка, не совсем жёлтая и не совсем зелёная. Зонная трава. Другой здесь не росло. Пятеро военных сидели у костра. Данило откинулся спиной на поваленное дерево и смотрел в небо. Двадцать два года. Чёрные волосы, чуть влажные от испарины, прилипли к вискам. Высокий — под метр девяносто, широкоплечий, с той особой крепостью в теле, которая достигается не залом, а годами когда каждый день либо несёшь что-то тяжёлое, либо от чего-то убегаешь. Лицо — резкое, правильное, с тёмными бровями и синими глазами такого насыщенного цвета, что люди иногда переспрашивали — линзы? Нет. Просто так вышло. На подбородке — шрам, белёсая полоска, которую он не любил трогать. На груди, поверх армейского жилета с навеской противорадиационной защиты — маленький значок. Потёртый, советский, с атомным символом и надписью. Значок ликвидатора ЧАЭС. Отцовский. АК-47 лежал рядом, в пределах вытянутой руки. Всегда в пределах вытянутой руки — это уже не привычка, это рефлекс. Рядом с ним стоял кейс. Обычный металлический кейс, застёгнутый на два замка. Внутри — Сердце Полтергейста. Кусок Монолита, который монолитовцы куда-то везли и не довезли. Теперь вёз он. Последнее задание. Эти два слова Данило катал во рту последние трое суток как леденец — медленно, смакуя. Последнее. — Ну и куда вы, мужики? — спросил он, не поворачивая головы. — Как вернёмся — куда? Суслик жевал бутерброд. Батон, варёная колбаса, энергетик «Сталкер» зажат между колен. Берет съехал набок, и он не поправлял — лень. — В Крым, — сказал Сухарь, не отрываясь от костра. Грел руки, хотя было не холодно — просто привычка. — Лето же. Море. Лягу на пляже и не встану, пока не сгорю дотла. — По России поеду, — Суслик запил колбасу энергетиком и поморщился — тёплый. — Давно хотел. На поезде, медленно, без спешки. Посмотреть как люди живут. — Я новый контракт подпишу, — Фарш не поднял головы от своего занятия. Бинтовал костюм методично, сантиметр за сантиметром — там, где ткань чуть разошлась на рукаве. Параноик. Хороший параноик, живой. — Деньги нужны. — Ты бы хоть раз отдохнул, — буркнул Сухарь. — Отдохну на пенсии. Дядя Вова тихо перебирал струны гитары. Пел вполголоса — что-то матерное, про какого-то прапорщика и его нелёгкую личную жизнь. Пел хорошо, зараза. Потом остановился, поднял голову. — Домой, — сказал просто. — К Нинке. Там Машка свадьбу играет скоро, дочка. — Он помолчал. — Я обещал что буду. Никто ничего не сказал. Дядя Вова снова тронул струны. Данило смотрел в небо. — Питер, — сказал он наконец. — Вернусь в Питер. — И чего там? — спросил Суслик. Данило помолчал секунду. Потом сказал совершенно серьёзно: — В рот я ебал эту Зону, Суслик. Хочется девок помять, выпить нормально, курнуть на набережной. Жену найти какую-нибудь. Ту, которая борщ варит и не пилит. Фарш хмыкнул, не отрываясь от бинтовки. — С твоей рожей тебе и парни дадут. — Поднял глаза, обвёл взглядом остальных. — Да, мужики? Суслик заржал первым, подавившись энергетиком. Сухарь затрясся беззвучно. Дядя Вова ударил по струнам что-то торжественное. Данило выдержал секунду каменного лица, потом не удержался — усмехнулся, мотнул головой. Смеялись долго. По-настоящему, как смеются люди, которые устали и скоро домой. Зона слушала. Данило этого не видел и не чувствовал — что бывало с ним редко. Чуйка, которую он нарабатывал год в одиночку, молчала. Может, тоже расслабилась. Может, тоже поверила что всё — последнее задание, последний день. А Зона слышала слово уйду. И оно ей не понравилось. Вертолёт пришёл через сорок минут. Данило закинул кейс на плечо, подхватил автомат. Последний раз обернулся на поляну — трава, костёр догорающий, белёсое небо. Ничего особенного. Тысячи таких мест в Зоне. — Пошли, — сказал он. Они пошли. Внутри вертолёта было шумно и тесно. Данило сидел у борта, кейс зажат между колен, автомат на коленях. За иллюминатором плыла Зона — рыжая, серая, местами почти чёрная. Реки аномалий светились слабо даже днём, если знать куда смотреть. Он знал. Смотрел и думал о Питере. О том как пахнет Нева осенью. О том как звучит город — настоящий, живой, не вот это вот всё. О том что первым делом найдёт нормальную шаурму и съест её прямо на улице, не торопясь. Вертолёт тряхнуло. Резко, без предупреждения — как будто кто-то снизу ударил кулаком. Данило вцепился в ремень. Тряхнуло ещё раз, сильнее. Что-то закричал пилот, не разобрать. Суслик выругался. Дядя Вова прижал гитару к груди — рефлекторно, смешно и немного трогательно. Кейс выскользнул. Данило потянулся — поздно. Замки лязгнули о металлический пол, крышка откинулась, и Сердце Полтергейста — тёмный, неправильной формы кусок, который никогда не выглядел как просто камень — выкатилось к открытому грузовому люку. — Стоп, стоп, стоп— Он прыгнул. Не думал. Просто прыгнул — потому что два года приучили действовать раньше мысли, и тело само знало что делать. Пальцы почти достали артефакт у самого края люка. Почти. Вертолёт бросило в сторону, Данило потерял опору, и— Он падал недолго. Это было первое что он отметил — потом, уже в голове. Слишком недолго для той высоты на которой шёл вертолёт. Секунды три, может четыре. Потом что-то изменилось в воздухе — давление, температура, сам цвет неба — и мир вокруг него просто схлопнулся. Не взорвался. Не разлетелся. Именно схлопнулся — как будто кто-то сложил его пополам, потом ещё раз, и ещё, пока не осталась одна точка, и Данило был внутри этой точки, и это было— Темно. Тихо. А потом — свет. Он ударился о землю боком, перекатился по инерции — спасибо рефлексам — и замер на спине, глядя вверх. Небо. Нормальное небо. Синее. Летнее. С белыми облаками, которые медленно плыли куда-то на запад. Данило лежал и смотрел на это небо секунд десять, просто дыша. Потом услышал. Птицы. Настоящие, не зонные — обычные птицы, которых в Зоне почти не осталось. И ещё — голоса. Далёкие, детские, смеющиеся. Он сел. Лес вокруг был живым — зелёным, густым, без той нездоровой желтизны которую он привык видеть. Трава нормальная. Воздух — Данило сделал осторожный вдох — нормальный. Почти без химии. Почти. Дозиметр на запястье молчал. Он встал, проверил автомат — цел, пистолет-пулемёт на месте, жилет застёгнут. Провёл рукой по груди — значок на месте, тёплый от тела. Кейса не было. Артефакта не было. Данило медленно огляделся. Лес, поляна, тропинка. По тропинке, метрах в двухстах, виднелись какие-то постройки — деревянные, аккуратные, с флагами. Он прищурился. Красные флаги. Горн где-то. Голоса. — Что за хрень, — сказал он тихо и совершенно спокойно. Чуйка, которая молчала всё утро, вдруг проснулась. Но говорила она не опасность и не беги. Она говорила что-то другое. Что-то чего Данило не слышал от неё никогда. Она говорила: здесь всё настоящее. Он поправил автомат на плече, поднял кейс — пустой, но всё же — и пошёл по тропинке. Где-то за деревьями, там где тени были чуть гуще чем должны быть в полдень, стояла фигура. Тёмная. Неподвижная. В снаряжении сталкера, но не совсем — что-то в силуэте было неправильным, слишком чётким для живого человека и слишком размытым для тени. Она смотрела как Данило идёт к лагерю. И ждала. Чуйка — штука негромкая. Она не кричит и не предупреждает заранее. Просто в какой-то момент в затылке появляется лёгкое покалывание, и опытный человек знает: остановись. Подумай. Не торопись. Данило остановился. Постоял, глядя на тропинку и далёкие флаги. Потом медленно опустил взгляд на себя — армейский жилет с навеской, автомат на плече, пистолет-пулемёт на боку. Человек с оружием, выходящий из леса к детям. Да, отличная идея. Он вернулся к кустам. Работал быстро и методично — расстегнул жилет, снял навеску, уложил автомат вдоль земли, пистолет-пулемёт рядом. Закопал неглубоко, забросал сухой листвой и ветками — не от людей прятал, от случайного взгляда. Если понадобится, он найдёт это место с закрытыми глазами. Запомнил три ориентира: раздвоенная берёза слева, упавший ствол в мху справа, и характерный изгиб тропинки в десяти шагах. Встал. Одёрнул футболку. Военные штаны, обычная серая футболка. Правая рука по привычке потянулась к плечу — автомата не было, и это ощущение было неприятным, как зуд в ампутированной конечности. Рука нашла значок на груди, пальцы коротко коснулись металла — и успокоились. Отец носил его двадцать лет. Данило носил третий год. Он повернулся к тропинке и пошёл на голоса. Голос он услышал раньше чем увидел людей — женский, уверенный, с той особой интонацией человека привыкшего что его слушаются: — Не разбредаться. Ждём остальных здесь, потом идём все вместе. Потом — детские голоса вразнобой, смех, чей-то спор о чём-то незначительном. Данило притормозил у края леса. Поляна открылась перед ним неожиданно широкой. Народу было много — разного возраста, от совсем маленьких, лет десяти, которые толкались и галдели у деревянного забора, до почти взрослых, восемнадцатилетних, державшихся отдельной группкой с тем характерным видом людей, которые уже слишком взрослые для этого всего, но всё ещё здесь. Данило смотрел. Когда он в последний раз видел детей? Он честно попытался вспомнить. Где-то года три назад, наверное — ещё до Зоны, до армии, в каком-то городе проездом. С тех пор его мир состоял из мужиков в снаряжении, мутантов, аномалий и иногда — очень редко — сталкерских баз с их специфической атмосферой. Дети в этот мир не входили. И женщины тоже. Его взгляд, привыкший выхватывать угрозы, сейчас работал совершенно иначе — и Данило даже немного устыдился этого факта. После нескольких лет армии и Зоны, после того как живая женщина превращается в теоретическое понятие, мозг начинает замечать их примерно так же как голодный человек замечает еду. Помимо воли. Он мысленно дал себе пощёчину и вернулся к делу. Аномалия? Пси-атака? Профессор Сахаров как-то говорил, что у некоторых людей естественная резистентность к пси-воздействию — что-то в нейронной организации мозга, не поддающееся стандартному объяснению. Данило был одним из таких. Контролёр однажды смотрел на него минуту — долгую, нехорошую минуту — и ушёл. Просто ушёл. Это было странно и немного пугало, если честно. Дети выглядели настоящими. Голоса настоящие. Смех настоящий. Ладно. Он вышел из-за деревьев. Тишина упала на поляну мгновенно — как будто кто-то выключил звук. Только что галдели, толкались, спорили о чём-то своём — и вдруг все, от мала до велика, уставились на человека вышедшего из леса. Данило остановился, встретил эти взгляды спокойно. Привык. В Зоне на тебя тоже смотрят — только там смотрят иначе. Он понимал что производит впечатление. Рост, осанка, взгляд человека привыкшего контролировать пространство вокруг себя — всё это не спрячешь под серой футболкой. Армия и Зона оставляют след не только на коже. Хуже другое — он совершенно не знал что говорить. Скажешь лишнее — и всё. Чужой. Непонятный. А чужих здесь не любят нигде и никогда. Он стоял и ждал, пока кто-нибудь сделает первый шаг. Так всегда правильнее. Две женщины стояли чуть в стороне от детей и переговаривались вполголоса. Данило краем слуха поймал: — …я думала, хрыч старый будет, а этот ничего, красивенький мужичок… Рыжая. Он отметил это первым — волосы такого насыщенного рыжего цвета, что казались почти ненастоящими, как осенний лист на просвет. Стройная, в зелёной блузке и тёмном платье, с той лёгкой живостью в движениях, которая выдаёт человека привыкшего быть в центре внимания и не тяготящегося этим. Имя он узнает позже — Катюшка, Катерина. Само имя, решит он, ей подходило идеально. Рядом с ней стояла другая. Данило посмотрел — и внутренне взял себя за шиворот. Лет двадцати пяти. Высокая, с длинными каштановыми волосами, которые она, очевидно, убирала в строгую прическу, но несколько прядей всё равно выбивались — и это делало её не растрёпанной, а живой. Зелёные глаза. Фигура такая, что природа явно работала с настроением. На груди — академический нагрудный знак, золото на тёмном фоне. Если бы не два года Зоны, которые выжгли из него лишние реакции вместе со многим другим, Данило бы, пожалуй, почувствовал как ноги становятся ватными. Но Зона — хорошая школа самообладания. Он просто смотрел и ждал. Женщина с каштановыми волосами первой шагнула к нему. — Добрый день, — сказала она ровно, с той же уверенностью человека привыкшего брать инициативу. — Вы к нам? Что-то нам не сообщили… Данило поймал нить мгновенно. — А о чём вам не сообщили, товарищ… Небольшая пауза — пусть назовётся сама. — Ольга Дмитриевна, — сказала она. — А вас как? — Данило Ярович Рябинин. Реакция была неожиданной. Ольга Дмитриевна вскрикнула — негромко, но искренне — и быстро обернулась, жестом подзывая рыжую. Обе уставились ему в грудь. Данило опустил взгляд — значок. Отцовский значок ликвидатора, потёртый, советский, с атомным символом. Ольга Дмитриевна выпрямилась и отдала честь. Чётко, серьёзно, без тени театральности. — Благодарю за помощь в ликвидации, товарищ Рябинин. Укол совести был коротким, но настоящим. Значок не твой. Это отцовский. Данило позволил ему прожечь себя секунду — и убрал. Потому что он тоже был там. Тоже вычищал. Тоже знает каково это — дышать тем воздухом и делать вид что всё нормально. — Да ладно, — сказал он спокойно. — Это наша работа. Страну защищать. Ольга Дмитриевна слегка расслабила плечи и вернулась к прежнему разговору: — Наш Алексей Максимович Трофимов в район звонил — просил прислать помощника. Людей нынче немного, что поделать — восемьдесят девятый как-никак. Восемьдесят девятый. Данило не изменился в лице. Не дрогнул. Только где-то за грудиной что-то холодно и чётко щёлкнуло, как затвор. Двенадцать лет. Его забросило на двенадцать лет назад. Он стоял в 1989 году и разговаривал с женщиной, которая ещё не знала что произойдёт в мире через десять, пять, два года. Которая понятия не имела о Зоне — о настоящей Зоне, о том во что она превратится. Спокойно. Работаем с тем что есть. — Ольга Дмитриевна, — сказал он, — не против провести мне небольшую экскурсию? Осмотреться бы… — С удовольствием, — она вздохнула с лёгким сожалением, — да только мне сейчас детей распределять. Но я знаю кто вам поможет. — Она уже оглядывалась, ища кого-то взглядом. — Славяна Петровна! Слав! И потом, пока они ждали, полуобернулась к нему с той особой интонацией человека у которого мысль и слово существуют с минимальным зазором: — Хорошая девушка. Активистка, умница, моя главная помощница. Средняя в большой семье — трое старших, трое младших — так что с людьми умеет, заботиться умеет. Вы у неё в надёжных руках. Данило едва заметно усмехнулся. — Нахваливаете. Сватать, что ли, собираетесь? Ольга Дмитриевна рассмеялась — легко, без жеманства. — С юмором вы, Данило Ярович. Это хорошо. Она ушла к детям, и он остался один. Ненадолго. Девушка появилась через минуту — шла быстро, чуть запыхавшись, поправляя на ходу косу. Две косы, если точнее — толстые, тяжёлые, цвета свежескошенного сена на солнце. Лицо славянское, открытое, с той правильной простотой черт, которая не бросается в глаза сразу, но остаётся в памяти надолго. Голубые глаза — светлые, почти прозрачные, с той глубиной которая бывает у людей много думающих и мало говорящих о своём. Фигурка, отметил Данило с профессиональной непроизвольностью человека отвыкшего от женского общества, тоже была очень даже. Он мысленно одёрнул себя — аккуратнее. — Здравствуйте, — сказала она. — Я Славяна Петровна, можно просто Славя. Ольга Дмитриевна попросила вас по лагерю провести. — Данило Ярович. — Он на секунду подумал и добавил: — Мне двадцать два. Она чуть удивилась — неожиданному уточнению — но не подала виду. Они пошли. Лагерь был маленьким, аккуратным, по-советски правильным — флаги, деревянные корпуса, выкрашенные в бодрые цвета, стенды с расписанием и лозунгами. Данило смотрел и слушал её объяснения вполуха — основную часть внимания тратил на другое. Ощущал. Место было живым, настоящим, без той фоновой тревоги которую Зона встраивала в восприятие намертво. И всё равно что-то здесь было не так. Он пока не понимал что. Но чуйка тихо работала — не била тревогу, просто фиксировала. Шли рядом. Он поймал себя на том что смотрит на неё — не похотливо, нет, просто… смотрит. Видит человека. Живого, тёплого, настоящего — не сталкера в снаряжении, не силуэт в прицеле. Просто девушку с косами, которая идёт рядом и рассказывает про столовую и распорядок дня. Славя почувствовала взгляд. Щёки слегка порозовели — она начала теребить кончик косы, что явно было у неё привычкой, и перевела разговор: — А значок у вас… это ликвидаторский? — Да. — Страшное дело было, — сказала она тихо. — Три года прошло, а всё равно не верится. Такое — и у нас, в Советском Союзе… — Сами не верили, — ответил Данило ровно. — Потом водкой заливали, на всякий случай. Помогает, говорили. Она невесело улыбнулась. — А вы откуда родом? — Питер. — Поправился: — Ленинград. — А я из Радченко, — сказала она и чуть смутилась — как человек которому неловко говорить о себе, но раз уж спросили. — Посёлок маленький, вы вряд ли знаете. Семья большая — отец, мать, братья, сёстры. Трое старших, трое младших. — Пауза. — Шумно у нас дома всегда. — Привыкли за всеми смотреть? Она удивилась точности. — Наверное. Я как-то не думала об этом так. — Помолчала. — Ещё бабушка у меня была, в деревне. Знахарка. Я у неё много времени проводила. Она говорила — чувствуй людей, Славяна, это важнее чем понимать их. — Мудрая женщина. — Да. — Голос у неё стал тише. — По дедушкиной линии все мужчины — военные. Так что я понимаю… уважаю это. Хотя всё равно не могу принять — что люди воюют. Хотелось бы мир во всём мире. По-настоящему. Данило помолчал. И сам не заметил как слова пришли сами — не обращённые к ней, скорее к пространству, к тому что он знал и чего она не знала и, может быть, никогда не узнает: — Война никогда не меняется. Он говорил ровно, без пафоса, как говорят о вещах которые давно приняты и осмыслены: — Римляне развязывали войны ради рабов и богатства. Испанцы строили империи ради золота и земли. В этом веке воюют за нефть и уран. Меняются только названия и оружие. Суть — нет. Славя шла молча секунду. — Да, — сказала она наконец, тихо. — Именно так. Больше к этому не возвращались. — Ну, — она слегка встряхнулась, возвращая себе рабочий тон, — раз вопросы пока закончились — давайте дальше? Столовая вон там, если что-то нужно — спрашивайте. — Веди, — сказал Данило просто. И они пошли дальше по аккуратным дорожкам лагеря, в котором он застрял на двенадцать лет раньше своего времени — и который пока ещё не знал что делать с этим фактом. Библиотека была маленькой, уютной, с тем особым запахом старых книг и деревянных полок, который Данило не чувствовал, наверное, с детства. Он провёл пальцем по корешкам — машинально, не читая названий. Просто чтобы убедиться что настоящие. Настоящие. Музыкальный клуб — инструменты, ноты, чья-то гитара прислонена к стене. Клуб электроники — паяльники, платы, запах канифоли. Мальчишки лет четырнадцати копошились над какой-то схемой с видом людей решающих вопрос государственной важности. Данило посмотрел мельком — схема была рабочая, толковые ребята. Славя рассказывала. Он слушал — и одновременно продолжал работать: запоминал планировку, отмечал входы и выходы, прикидывал где может быть что-то похожее на бункер или подвал. Привычка въелась намертво, отключить её было невозможно. Они вышли обратно на дорожку. Детей он услышал за секунду до того как они появились — топот, смех, чей-то азартный вскрик — и автоматически сделал шаг в сторону. Но Славя среагировала иначе — шагнула назад, прямо на него. Секунда. Она стояла спиной вплотную, и Данило ощутил её тепло через футболку — живое, настоящее, с той мягкостью которую не спутаешь ни с чем. Три года. Три года без единого прикосновения которое не было бы рукопожатием или медицинской перевязкой. Его тело отреагировало раньше головы. Стоп. Стоп, стоп, стоп. Голова работала чётко — восемнадцать, четыре года разница, хорошая девушка, не надо, это неправильно — но некоторые части организма логических доводов не слышат и никогда не слышали. Особенно если три года, и впервые такая нежность, и он ещё ни разу в жизни, и— Данило отпрянул. Развернулся на каблуке в сторону, уставился в ближайший куст с видом человека внезапно обнаружившего в нём что-то крайне интересное. — Извини, — сказал он в куст. Голос вышел ровным — этим он был доволен. — Это… после службы. Все девушки после службы такие красавицы, что лучше не прикасаться. Пауза. Он рискнул обернуться. Славя стояла красная — не просто румянец, а именно красная, до корней волос, до ушей — и смотрела в сторону с таким видом, будто тоже нашла в пространстве что-то неотложно важное. Но при последних словах дрогнула — смутилась уже иначе, тише. — Красавица… — повторила она почти беззвучно, будто пробуя слово на вкус. — Понимаю тебя, — добавил Данило, потому что молчать было хуже. — Отец служил — и вас целый выводок. — Семеро, — сказала она тихо, уголки губ дрогнули. — Мама говорит — это всё армия виновата. Данило глупо хмыкнул. Это вышло само — не смех бывалого мужика, а именно глупое, смущённое, почти мальчишеское хмыканье. Он и сам не ожидал от себя. Потёр затылок, посмотрел на неё — и поймал себя на мысли которую додумывать не стал. Что-то в ней было от отца. Это читалось в осанке, в том как она держала плечи, в прямом взгляде без лишней мягкотелости. Военная кровь — она такая, её не спрячешь. Слишком хорошая, — подумал он. — Вот в чём проблема. — Спасибо, Славя, — сказал он. — За экскурсию. И за компанию. Приятно было. Она подняла глаза — быстро, коротко — и снова опустила. — Пожалуйста, Данило Ярович. — Просто Данило, — поправил он. Кивнула. Снова взялась за кончик косы. Он ушёл первым — потому что если бы задержался ещё на минуту, то наверняка сказал бы что-нибудь лишнее, а этого ему сейчас совершенно не требовалось. Славя смотрела ему вслед. Высокий. Идёт легко для такого крупного — аккуратно, без лишних движений, как человек привыкший не производить шума. Значок на груди поймал солнце и блеснул. Она всё ещё чувствовала — краем спины, остаточным теплом — как он был там, за ней. Твёрдый и тёплый, и немного влажный от жары, и пахло от него чем-то незнакомым но не неприятным — чем-то взрослым, серьёзным, чуть металлическим. Она потеребила косу. Такого парня, — подумала она, — любая позвала бы замуж не задумываясь. Умный. Добрый, судя по глазам. Ликвидатор. Двадцать два года всего. Щёки всё ещё горели. Если они ещё будут говорить… если они будут общаться больше… Она не додумала мысль. Просто пошла обратно к Ольге Дмитриевне — быстро, почти бегом, как будто от этого становилось меньше румянца на щеках. Не становилось. Данило шёл и думал. Точнее — пытался думать. Потому что голова хотела работать над важным — выход, аномалия, как вообще отсюда выбраться — а где-то на периферии крутилось совершенно постороннее и очень мешало сосредоточиться. Итак. Пространственный пузырь. Аномалия превратилась во что-то большее — это очевидно. Нужно понять механику. Нужно осмотреть периметр, найти что-то похожее на точку входа. Нужно… Славя шла рядом совсем недолго. Всего несколько минут. Но он всё ещё чувствовал это остаточное тепло — спиной, через футболку — и это было проблемой. Три года, — сказал он себе честно. — Три года и ни одной женщины ближе чем на расстоянии выстрела. Это медицинский факт, а не личная слабость. Успокойся. Организм с доводами не соглашался. Хорошо хоть не успел адаптироваться до конца — всё произошло резко, внезапно, мозг ещё не перестроился. Если бы он прожил здесь хотя бы неделю в нормальном темпе, без этого постоянного фонового стресса — вот тогда бы беда. Тогда бы от обычного рукопожатия крышу сносило. Хотя со Славей почти снесло, — признал он мысленно. — И это был просто случайный контакт длиной в три секунды. Отлично. Просто отлично, Данило. Нужно держаться. Осмотреться, понять где он и что это за место по-настоящему. Найти выход из этой аномалии. Вернуться в своё время. Вот и весь план. Никаких девушек, никаких лишних движений, голова работает только на— Он врезался во что-то. Не в стену. Стены так не реагируют. Данило опустил взгляд. Девушка была невысокой — макушкой ему примерно до плеча. Рыжая, но не как Катюшка — не тёплая осенняя рыжина, а яркая, почти вызывающая, как сигнальный флаг. Два коротких хвоста торчали в стороны. Янтарные глаза смотрели на него снизу вверх с таким выражением, будто он лично был виноват во всех мировых катастрофах и она это знала. — Челюсть с пола подними, — сказала она. Данило посмотрел на неё секунду. — Ногу убери сначала, — сказал он. — Тогда подниму. Она наступала ему на ботинок — видимо, в момент столкновения. Убрала ногу. Хмыкнула с видом человека которого этот ответ удивил, но признавать это она не собиралась — и пошла дальше, не оглядываясь. Данило проводил её взглядом. Шла с той особой прямотой человека которому нет дела до того что о нём думают — или который очень старается чтобы так выглядело. Он умел различать эти два варианта. Скорее второе. Милая девчушка, — подумал он без всякого снисхождения, просто констатируя. — С характером. Такие не пропадают. Усмехнулся и пошёл дальше. Пройдя метров тридцать он остановился. Огляделся — дорожки, корпуса, флаги. Где-то смеялись. Где-то играла музыка из репродуктора, советская, бодрая. Солнце стояло высоко, припекало по-летнему серьёзно. Данило потёр лицо ладонью и тихо, себе под нос, произнёс нечто малопечатное. Потому что понял простую вещь. Если он и дальше будет вот так ходить по лагерю и встречать одну красавицу за другой — а судя по первым двадцати минутам именно так всё и шло — то очень скоро ему придётся искать укромные кусты. Причём не для того чтобы прятать оружие. И это будет уже совсем другой разговор с начальством. Держись, — сказал он себе. — Ты два года в Зоне держался. Справишься. Зона, правда, девушек с косами цвета сена и янтарными глазами не предлагала. Он вздохнул и пошёл искать начальника лагеря. Кабинет начальника лагеря был именно таким, каким и должен быть кабинет человека который здесь главный — не большим, не роскошным, но обжитым. Стол с бумагами, которые лежали в некотором беспорядке, но явно управляемом. Полка с книгами. На стене — карта района, несколько фотографий, грамота в рамке. Пепельница с потушенной папиросой. За столом сидел Алексей Максимович Трофимов. Данило оценил его за секунду — привычка. Лет пятидесяти, крепкий, с тем особым выражением лица которое бывает у людей прошедших достаточно, чтобы не удивляться, но ещё не настолько много чтобы перестать замечать детали. Взгляд внимательный, цепкий — из тех взглядов которые читают человека раньше чем тот успевает открыть рот. Данило вошёл, остановился у порога. Трофимов смотрел на него секунды три. Молча. Потом кивнул на стул напротив. — Садись. Не присаживайтесь, не прошу вас — просто садись. Данило сел. Начальник лагеря сложил руки на столе и продолжал смотреть — без спешки, без неловкости, как человек которому некуда торопиться и который давно научился молчанием получать больше информации чем словами. — Род войск, — сказал он наконец. Не спросил — констатировал, что сейчас узнает. — Мотострелки, — ответил Данило. — Отдельный полк специального назначения. — Звание. — Сержант. Трофимов чуть приподнял бровь — возраст и звание явно не совпадали с его ожиданиями. — Молодо. — Да, — согласился Данило без лишних объяснений. — Косяки были? — Нет. Трофимов смотрел ещё секунду — проверял не слова, а то как они были сказаны. Данило выдержал взгляд спокойно. Врать здесь он не врал — полк назвал настоящий, звание настоящее, косяков действительно не было. Что полк этот существует в реальности которая наступит через двенадцать лет — это уже другой вопрос, который никто не задавал. Взгляд начальника опустился ниже — и остановился на значке. Трофимов молчал момент. — Ликвидатор, — сказал он тише. Без пафоса, но с тем особым весом в голосе которым говорят о вещах заслуживающих уважения. — Да. — Значок потрёпанный. Данило не отвёл взгляд. — Условия содержания, — сказал он коротко. Трофимов кивнул — медленно, один раз. Больше не спрашивал. Человек его возраста и опыта понимал что за этими двумя словами может стоять очень многое, и не всё из этого многого нужно объяснять вслух. Он откинулся на спинку стула. Что-то в его взгляде слегка изменилось — не потеплело, но стало чуть менее официальным. Как будто первая часть разговора закончилась и начиналась вторая. — Значит, Рябинин, — сказал он. — Данило Ярович. — Так точно. — Двадцать два года, сержант, спецназ, ликвидатор. — Он помолчал. — Из какого теста тебя лепили, интересно. Данило промолчал. Это не был вопрос требующий ответа. Трофимов снова посмотрел на значок — уже без официальности, просто как смотрят на вещь которая много пережила. — Мой двоюродный брат там был, — сказал он негромко. — В восемьдесят шестом. Вернулся. — Хорошо, — сказал Данило. — Что вернулся. — Да. — Пауза. — Хорошо. Они помолчали секунду — без неловкости, как молчат два человека которым не нужно заполнять тишину словами. Потом Трофимов хлопнул ладонью по столу — негромко, по-деловому. — Ладно. Работы здесь хватает, людей мало. Справишься — хорошо. Вопросы есть? — Пока нет, — сказал Данило. — Появятся — знаешь где найти. Данило встал. Кивнул. — Алексей Максимович. — Рябинин. Он уже шёл к двери когда голос начальника догнал его — спокойный, без интонации: — И да. Здесь дети. Разные. Некоторые с характером. Если что — разберёшься, ты человек опытный. Но без самодеятельности. Данило остановился на пороге. Усмехнулся — чуть заметно. — Понял. Комната была маленькой, но живой. Две кровати, шкаф, стол у окна. Занавески в мелкий цветочек. И запах — лёгкий, чистый, ромашковый — шампунь, мыло, что-то сугубо женское и домашнее. Данило стоял на пороге секунду, просто дышал. В Зоне пахло иначе. — Шкаф ваш, — сказала Ольга Дмитриевна деловито, открывая створку. — Постельное свежее. И вот. — Она положила на кровать аккуратно сложенную пионерскую форму. — Переоденьтесь. Не гоже в пионерском лагере разгуливать как дембель. Данило посмотрел на форму. Белая рубашка, тёмные брюки, красный галстук. — Понял, — сказал он без возражений. Ольга Дмитриевна уже собиралась выйти — и вдруг остановилась. Обернулась с таким видом, будто только что вспомнила что-то важное. — Данило Ярович. Вы же не ели. Он подумал честно. — Нет. — Совсем? — Сутки, наверное. Она ахнула — коротко, искренне, как человек которому такие вещи физически неприятно слышать. — У нас как раз собрание в столовой, вожатые собираются. Идите сейчас — может что осталось, а потом остальные подойдут, познакомитесь. — Остальные — это кто? — Борис Александрович Коломийцев, физрук наш. Катюшка Родина, вожатая второго отряда. Галина Федоровна, повариха. Я. И теперь вы. Данило кивнул. Вечер уже лежал на лагере мягко — длинные тени от сосен, остывающий воздух, где-то далеко смех и приглушённый разговор. Данило шёл к столовой в пионерской рубашке и почти не чувствовал себя идиотом. Почти. У входа в столовую он увидел её раньше чем она его. Рыжая. Та самая — с хвостами и янтарными глазами. Стояла у дверей и смотрела в щель с таким видом, будто проводила военную разведку. Пальцы барабанили по колену — тихо, автоматически. — Ты чего тут? — спросил Данило. Алиса обернулась. Прищурилась. — Булок хочу. С кефиром. Не наелась. — Ну так зайди. Чего как преступница стоишь? — Ульяна сегодня нашкодила, я попалась, — сказала она с видом человека которому эта история уже надоела. — Галина Федоровна на меня зуб точит. Данило потёр подбородок. — Жди здесь. Он толкнул дверь и вошёл. Столовая была пустой — столы убраны, пахло едой и чуть мылом. Из кухни доносились звуки. — Галина Федоровна! Пауза. Потом — шаги. Женщина вышла из кухни вытирая руки о фартук — и Данило внутренне собрался, потому что инстинкт самосохранения уже работал стабильнее. Молодая. Волосы светлые, убраны в хвост, несколько прядей выбились. Улыбка открытая, живая — из тех улыбок которым веришь сразу. Фигура такая, что белый фартук выглядел на ней как намеренный художественный приём. Спокойно, — сказал он себе. — Работаем. — Чего, солдатик, кушать хочешь? — спросила она весело. — Хочу, — согласился Данило. — Но сначала — там одна потерпевшая стоит у входа. Не наелась, булок с кефиром просит. — А чего сама не зайдёт? — Говорит, нашкодила. Галина нахмурилась — не зло, но с той усталостью человека которому этот сюжет уже знаком до деталей. — Ох уж эти две рыжие заразы. Что Алиса, что Ульяна — только и делают что пакостят. Тарелки разбили сегодня, между прочим. — Ну дайте девчушке булочку с кефиром, — сказал Данило спокойно. — Стоит бедненькая. Извиниться, наверное, стесняется. Галина посмотрела на него. Потом вздохнула — с той интонацией которая означает ладно, уговорил, но знай что я мягкая. — Ох, Данило Ярович… только ради вас. Она ушла на кухню и вернулась с пакетиком кефира и двумя булочками — пышными, с румяной корочкой. Протянула ему. — Больше не дам. А вы потом подходите — у меня пирожки есть и компот. Садитесь, накормлю. Алиса сидела на ступеньках лестницы и барабанила пальцами по колену — уже двумя руками, быстрее. Данило сел рядом. Положил между ними кефир и булочки. Помолчал. — И что, — сказала она после паузы, — не будете даже попрекать, Данило Ярович? — За что? — сказал он. — Меня там не было. Я ничего не знаю. Алиса хмыкнула. Взяла булочку, отломила кусок. Помолчала ещё секунду. — Спасибо, — буркнула она — тихо, почти неслышно, как человек которому слово это даётся с некоторым усилием. Встала и ушла, не оглядываясь. Данило посмотрел ей вслед, забрал оставшуюся булочку и вернулся в столовую. Галина уже сидела за крайним столом — перед ней стояла тарелка с пирожками, кружка компота, хлеб. Она увидела его, улыбнулась и похлопала ладонью по столу рядом с собой — коротко, просто, как приглашают человека которого уже решили считать своим. Данило сел. Взял пирожок. Горячий. Мягкий. С капустой, кажется. Он откусил — и на секунду просто закрыл глаза. Не от усталости. От того что это было первое нормальное, домашнее, живое что он ел за очень долгое время. Зонные пайки и сухари — это не еда. Это топливо. А это была еда. Галина смотрела на него с тем тёплым, чуть материнским удовольствием которое бывает у людей любящих кормить. — Нравится? — спросила она. — Очень, — сказал Данило честно. Она улыбнулась шире. Они подтянулись один за другим — как это всегда бывает когда люди живут в одном месте и знают что ужин не ждёт. Первым вошёл физрук. Данило увидел его и невольно чуть приподнял бровь — реакция непроизвольная, профессиональная. Мужик был большой. Не просто высокий — именно большой, с той монументальностью телосложения которая бывает когда природа и многолетний труд работают в одном направлении. Широкие плечи, шея как у быка, руки — Данило мельком прикинул — такие руки гнут арматуру без особых усилий. Лицо светлое, скандинавского типа, с короткими светлыми волосами и взглядом человека которому нечего скрывать просто потому что он больше всех в комнате. Арнольд. Живой Арнольд, только советский и явно в хорошем настроении. За ним — Катюшка Родина, рыжая, в том же зелёном. Потом Ольга Дмитриевна, уже без официальной строгости — расслабленная, вечерняя. Галина подвинулась, освобождая место, и подперла щёку рукой с видом человека готового к интересному вечеру. Физрук сел напротив Данилы. Посмотрел на него — долго, без смущения, как смотрят на что-то что нужно оценить правильно. Потом ткнул пальцем в сторону его подбородка. — Шрам откуда? — На учениях порезался, — сказал Данило ровно. Физрук смотрел ещё секунду. — На учениях, — повторил он без интонации. — На учениях. Мужик помолчал. Видно было что не верит — но и давить не стал. Просто кивнул медленно, убрал палец. — Борис Александрович, — представился он. — Можно Саныч. — Данило. Можно просто Данило. — Данило, — повторил Саныч, будто взвешивая. Кивнул ещё раз — на этот раз с одобрением. — Нормально. Потом навалился локтями на стол и спросил — уже иначе, тише: — Ты же ликвидатор. Там что, правда всё так плохо было? Данило помолчал секунду. Вспомнил отца. Как тот рассказывал — редко, коротко, без лишних слов. Как замолкал на середине фразы и уходил курить. — Жопа там была полная, — сказал он наконец. — Никто толком не понимал что происходит и что делать. Сифонит кругом, не видно, не слышно — просто фонит и всё. Каждые шестьдесят секунд поднимались, убирали мусор, и обратно вниз. Чтобы дозу не схватить. — Пауза. — А под конец водочкой залились. На всякий пожарный. Саныч слушал молча. Катюшка перестала улыбаться. Ольга Дмитриевна смотрела в стол. — Помогло? — спросил Саныч тихо. — Кто его знает, — сказал Данило. — Живой же. Пауза повисела секунду — и Галина Федоровна её аккуратно убрала, пододвинув к нему тарелку с пирожками. — Ешьте давайте, а то остынет. Разговор пошёл легче. Как это бывает за едой — сначала отдельными репликами, потом плавнее, потом уже не замечаешь что прошёл час. — Слушай, — сказал Саныч, разглядывая его с той же открытой оценочностью. — А ты в курсе что ты выглядишь как артист? — Нет, — сказал Данило. — Ну вот теперь в курсе. — Физрук хмыкнул. — Такую рожу грех в армии прятать, ей богу. Тебя куда брали, на плакат или всё-таки воевать? — Воевать. — И как успехи? — Живой. Саныч засмеялся — громко, от души, хлопнув ладонью по столу. — Живой — это хороший результат! — Борис Александрович, — встряла Катюшка с абсолютно невинным выражением лица, — ну а что вы удивляетесь. С такими данными он мог бы и не воевать вовсе — достаточно выйти и противник сам сдастся. Данило посмотрел на неё. — Это комплимент? — Ну как сказать, — она подпёрла подбородок кулаком, — это наблюдение. — Пауза. — Но если хотите — можете принять как комплимент. — Принял. — Вот и хорошо. Галина Федоровна поставила перед ним кружку компота и как бы невзначай заметила: — А вы, Данило Ярович, второй пирожок-то берите. Вам нужно. — Спасибо. — И третий тоже берите. — Галина Федоровна, — сказал он серьёзно, — вы меня раскормить хотите? — Хочу, — призналась она без тени смущения. — Вы как с голодного края приехали. На вас смотреть больно — одни мышцы и кости. — Там у него ещё шрамы есть, — добавил Саныч, — так что картина полная. — Один шрам, — поправил Данило. — Пока один видно, — философски заметил физрук. Ольга Дмитриевна чуть улыбнулась, но промолчала — с видом человека который знает больше чем говорит. — А вы вообще откуда, Данило? — спросила Катюшка. — Не из наших краёв точно. — Ленинград. — О, — она оживилась, — питерский. Тогда понятно. — Что понятно? — Ну… — она сделала неопределённый жест рукой, — манера держаться. Вы так смотрите на всех, будто оцениваете — опасен или нет. У нас в Ленинграде дядя такой же, он в милиции работает. — Профессиональное, — сказал Данило. — Или характер, — заметила она. — Одно другому не мешает. Саныч навалился на стол локтями и спросил с интересом нескрываемым: — Рукопашкой занимался? — Занимался. — По рожам видно, — одобрительно кивнул физрук. — Нос вон чуть набок. — Это от учений. — Снова учения, — Саныч ухмыльнулся. — Серьёзные у вас учения были. — Не жалуюсь. Галина Федоровна в этот момент поднялась за чайником и на обратном пути как бы невзначай оказалась совсем рядом — поставила чайник, налила ему первому, и добавила тихо, почти задумчиво: — А готовить вы умеете, Данило Ярович? Или только разрушать? Он посмотрел на неё снизу вверх. — Яичницу могу. — О, — она сделала серьёзное лицо, — уже что-то. — И суп из пакета. — Кулинар, — вздохнула она с такой интонацией что непонятно было — осуждает или наоборот. — Ничего. Здесь голодным не останетесь, это я вам обещаю. — Ловлю на слове. Она улыбнулась — мягко, по-домашнему — и вернулась на своё место. Катюшка смотрела на эту сцену с едва заметной улыбкой. Потом, когда Галина отвернулась, негромко сказала Данило: — Галина Федоровна у нас человек хороший. Только если она вас кормит — значит вы ей понравились. Это редкость, имейте в виду. — Принял, — сказал Данило во второй раз за вечер. — Вы часто принимаете к сведению, — заметила Катюшка. — Полезная привычка. — И правда, — согласилась она. — Особенно если учесть что информация качественная. Данило посмотрел на неё — коротко, с тем прищуром который можно было прочитать по-разному. — Вы всегда так разговариваете? — Как? — Как будто говорите одно, а имеете в виду другое. Катюшка помолчала секунду. Потом улыбнулась — рыжая, открытая, немного хитрая. — А вам не нравится? Данило взял четвёртый пирожок — уже сам, без приглашения — и совершенно серьёзно ответил: — Нравится. Просто отвык. За столом засмеялись — все, почти одновременно. Саныч громче всех. Саныч вздохнул — глубоко, с чувством, как человек которому чего-то остро не хватает. — Жаль водочки нет. Щас бы навернули стаканчик-другой. Катюшка замахала руками так энергично, что чуть не смахнула кружку. — Ой нет-нет-нет! Только не это! — Что такое? — удивился Саныч. — Если Оля выпьет — — она выразительно покосилась на Ольгу Дмитриевну, — она же замучает Данилу. Будет ему устав пионеров читать до утра. По памяти. С выражением. Ольга Дмитриевна выпрямилась с видом оскорблённого достоинства. — Катерина, как грубо. — Зато честно, — не смутилась та. Данило махнул рукой. — Что ваши стаканы. Я бы бутылку залпом. Саныч медленно повернулся к нему. Прищурился. — А вы, оказывается, алкаш. Данило ухмыльнулся — без обиды. — Ну если говорить здраво — хочешь жить, даже водку начнёшь переваривать. Правда после целой бутылки печень очень ноет, — он помолчал секунду, — так что только в крайних случаях. — Это какие же случаи у вас крайние, — пробормотала Галина себе под нос с интонацией человека которому ответ немного страшно слышать. — Разные, — сказал Данило коротко. Галина смотрела на него момент — с тем особым женским взглядом который видит чуть больше чем человек намеревался показать. Потом чуть наклонила голову. — А позывной у вас в армии какой был? — МЛАД, — сказал он. — Молодой, а уже сержант. Вот и прилипло. — МЛАД, — повторила она, будто примеряя. — Подходит. — Думаете? — Думаю. — Пауза. — А вы как, Данило Ярович — семейный человек? Или холостой? Данило помолчал секунду. — Это смотря о чём спрашивать, — сказал он. — Семьи нет, это факт. — Откинулся чуть назад, и добавил с той прямотой человека которому уже нечего особо скрывать: — Признаюсь честно — я три года не видел женщин. Совсем. Только в фильмах и журналах. Так что был очень приятно удивлён что здесь их так много. И все красавицы. За столом стало чуть тише. Галина Федоровна внезапно начала очень внимательно изучать край своей кружки. Ольга Дмитриевна чуть порозовела и нашла что-то интересное в рисунке скатерти. Катюшка улыбнулась — медленно, уголком рта — и начала наматывать рыжую прядь на палец. Саныч хлопнул Данилу по плечу — от души, так что тот чуть качнулся. — Вот это разговор! — физрук засмеялся. — В общем так, Данило. Коллектив тут хороший, сам видишь. — Он обвёл стол широким жестом. — Пионеров не обижай. Дрыщей тоже. Дрыщей я сам на место ставлю. — Понял, — кивнул Данило. — И ещё, — Саныч наклонился чуть ближе, доверительно, — водку Ольге не наливай. Себе дороже. — Борис Александрович! — возмутилась та. — Что, неправда? Катюшка прикрыла рот ладонью, давя смех. Галина улыбалась в кружку. Данило смотрел на них — на этих незнакомых людей за столом, в маленькой столовой пахнущей пирожками и компотом, в 1989 году которого он не застал сознательно — и думал что бывают вещи странные и необъяснимые. Например то, что здесь было хорошо. Просто хорошо. Тихо и тепло и по-человечески — и это было так непривычно после Зоны, что он почти не знал как с этим обращаться. Расходились через час. Ночь уже лежала на лагере по-настоящему — тёмная, тёплая, со сверчками и запахом сосны. Данило постоял на улице, пока Ольга Дмитриевна переодевалась — смотрел в небо, курить не стал, просто дышал. Где-то в темноте за деревьями что-то тихо щёлкнуло — ветка, наверное. Или зверь мелкий. Не Зона. Он вернулся в комнату. Ольга уже лежала под одеялом, лицом к стене, волосы распущены по подушке. Он не смотрел — намеренно. Быстро стянул пионерскую рубашку, натянул футболку. Лёг. Спиной к стене — привычка въелась. Так видно дверь и окно одновременно. Потолок был белый, чистый, без трещин. Данило смотрел в него и думал — спокойно, методично, как учила Зона думать когда всё вокруг непонятно. Итак. Аномалия. Пространственный пузырь. 1989 год. Выход есть — должен быть. Аномалии всегда имеют точку входа и точки выхода. Нужно изучить периметр. Нужно время. Время у него, судя по всему, было. Он закрыл глаза. Ромашковый шампунь. Сверчки. Тишина без фонового излучения. Данило Ярович Ярович заснул раньше чем успел додумать следующую мысль — впервые за очень долгое время не держась за сон руками.