Из тумана к солнечным лучам. Книга первая: Предсказание судьбы

Выбрав дорогу,

чтобы уйти от судьбы, мы именно там ее и встречаем.

Спокойный и властный стук в дверь нарушил траурную тишину покоев. В коконе холодной темноты прозябала ослабшая мужская фигура, нежелающая видеть кого-либо. Он ничего не ел, ничего не пил. Прошел день или, может быть, неделя. Какая разница? Теперь ничего не имело смысла. Ни озябшая без поддерживающего теплоту камина комната, ни привычный бег солнца за луной, ни повторившийся настойчиво стук в дверь. Без него ничего не имело смысла. Дверь опасливо скрипнула, и в комнату вошел человек, сверкающий короной. Кем он был? Королем, возможно. — Я не расслышал приглашения, так что вошел сам, — сказал Утер, оглядывая как будто сломанную фигуру сына. — А я и не приглашал тебя, — пожал плечами принц, — тебе здесь не рады. — Не смей так со мной разговаривать, сын, — с угрожающим спокойствием произнес король, подходя ближе к окну, на котором сгорбилось тело его ребенка, — тем более, когда я пришел проведать тебя. — И как тебе то, что ты видишь? — усмехнулся Цзышу, отворачиваясь от окна, в которое смотрел неотрывно до этого. — Отвратительно, — честно пожав плечами, ответил король, и впился взглядом в волосы, — как же давно я не видел тебя с распущенными волосами. С тех времен, наверно, когда ты был совсем маленьким. — И что? — Расчеши их, они все в колтунах. — Нет, — категорично отказался принц, — ты знаешь, что это значит. Волосы не расчесывают несколько недель. Я скорблю, отец. Ты сделал все, чтобы не было похорон. А так, — он указал на прядь волос, ниспадающих с плеча, — я сделаю хоть что-то правильно. — Как ты себе это представляешь? — Утер начинал терять терпение, — ты действительно мог подумать, что я позволю проводить обряды над душой этого отступника, околдовавшего тебя? — Он любил мои волосы, — не обращая внимания ни на грозный тон, ни на откровенную ложь и оскорбления, Цзышу вымучено улыбнулся, вспоминая, — любил гладить их, мыть, ухаживать. Всегда игрался тем, что заплетал немыслимые косички, пока никто не видел. А потом выпрямлял их, удивительно сверкая глазами. — Цзышу, хватит, — Утер чувствовал, как гнев просыпается в нем при упоминании магии и том, насколько любовно Цзышу говорит о ком-то, использующим ее, — мне больно смотреть на то, каким ты сейчас выглядишь. Я сожалею. — Сожалеешь о чем? — искра интереса зажглась в потухших глазах. Отец нечасто баловал сына признаниями собственных ошибок. — Сожалею, что подпустил этого человека к тебе, — грозно сказал король, отворачиваясь к другому окну, — позволил его скверне так глубоко проникнуть в твое сердце, — он тяжело оперся на подоконник, — что даже с его смертью это не отпускает тебя. Ох… Нет, конечно нет, отец не стал бы сожалеть о том, что приказал казнить невиновного. Невиновного, что столько раз спас это королевство и самого Цзышу. Спас самого Утера. — И он сгорел, — прошептал сам себе Цзышу, даже не пытаясь сдержать горькие слезы, что ранили сердце и душу, разрывая на части грудную клетку. — Сын, — кашлянул Утер. — За что? — прошептал разбитым голосом Цзышу. — Цзышу. — За. Что? — повторил по слогам принц. — Ты знаешь за что, — упрямо ответил король, всматриваясь в сумерки за окном, — за то, что он использовал магию. — Он использовал ее во благо, — зло усмехнулся принц, — спасал Камелот, меня, даже тебя спас, неблагодарное ты чудовище! — истерика ураганом сметала другие чувства из болевшего от вины и тоски сердца, — на Турнире меня спас он! — Цзышу схватил подушку и, не боясь гнева или последствий, кинул в собственного отца, — аконитовое поле, которое забрало жизни твоих людей, сжег он! — в короля полетела шкатулка, — он закрыл врата в Авалон, пока ты сидел здесь и не обращал внимания на то, что чертова мертвая армия похищает твоих людей! Он не знал, сколько сидел здесь. Дни и ночи проходили мимо, оставляя за собой тоскливый след несъеденной еды и отсутствия сна. Цзышу сидел на окне; на полу; на кровати; с закрытыми глазами. Уставшее сознание будто издевалось, снова и снова подбрасывая под закрытые веки картины горящего в языках пламени человека. Сердце сдавило болью, а слезы не переставали увлажнять раздраженное от количества соли лицо. А потом в ушах слышался крик. Дикий, надрывный, полный боли и отчаяния, когда нельзя освободиться, нельзя спастись. И Цзышу начинал рыдать, избивая собственные костяшки об каменный пол или стены. — Как ты мог?! — кричал он, бессильно падая на пол, смотря прямо в глаза королю, что впервые видел подобную истерику сына. — Его показная доброта застлала тебе глаза, я понимаю, — повысил голос на несколько тонов Утер, — однако, не забывай об уважении или соблюдай повиновение. Если ты не уважаешь меня как отца, то не забывай, что ты все еще мой подчиненный, а я — твой король! И если я сделал что-то, значит, на то была причина! — Какая же, Утер Смертоносный?! Какая причина побудила тебя кинуть на костер невиновного человека? Какая причина побудила кинуть сотни таких же невиновных тринадцать лет назад?! — Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? — взревел Утер, — я столько пережил и вложил в тебя не для того, чтобы ты забыл о субординации! — Так расскажи мне, — прошептал Цзышу, опустошенный. Сил спорить, кричать, доказывать не было. Он ненавидел короля, и отчетливо понял вдруг, что отцом больше не назовет никогда. Только лишь хотел узнать, за что погибла его любовь. Достойна ли была причина, чтобы сгореть в ней от чужого приказа. Король, видя, как опустились плечи и поникла голова, молча отодвинул стул от стола и сел напротив сгорбившейся на полу фигуры. — Двадцать лет назад родился ты. — Браво, мой король, — съязвил Цзышу с последними остатками силы, — ты помнишь, когда мой день рождения. — Еще хоть одно подобное слово, и скорбеть ты будешь в темнице, Цзышу. — А ты посади меня прямо в ту камеру, где держали Кэсина перед смертью, м? Закрепим воспитание, — Цзышу зло посмотрел на Утера. — Двадцать лет назад родился ты, — повторил Утер, не обращая внимания на злой трёп Цзышу, — хотя не должен был. — Что? — удивился принц. — Твоя мать, Элейн, часто болела, когда носила тебя, — Утер говорил с видом глубоко уставшего человека, который хотел поскорее уйти и не видеть, во что превратился его сын, — когда пришел срок, она не смогла родить сама, и я обратился к ведьме. Попросил помочь Элейн родить ребенка. И она помогла, только моя жена умерла в родах. А когда я спросил, почему она не спасла вас обоих, она ответила, что жизнь даруется за жизнь. Я просил родить ребенка, значит, Элейн должна была отдать свою жизнь за твою. — И ты ненавидишь меня за это, — прошептал Цзышу, — за то, что спасли меня, а не мою мать. За свой промах. — Смысл не в этом, — Утер на мгновение отвел глаза, будто ему стыдно за правдивость этих слов, однако он быстро вернул себе горделивый, делающий одолжение вид, — смысл в том, что магам нет веры. Они никогда не скажут тебе правды. Укроют, утаят до поры, а потом обманут! — Это все? — усмехнулся Цзышу, — мой жених сгорел в огне только поэтому? Ты хотел той же судьбы для меня, что пережил сам? Чтобы я страдал без любви своей жизни? — Боги, какого же ты обо мне мнения, — изумился король, чуть пристав со стула, — когда я совершил ошибку, что ты думаешь обо мне вот так? — О, дайте-ка подумать, — Цзышу сделал вид глубоко задумавшегося человека, — например, когда сжег Кэсина. — Вы были знакомы меньше полугода, откуда в тебе такая преданная любовь к отступнику? — закричал Утер, вставая со стула и отходя к окну. — Он был честен со мной, — ответил Цзышу, — был рядом. Принял нож в собственное тело, направленный на меня. Он любил меня и подарил семью, которой никогда не было, ведь ты видел во мне только средство для достижения собственных целей и ненавистного убийцу своей жены, как оказалось. Я могу продолжать до бесконечности, однако, повторяю вопрос: это все, за что умер Кэсин? — Нет, — ответил король, глядя за горизонт. — Нет, — согласно кивнул принц, — тогда рассказывай все, мой король. — Практически сразу после похорон Элейн на Камелот напали, и началась Семилетняя смута. Чжао Цзин — тогда еще не Верховный король Союза Пяти королевств, однако их предводитель — хорошо знал, что это было лучшее время для нападения, ибо я был слаб. — Откуда? — удивился Цзышу. — Потому что он был моим другом. Именно он нашел ту ведьму, что спасла тебя и отняла мою жену. — Ты никогда не говорил об этом, — изумился Цзышу, — почему? — Это было время, когда я дважды доверился людям, и дважды проиграл, сын. Говорить об этом с тобой? С буквальным воплощением моей ошибки? Я был разбит, почти как ты сейчас. Не видел дня и ночи, бесконечно скорбел. Только на моих руках был плачущий без матери ребенок. Ребенок, которого, если бы меня честно спросили, я бы попросил убить взамен жизни любимой женщины, — король вздохнул, а Цзышу потеряно смотрел в пол от такого признания. Утер продолжил: — Цзин напал вероломно, не стесняясь собственных флагов, что всегда были дружественными для нас. Он сжигал границы и деревни, не щадил людей. А я практически умер от предательства, когда рыцари доложили о том, что войска идут по стране. И знаешь, кто воевал на его стороне? Маги. Десятки гнилых волшебников с их гнилыми приемами, когда по мановению руки загорались крыши домов и стойл, которые мы после тушили ни одну ночь. — Они же были его людьми, — возразил Цзышу, — такие же солдаты, что держат мечи. Выполняли приказ и только. — И почти убили нас, стерли с лица земли, — возразил Утер, — хотя маги всегда говорили так одухотворенно что-то про энергию земли, про то, что она… — Дышит, — закончил Цзышу, и опустил голову, вспоминая искорки на кончиках пальцев Кэсина. — Дышит, — согласился король, — обещали хранить мир, а после убивали нас. Я семь лет пытался сохранить нам жизнь. Крестьяне не могли нормально вырастить урожай, потому что поля горели. Солдаты уходили на бой и больше не возвращались к своим семьям. Мы потеряли счет погребальным кострам. Мы замерзали и голодали. И все же я оттеснил их. Собрал последние силы и выгнал врагов с нашей земли, что налилась кровью на несколько столетий вперед. — А после сжег всех магов. Даже тех, кто воевали за тебя. — Им нет веры, сын, я должен был очистить наши земли, — отчеканил король. — Солдат, что держали мечи и луки, ты, однако, пощадил, хотя за врагов сражались мечники и лучники тоже! — вскипел Цзышу. — Не сравнивай силу меча и силу магии! Это разные вещи! — Да, разные, — подтвердил принц, — магию ты не понимаешь и оттого боишься. А что, если бы не колдунья убила твою жену? Что, если бы это был наемник, воткнувший ей кинжал в живот прямо в меня? — Замолчи! — Ты бы убил всех рыцарей, а после переплавил мечи и ножи, да?! — Замолчи! — прогремел король так, что каменные стены задрожали от волны его голоса. — Уходи, — прошептал Цзышу, отвернувшись от отца. Он встал и отошел к камину, складывая дрова, чтобы растопить. — Не смей выгонять короля из его же замка! — Уходи, — громче повторил принц, — делай, что хочешь: забирай мой титул, мое престолонаследие, выгоняй меня. Мне плевать. Ты убил его, и я никогда тебе этого не прощу, — Цзышу смотрел на огонь. На такие же языки пламени, что забрали его любимого. — Ты пожалеешь об этом, — сказал Утер. — Может быть, — пожал плечами принц, слыша, как король хлопнул дверью, и снова посмотрел на ненавистный огонь.

***

Байи шаркающими шагами подошел двери и отворил ее. На пороге стоял такой же уставший и потерянный человек. — Цзышу, входи, — поздоровался он, отходя в сторону. — Доброй ночи, Байи, — поздоровался Цзышу шепотом. — Братец Цзышу, — послышалось откуда-то с угла комнаты, и в принца влетело хрупкое тело Чэнлина, что жался к близкому человеку. — Тебя не было видно три дня, — сказал Байи, — мы волновались, но у покоев стоял конвой. — Да, — подтвердил принц, — отец не желал, чтобы кто-то мешал мне исцеляться, — он болезненно закатил глаза. — Что же изменилось? — Я скажу тебе позже, — Цзышу поднял корзину, с которой пришел в лекарские покои, — сейчас есть дела важнее. Дорога до красивого уголка, найденного Кэсином, все также была темна и неприветлива. Не спасали даже факелы. Теперь, когда мага не было рядом, Цзышу казалось, будто природа смотрит на него с осуждением. Из-за него умер ее любимый волшебник. Тот, кто сверкал звездами и светлячками. Тот, кому можно было открыть свои чудеса. Когда они дошли до озера, Байи и Чэнлин восхищенно вертели головами. Вода отражала черноту ночи и раскинувшиеся в небе звезды. Деревья в округе оберегали эту красоту от посторонних глаз. — Подумать только, — усмехнулся Байи, — столько лет живу здесь и ни разу не видел этого места. — Кэсин говорил, что оно создано магией природы, — прошептал Чэнлин, — наверное, оно не хотело, чтобы кто-то потревожил его. — А мы и не будем, — кивнул Цзышу, ставя корзинку на землю, — только воздадим должное. Принц нашел красивое местечко, похожее на алтарь, в большом камне, что был выбит дождями и ветром. Байи и Чэнлин стояли по разные стороны от него и смотрели. Цзышу вынул из корзинки красивую дощечку из благородного дерева с именем любимого и закрепил на алтаре. А после вынул оттуда же красивый букет белоснежных лилий. — Белые лилии всегда означали невинность, чистоту, — начал Цзышу. Он стоял неподвижно и смотрел на дощечку с красивыми вырезанными иероглифами 温客行 — именем его жениха, — когда я думал о том, какие цветы возложу к его алтарю, даже не рассматривал других соцветий. — У нас в деревне такие цветы дарили молодоженам в день свадьбы, — добавил Чэнлин, любуясь красивым белым отливом на мягких лепестках. — Знаю, — кивнул принц, — здесь также. Это мое обещание себе и ему. Никому кроме него не стать моим мужем. — Цзышу, послушай, — начал Байи, — не говори таких вещей у алтаря умершего. Вполне возможно, что Утер найдет тебе невесту из аристократов. — Нет, — покачал головой принц, — не найдет. Сегодня он был в моих покоях. Приходил проведывать, — он устало ухмыльнулся, — будто больного. Мы долго ругались. Я сказал, что он может лишить меня титула, и мне плевать на это. — Цзышу… — Без него все это не имеет смысла, — повторил он, словно мантру. — Я понимаю, ты любил его, и ты скорбишь, — Байи положил руку тому на плечо, — всего три дня прошло со дня казни. Но ты не можешь положить свою жизнь ему на алтарь. Возложи цветы, но сам живи. Ты думаешь, он был бы счастлив, узнав, что ты решил добровольно скатиться в изгнание? — Может быть так я раньше уйду на перерождение и встречу его снова. Я сделал его своим, думаю, мы всегда найдем друг друга. — О чем ты говоришь? — удивился лекарь. Принц на это только ухмыльнулся. Он аккуратным движением положил цветы на холодный камень и зажег несколько свечей. — Ему не клали в рот монетки, не ставили под ноги свечи. Думаете, он не потеряется во мраке теней и призраков? — Думаю, нет, — шепотом сказал Чэнлин, сдерживая слезы, — потому что… — Да, — горько закончил Цзышу, — потому что огня, в котором он сгорел, хватило бы, чтобы осветить каждую тень. — Я не то имел ввиду, — тихо возразил юноша, — Кэсин всегда чувствовал этот мир. Помните, как искрились кончики его пальцев? — он улыбнулся против воли, — и он нашел это место. Этот мир, если он живой, не оставит его душу блуждать в темноте. — Ты прав, малыш, — подтвердил Байи, — ты абсолютно прав. Они преклонили колени в поклонах перед алтарем, отдавая уважение. Для Цзышу эти поклоны давались с трудом со всех сторон. Его тело, что не ело и не отдыхало три дня, болело и отказывалось двигаться плавно. Его сердце же понимало, что оставляет здесь свою душу. В этом огромном мире, среди тысяч людей и мест, его душа будет здесь: у маленького алтаря, сделанного из камня самой природой, где покой хранят белые лилии. — Я знаю, что ему это вряд ли нужно, но все же, — Цзышу достал из корзинки свой последний дар — это были фейерверки, — он недавно сказал, что ворованные красивее. Что ж, я своровал их. — Зачем? — спросил Байи, разглядывая бамбуковые основания. — Мы планировали встретить Чуньцзе вместе. Это была бы наша первая зима. Он сказал, что ворованные фейерверки выглядят лучше, и попросил напомнить ему об этом ближе к празднику. — Можно мне тоже запустить? — спросил Чэнлин. Он никогда раньше не видел эти заряды так близко. — Здесь каждому по несколько штук, — согласно ответил принц, и передал изделия в руки. В темноте ночи фейерверки расцветали над водной гладью волшебными цветами: синие, зеленые, красные. Они были удивительны и по неземному красивы. Цзышу даже согласился бы, что эти намного красивее, чем обычные, если бы не одно но: он все видел будто бы в черно-белом цвете. Этот мир потерял краски и всю свою яркость три дня назад безвозвратно. Они сидели у берега воды в тишине, охраняемой лесным кольцом, даже когда фейерверки кончились. Сил или желания вставать, куда-то идти, не было. — Я в первый раз запускал фейерверки сам, — сказал Чэнлин, который был гораздо тише обычного. Цзышу попытался вспомнить его улыбку и не смог. Это было три бесконечно долгих дня назад — дня без Кэсина. Целая вечность. — Кэсин бы обязательно пошутил, что хотя бы так сделал что-то полезное, — закончил мысль юноша и заплакал, не стараясь прикрыть слезы. Сегодня была ночь памяти. — Однажды он наколдовал звездное небо под потолком, — сказал Цзышу, — это было удивительно. Как будто каменные стены устремлялись прямо в ночь. А потом к моей руке опустился маленький огонёчек. Кэсин сказал тогда, что заставил сами звезды снизойти до меня. — Романтично, — фыркнул Байи, продолжая вглядываться в темноту ночи. — И очень красиво, — кивнул Чэнлин. — И очень в его стиле, — закончил лекарь, — вспомните его фонари из магии. Каюсь, сначала я боялся, что он прожжет ими всю мебель, — они дружно рассмеялись. — Он мог бы, — с грустной улыбкой сказал Чэнлин, а когда все дружно повернулись к нему с молчаливым вопросом, пояснил, — он рассказал мне, как однажды случайно продырявил твои латы, — Цзышу удивленно попытался вспомнить этот момент и не нашел в памяти, — это было в самом начале вашего знакомства. Ты его чем-то знатно выбесил, и он так отвлекся, ругая тебя в голове, что ударил молотком по вмятинам на латах несколько раз в одно и то же место. Пришлось срочно латать дыру магией, ты тогда еще не знал о ней. — Балбес неуклюжий, — рассмеялся Байи, фырча и откидывая волосы назад, — он однажды чуть не спалил мои покои. Когда я вернулся с обхода больных, все было в дыму настолько, что не продохнуть. А это чудовище стояло в клубах дыма и пыталось открыть окно, будто оно могло спасти положение. Потом уже, когда мы все прибрали, он извинился и сказал, что тренировался варить настойку от простуды. — Не удивлен, — улыбчиво ответил на это Цзышу. — И я, — сказал Чэнлин. — Такой неуклюжий, боги, — покачал головой Байи, — зато магией управлял, будто дышал. — А его глаза, когда наливались золотом, — с чувством парировал Чэнлин, — я ничего красивей в жизни не видел. — Даже ворованные фейерверки? — улыбнулся принц. — Даже они. Они говорили, говорили и говорили. Вспоминали истории и слова, брошенные любимым магом. Улыбались искренне и так грустно, что сердце сжималось от тоски. Той ночью было действительно холодно, но никто не заметил. Тоска по любимому человеку закрыла их в свой кокон. Уходя, каждый оставил частичку своей души у этого озера. Цзышу оставил всю.

***

Чэнлин ощущал только ярость. Он тщательно скрывал ее ото всех за тоскливыми слезами и потерянным взглядом, однако ярость засела глубокой занозой в его сердце. Этот человек раз за разом отбирал у него всё. Он отдал приказ об убийствах всех магов, и отец Чэнлина пал, словно лань на охоте, от стрелы из арбалета. Он отдал приказ снова, и его брат, которого Чэнлин успел полюбить всей душой, сгорел в пламени чужой ненависти. Этот человек отдавал приказы с лёгкой руки, а он терял семью раз за разом. На Цзышу было больно смотреть: его взгляд не выражал ничего кроме бесконечной боли. Байи прятался за работой и своими настойками, но Чэнлин видел, как горбилась спина и опускались плечи, когда лекарь застывал на несколько мгновений, будто против воли вспоминая что-то. Чэнлин хотел лишь одного — месть. Яростная справедливая месть этому королю, который распоряжался человеческими судьбами, словно костями в пай-шо. Смерть — вот чего он заслуживает. Цзышу сказал, что ненавидит его. Чэнлин верил. Но Чэнлин ненавидел гораздо больше. После тех криков боли и отчаяния, что он слышал там, стоя связанным на помосте; после того отвратительного запаха горящего мяса; после той опустошенности, что завладела его душой, юноша думал только об этом. Чэнлин смотрел на Байи и Цзышу, которых сам попросил собраться в лекарских покоях сразу после того, как они ушли с поминок Кэсина. Юноша собрался с мыслями и сказал: — Я должен уйти из этого города. — Что? — удивился Цзышу, — почему? — Цзышу, прости меня, я знаю, что ты возненавидешь меня за то, что я сейчас расскажу, — Чэнлин сглотнул, — на самом деле стрелу, направленную на короля, остановил я. — Что ты имеешь ввиду? — тут же подобрался Байи. — Я… не знаю, я никогда раньше не практиковал магию. Отец был очень слабым волшебником, я не думал, что вообще являюсь магом. А потом на Утера направили арбалет. И я вспомнил, как убили отца, — Чэнлин всхлипнул, дав волю слезам, — и я не хотел, чтобы мой брат испытал подобное. Пожелал настолько сильно, что стрела отлетела в сторону и упала на землю, — юноша трясущимися руками скомкал края своей рубашки, — Кэсин выдал себя, чтобы меня не казнили. Прости, Цзышу… прости. — Боги, — пробормотал принц, сжимая кулаки в отчаянии, — боги, — прошептал он снова, а потом подошёл к юноше и крепко обнял того, — не смей винить себя, малыш, — сказал Цзышу, — Кэсин лишь хотел защитить свою семью. Это было его решением. Не тебе за него отвечать. — Спасибо, — прошептал Чэнлин и крепко обнял принца в ответ. — Однако зачем тебе уходить? — послышалось со стороны Байи, сидящего за столом, — если ты думал, что подставил Кэсина, и мы выгоним тебя за это, то ты ошибся. — Вот именно, — пробормотал Цзышу, гладя чужую голову. — Я хочу стать магом, — сказал упрямо Чэнлин, — сильным магом. Если бы все сложилось иначе, я бы обязательно просил бы Кэсина стать моим учителем. Но теперь я должен искать другого наставника. Я хочу уйти из Камелота за знаниями. — Тебе шестнадцать, — напомнил скептически настроенный лекарь, — ты не справишься один. — Справлюсь, — упрямо ответил будущий маг, — я раз за разом теряю свою семью, — на этих словах Байи и Цзышу одновременно опустили глаза, — я хочу набраться сил, чтобы вернуться и смочь защитить вас. Как Кэсин. Когда ты станешь королем, братец, — обратился Чэнлин к Цзышу, — тебе понадобится моя защита. — Если, а не когда, Чэнлин, не забывай, — напомнил принц, — король может решить лишить меня престолонаследия. — Ты все равно станешь королем, — пожал плечами юноша, — народ потребует тебя, когда Утер умрёт. — Рационально мыслишь, малыш, — подмигнул Байи. — Когда ты хочешь уйти? — спросил Цзышу. — На рассвете. У меня нет вещей и собираться не надо. Пойду налегке, — Цзышу и Байи переглянулись. — Я дам ему кошель с деньгами, — сказал принц, — а ты, Байи, дай ему лекарственных трав в дорогу. Мало ли, — лекарь кивнул. С рассветом на траве приветственными бликами заиграла роса. Замок мягко просыпался в утренних лучах, готовясь к новому дню. Это утро — безоблачное, спокойное — могло бы стать идеальным для прогулки в лесу или пикника. Но больше не было очаровательного слуги с горящей доброй улыбкой, что предложил бы это, поэтому Цзышу с тоской поглядел на увядающий осенний лес и подумал, что он тоже увядает. Чэнлин стоял к ним лицом, держа за лямки походный рюкзак с едой, деньгами, одеждой и лекарствами. Он чуть нервничал, переминаясь с ноги на ногу, но был полон юношеского энтузиазма. — Это рюкзак Кэсина, — улыбнулся целитель, — с ним он пришёл ко мне. — Тоже любил путешествовать налегке, видимо, — сказал Цзышу. — Или у него тоже ничего не было, — пожал плечами Чэнлин, улыбаясь по-доброму. — Сколько ж мы не увидимся теперь, — покачал головой Цзышу, — пиши нам, шли весточки, как сможешь. — Я буду стараться изо всех сил, — кивнул Чэнлин, — исходя из того, что рассказывал Кэсин, я смогу стать сильным магом года за три-четыре. Вернусь в Камелот и буду таким, как ты сейчас, — он кивнул на Цзышу. — Ты только между тренировками питаться не забывай, — строго сказал Байи, — а то так и останешься малышом. — Пора, — отметил Чэнлин и принялся крепко обнимать свою семью, что оставлял здесь на долгое-долгое время. Чэнлин был честен в основном. Он действительно хотел вернуться в будущем. Стать помощником Цзышу, когда тот займёт престол. Помогать лечить сложные болезни Байи, как это делал Кэсин. И просто быть на страже в этом замке, что стал родным. Он обязательно сделает все это, когда отомстит. Когда убьет Утера.

***

— Ты всё ещё отказываешься повиноваться мне? — спросил Утер, восседая на троне с привычной статной осанкой. — Как отцу — да. Но я не могу не повиноваться тебе, как королю, — коротко сказал Цзышу. — Тогда моё решение справедливо, — ответил король, — я изгоняю тебя, принц Цзышу, из Камелота сроком до моей смерти. Ты всё ещё мой сын и мой наследник, и я не стану отнимать у тебя титул наследного принца. Элейн бы не простила мне этого, — король чуть поерзал, вспоминая о жене, — но ты отправишься в поместье Четырёх сезонов. Оно заброшено и безлюдно. Ты будешь жить в одиночестве. Еду добывай сам, тепло — тоже. Живи как нищий крестьянин без роду и имени. Ты вернёшься в этот замок только после моей смерти. — Почему ты так поступаешь со мной? — только спросил Цзышу. — Может быть живя там, среди пыли и голодного холода, ты, наконец, научишься ценить то, что я тебе дал, как отец. Ты отправляешься завтра на рассвете. Возьми с собой коня. Это мое последнее слово, — король встал и, не попрощавшись, вышел из Тронного зала.

***

Он снова стоял у городской стены и смотрел на увядающий сад, только теперь не он провожал, а его провожали. — По крайней мере он не лишил тебя короны, это уже хорошо. Чэнлину будет куда возвращаться. — Сутки прошли, а ты тоже уже скучаешь по нему, да? — улыбнулся Цзышу. — Так лезли обниматься ко мне, а теперь оставляете по очереди, — недовольно фыркнул Байи. — Не грусти, господин Е Байи, — сказал принц, — мы обязательно встретимся снова, — он коротко обнял лекаря, — у меня есть просьба: присмотри за алтарем, хорошо? Сколько лет я не смогу навестить его… Приноси ему лилии время от времени, ладно? Рассказывай о том, что я буду писать в своих письмах. — Что ты будешь делать в поместье Четырёх сезонов? — спросил Байи после того, как кивнул на просьбу. — Буду пытаться жить без него. — Одиночество тебе в этом поможет, — скептически прокомментировал лекарь. — Что поделать, — пожал плечами принц, — это не моё решение, и ты прав, он мог лишить меня ещё большего. А так всего лишь лишил семьи. Буду читать про военное искусство, дипломатию, накоплю столько знаний, сколько смогу. — Не забывай писать мне, чудовище венценосное, — улыбнулся целитель, — когда Чэнлин пришлёт первую весточку, я напишу ему с ответом твой новый дом. — Спасибо, — принц сложил руки и низко поклонился, — спасибо за все, Байи. Твоя поддержка многое значит для меня. И ещё больше она значила для Кэсина, хоть он никогда не признался бы. Он любил это, когда ты поддерживал его и нас. — И, к сожалению, этого оказалось недостаточно, — покачал головой лекарь. — Никто не думал, что получится вот так, — Цзышу опустил взгляд, пытаясь бороться со слезами. Будто почуяв чужое плохое настроение, в спину его мягко боднула мордой лошадь. — Кажется, твоя лошадь не любит нытиков, — Байи чуть рассмеялся. — Или я целых пять минут не кормил её сахаром, — пожал плечами принц, — думаю, мне пора. Только путь займёт три дня. А после ещё осваиваться. Он ехал на белой лошади, оставляя за спиной свой дом. Позади остался замок, что был его домом с рождения. Высокие башни и шпили, вздымающиеся в небо. Покои, в которых каждая вещь пропахла Кэсином, тронутая его рукой. Он забрал с собой только воспоминания. Как они познакомились, а после Цзышу высокомерно бросил волшебника в темницу. Их первый поцелуй у озера в далёкой деревне. Их первая близость, когда глаза любимого непрерывно горели золотом. И звезды под потолком. И чудный смех, смешные шутки. Как к ним привыкал Чэнлин и летел обниматься. Как с напускной раздраженностью, а на самом деле — с любовью, заботился о них Байи. У Цзышу была семья. Недолго, меньше полугода. А потом её отняли: раскромсали на куски, раскидав по свету. Чэнлин на пути к границам Камелота, чтобы уйти в другие страны. Кэсин убит. Байи снова остался в одиночестве в своих лекарских покоях, как было до того, когда в комнату вошел добрый юноша с рюкзаком. Цзышу отправился в изгнание. Но у Цзышу была семья, и это чувство он не забудет. Он пронесет его через годы.