С.А.Р.К.О.Ф.А.Г. Пикник в лагере.

Сахаров что-то бубнил себе под нос. Это было привычно — профессор всегда бубнил когда работал, тихий монотонный поток слов обращённый не к собеседнику а к самому процессу мышления. Данило сидел на лабораторном кресле, облепленный датчиками, и смотрел в потолок бункера — низкий, бетонный, с голыми лампами дневного света. — …поразительно, — донеслось из-за приборов. — Просто поразительно… — О чём вы там бормочете, Профессор? Сахаров поднял голову. Очки поблёскивали, лицо было сосредоточенным — тем выражением которое появлялось когда цифры говорили что-то неожиданное. — Так, — сказал он, будто подводя итог внутреннему разговору. — Скиф. У вас очень высокая пси-устойчивость. — Угу. — Нет, вы не понимаете. — Сахаров отложил планшет с записями. — Помните то существо — контролёра, которого вы встретили на прошлой неделе? — Помню. — Данило помнил хорошо. Стоял, смотрел в глаза этой твари, ждал когда накроет — и ничего. — А что? — На вас не действовало его пси-воздействие. Совсем. — Профессор снял очки, протёр стекло. — Вы понимаете что это означает? Вы всё ещё не зомбированный именно поэтому. Мозг просто… не принимает сигнал. Данило посмотрел на лампы над головой. Думал. — И что это означает, Профессор? — спросил он наконец. — В практическом смысле? Тишина. Он обернулся. Сахаров стоял в углу — неподвижно, спиной к нему. Слишком неподвижно для живого человека. — Профессор? Ничего. Данило отцепил датчики — один, второй, третий — встал с кресла. Пересёк бункер. Положил руку на плечо. — Профессор. Фигура резко обернулась. Вместо лица — морда кровососа. Мокрая, с вывернутыми жвалами, с теми слепыми провалами где должны были быть глаза. Тварь открыла пасть и— Данило упал с кровати. Жёсткий деревянный пол встретил его плечом и бедром одновременно. Он уже был на четвереньках раньше чем осознал что проснулся — руки искали автомат которого не было, мышцы были готовы к движению, сердце колотилось в рёбра. Тишина. Сверчки. Занавески в цветочек. Белый потолок с утренним светом. Ромашковый шампунь. Он выдохнул — медленно, через нос — и сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Провёл ладонью по лицу. Потом ещё раз. Ты здесь, — сказал он себе. — Совёнок. 1989. Никаких кровососов. Он всё ещё здесь. — Блять, — сказал он тихо. Просто тихо и очень устало. За окном пели птицы — обычные, не зонные. Где-то уже звучал горн — осторожный, утренний, как будто сам не был уверен что пора. Данило сидел на полу и смотрел в окно. Солнце вставало над соснами — медленно, без спешки, как будто у него было всё время мира. Свет был рыжеватым, тёплым, длинные тени лежали по траве. Роса на стекле. Он не помнил когда последний раз видел нормальный рассвет. Поднялся — тихо, стараясь не скрипеть полом. Покосился на вторую кровать. Ольга Дмитриевна спала — на боку, волосы разметались по подушке, дышала ровно. Он отвернулся. Взял футболку. Пальцы на секунду коснулись значка — холодный металл, привычный вес. Доброе утро, пап. Данило вышел на улицу. Лагерь в такую рань был другим. Без голосов, без горна, без движения — просто сосны, трава в росе, и утренний свет который ещё не успел стать дневным. Данило постоял на крыльце, вдыхая прохладу, потом вернулся в домик за мылом. Ольга Дмитриевна спала. Он взял мыло с тумбочки — тихо, не скрипнув — и уже собирался уходить. Но остановился. Она лежала на боку, лицом к нему. Волосы рассыпались по подушке — каштановые, тёмные в тени. Лицо расслабленное, без той дневной собранности которую он уже успел в ней заметить. Просто красивая женщина, спящая в раннем утре. Потом она чуть повернулась во сне. Лямка ночной рубашки съехала. Данило посмотрел — непроизвольно, на долю секунды — и сразу понял что смотрит уже не долю секунды. Розовый. Мягкий. Прям просится… Он почувствовал как шорты начинают предательски натягиваться в области паха и вышел из домика быстро и без лишних размышлений. Три года, — напомнил он себе на крыльце, зажмурившись. — Три года и одна ночь в одной комнате с красивой женщиной. Данило, ты идиот. Он пошёл к умывальникам. Принадлежности ему выдали вчера — мыло, полотенце, всё что нужно. Данило повесил полотенце на крючок, поставил мыло и стянул футболку. Утренний воздух лёг на кожу прохладой. Тело было таким каким его сделали два года Зоны и до того армия — крепким, без лишнего, с той функциональной силой которая не для красоты а для работы. Широкие плечи, руки с выраженным рельефом, живот плоский. На правом боку — старый след от касательного попадания, белёсый. А спина. Шрам шёл через всю спину — от левой лопатки до правой почечной области, неровный, рельефный. Будто кто-то сначала выжег кожу кислотой, потом поджёг, а под конец прошёлся колючей проволокой для завершения картины. Старый — затянулся давно, побледнел. И совершенно нечувствительный — нервные окончания там умерли вместе с тем что было раньше. Данило об этом не думал. Почти не думал. Архианомалия. Он тогда ещё не умел правильно читать Зону, шёл напролом. Мог остаться там навсегда — кусками. Шрам на спине был скорее подарком судьбы чем наказанием. Он открыл кран. Вода была холодной, почти ледяной — хорошо. Он плеснул в лицо, потом начал нормально умываться, методично, с мылом. Думал. Две недели. Смена идёт две недели. Значит времени мало. Нужно изучить периметр лагеря, найти точку входа аномалии. Она должна быть где-то рядом — иначе бы меня забросило дальше. Нужно… Тазик упал с грохотом. Данило развернулся мгновенно — одним движением, закрывая спину, вставая боком. Руки пустые, оружия нет, расстояние до— Галина Федоровна стояла в трёх шагах. В ночной сорочке, с пустым тазиком у ног. Бледная. Смотрела на него — точнее, смотрела туда куда он уже не давал смотреть, закрыв спину. Но судя по лицу — увидела достаточно. — Это ж… — она не сразу нашла слова. — Как так… Данило Ярович… это кто ж вас так… Он выдохнул. Опустил руки. — Поделать нечего, — сказал он ровно. — Работа такая. Она смотрела ещё секунду — с тем выражением которое он не умел правильно читать потому что в Зоне такого не было. Не страх, не брезгливость. Что-то другое, женское, острое. Потом шагнула к нему и обняла. Данило не успел отреагировать — просто не ожидал. Она прижалась к нему плотно, руки за спиной, щека к его плечу. Тёплая, мягкая, пахнущая ромашкой и сном. Сквозь тонкую ткань сорочки он чувствовал её — всю, с той мягкой женской теплотой которая бывает только так, с объятиях, ранним утром. — Бедненький, — сказала она тихо, в плечо. — Так страдал, так страдал наверное. Ничего. Всё уже позади. Данило стоял. Руки сами нашли её плечи — осторожно, аккуратно. Секунду он просто держал этот контакт. Тёплый. Живой. Настоящий. Слишком хорошо. Убирайся. — Ну полно вам, Галина Федоровна, — сказал он негромко. — Вы умываться шли, я вижу. Я пожалуй пойду. Она нехотя отпустила его — медленно, чуть дольше чем нужно. Подняла взгляд. В глазах было что-то тёплое и немного грустное. Он уже уходил когда она окликнула его вслед: — Данило Ярович! Он обернулся. — На завтраке сгущёнки дам. Чтобы жизнь слаще была. Он смотрел на неё секунду — растрёпанную, в ночной сорочке, с тазиком в руках, с этой улыбкой которая старалась выглядеть просто доброй и почти справлялась. — Спасибо, — сказал он. И пошёл обратно к домику — натягивая футболку на ходу, пока никто больше не вышел умываться. Он не дошёл до домика. Славя появилась из-за поворота дорожки — на бегу, лёгким ритмичным шагом человека который делает это каждое утро. Чёрные шортики, чёрный спортивный топик. Косы убраны в хвост. Данило остановился. Да вы издеваетесь. Она и в обычном виде была проблемой. А сейчас — форма подчёркивала то, что обычная одежда скрывала с той деликатностью которой у спортивного топика не было совершенно. Зрелая, женственная фигура девушки которая явно занимается собой — и явно не задумывается какое это производит впечатление в шесть утра на человека не видевшего женщин три года. Плейбой. Просто достань плейбой и сравни. — Доброе утро, — сказала Славя, притормозив. Дышала чуть учащённо, щёки розовые от бега. — Вы тоже рано встаёте? — Привычка, — сказал Данило. Он старательно смотрел в сторону. На сосны. На небо. На дорожку под ногами. На что угодно. — Утро сегодня тёплое, — заметила она. — Хорошо бегается. — Угу. Пауза. Данило почувствовал что ситуация становится хуже с каждой секундой стояния на месте. Тело реагировало на близость, на запах, на тепло — тупо, прямолинейно, без малейшего уважения к обстоятельствам. Шорты уже не скрывали ничего. Славя опустила взгляд. Подняла обратно. Залилась краской — мгновенно, до корней волос. — Славя, — сказал Данило ровно, потому что молчать было хуже, — извини. Я давно девушек не видел. Вот и реагирует организм немного… сам по себе. — Я… — она уже пятилась, — всё понимаю, я пойду, мне ещё… — Беги, — сказал он спокойно. Она побежала. Быстро. Очень быстро — явно быстрее чем обычный утренний темп. Данило смотрел ей вслед ровно одну секунду. Потом развернулся и пошёл в другую сторону — к кустам, подальше от дорожек и возможных свидетелей. Кусты были густые, за ними начинался небольшой овражек — укромно, не просматривается. Данило встал спиной к лагерю. Просто снять напряжение. Без фантазий. Без лиц. Просто техническая необходимость — как размяться перед марш-броском. Легче сказать. Три года — это три года. Тело не забывало и не смирялось, просто копило. И утро выдалось таким что копить дальше уже не получалось. Он старался не думать. Ни об Ольге Дмитриевне и её съехавшей лямке. Ни о Галине — тёплой, мягкой, прижавшейся к нему в объятиях. Ни о Славе в чёрном топике. Ни о рыжей Катюшке с её двусмысленными улыбками. Просто не думать. Получалось плохо. Три минуты — и лёгкий румянец, которого никто не видел, коротко подкрался к щекам. Он выдохнул, прислонившись к стволу берёзы. Привёл себя в порядок. Одёрнул шорты. — Идиот, — сказал он себе тихо и без злобы. Просто констатируя. Потом вышел из кустов и пошёл к домику — нормальным шагом, с нормальным лицом — как человек просто вышедший подышать утренним воздухом. Чему два года Зоны точно научили — так это держать лицо.