Жан
9 мая 2021 г., 01:15
За домом 2Б есть такой небольшой “перелесок”, и если твои ноги ступят на его территорию, вяло перетаскивая обкуренное тело с болтающейся бледной башкой, то процентов девяносто девять и девять десятых — тебя повяжут. Поэтому, чтобы продавить сегодня мягкую домашнюю кроватку, а не стул в полицейском участке с неудобной железной спинкой, необходимо обойти 2Б.
Но как обойти 2Б, когда тебя кто-то невидимый всеми силами старается размазать вдоль асфальта, как сливочное масло на тосте. Ты запинаешься уже десятый раз, но если хотя бы на секунду остановишься перевести дух, прикроешь глаза — разобьёшь и нос, и лоб о чужую калитку.
Ты просто обкурился. Всего-то.
Жану кажется, что у него нет сердца, потому что он сам — сокращающаяся груда мышц или одна гигантская под метр девяносто. А может быть наоборот вокруг чьи-то коттеджи — пульсирующие глыбы. Долбят по вискам.
Ему необходимо добраться до дома за тридцать минут, по пути протрезвев, чтобы суметь отличать крыши друг от друга. Есть одна очень похожая крыша на его домашнюю — под ней живет Армин Арлерт и его родители-физики-химики-математики, хер знает, но Жану никак нельзя биться к ним по ошибке в десять вечера, потому что они, конечно же, откроют и гигантский пиздец шмякнется прямо на голову, скользнёт по макушке за шиворот в виде липкого, въедливого в кожу позора. Но позор-то ладно. Сейчас школьникам даётся три попытки на самолечение. Проблема Жана Кирштайна в том, что заместо учебников-лекарств и подготовки к экзаменам он два раза выбирал отборный косячок или Промедол. Третий копирует два предыдущих.
И вновь мамино лицо перед глазами: осунувшееся и заплаканное.
Лечь под куст и медленно-медленно отходить — не вариант, потому что этот куст окажется кустом какого-нибудь мистера Смита. Обязательно окажется. Так всегда бывает.
И что остаётся?
Он шмыгает замёрзшим носом и зажимает красный кончик едва согревшимися пальцами. Отчего ж так холодно? Опускать голову нельзя, потому что ботинки начинают как-то двоиться и ненавязчиво подталкивают к опустошению желудка в обратную сторону.
Хоть помирай, а на улице никого. Можно сесть на бордюр. Так аккуратно постараться. Главное — вдохнуть глубоко, чтобы аж рёбра сдвинулись, и все, вроде бы. Вроде бы не так уж и тошно.
Чёрное небо раскидывается перед глазами широким покрывалом с крошками соленого попкорна. Такими маленькими-маленьким звёздочками, и Кирштайн издаёт гортанное подобие смешка. У Ботта в гостиной на диване точно такое же покрывало, как это небо, и они постоянно мусорили на нем, и Марко прилетало от матери. С кем не бывает? Печеньем, крекерами, семечками кунжута с бургерных булок из Макдональдса. Это сейчас, наверное, там ни крошки, потому что Жана Кирштайна после лета больше на этом диване не существовало. Ну и ладно.
Хотя не ладно. Как-то слишком все быстро расклеилось. Вроде держалось-держалось, а потом в один миг разошлось. Такое ведь бывает? Конечно бывает. Марко — хороший мальчик, а Жан тогда какой? Типа плохой?
Струйка белого пара расходится над головой и уплывает прямиком наверх. К чёрному покрывалу.
Если сравнивать с Марко и его нынешним другом — Армином, то да, очень плохой. Если вспомнить, как Конни Спрингер стащил три жвачных коробочки из мини-маркета на заправке, то, может быть, на пять процентов Жан отклоняется в сторону “хорошего”, только потому что ничего не крал, а Конни, кстати, по его словам, никогда не пробовал экстази. Поэтому тут чаша весов, на которой Кирштайн сидит и вытягивает свои длинные ноги, как прямо сейчас на пустую проезжую часть, с грохотом падает и врезается в стол, а Конни наверху, с другой стороны, машет рукой и смешно шевелит ртом:
«Может хватит?»
Может.
Белые пальцы стягивают псевдокожаную куртку до скрежета.
Не отпустит до десяти. Надо что-то делать.
Мама пока ничего не написала, но она обязательно сделает это, если в двадцать два ноль один Жан не окажется в домашних штанах напротив зеркала с зубной щеткой во рту.
Может быть мама сидит в гостиной, щёлкает каналы с сериалами и бросает взгляд на сотовый каждую секунду. И успокаивает себя: “ Жан не соврёт”, “Жан обещал”. А на самом деле её бросает из стороны в сторону хлеще, чем его по кустам.
Можно было бы попросить, чтобы Марко отмазал: так и так, мы пишем научную работу (ага, интересно какую), ваш сын у меня, не беспокойтесь. А потом ещё его добрый-добрый папа с вечно оторванной душкой домашних очков поддакнет в динамик сотового и всё, считай готово. Было бы готово год назад, но со временем стало появляться так много вопросов, и сейчас Жан Кирштайн себе такого удовольствия не позволит.
Хорошо, есть Конни. Конни неплохая палочка-выручалочка.
Из кармана вылетают какие-то блестящие обертки, ключи от дома вываливаются на асфальт, и он не успевает поддеть их мизинцем — слишком сложно.
Ядовитый свет дисплея лупит по глазам. Жан сдавливает веки, тяжело выдыхает, подтверждая про себя, что смыкая их только хуже. Ты как будто плавишься: нет костей, нет сплетения нервов или там всяких связок, тело — плазма, выливающаяся из штанин. Телефон — огромный горячий блин, и найти в недавних переписках имя “Конни” почти нереально. Но он находит. Правда, сначала кликает немного ниже, открывая диалог с Энни Леонхарт, состоящий лишь из его сообщений. Там что-то типа:
Ненастоящая.
Оранжевый свет сочится из окон, и кто-то в розовой толстовке только что успел прошмыгнуть в тепло с улицы, не заметив Кирштайна неподалёку. Он поднимается по лестнице, чувствует приторно-сладкий запах масла для электронной сигареты или чего-то разлитого прямо под креслом-качалкой на крыльце, но это же не его проблемы.
Нет смысла звонить в дверь, наверное, но есть смысл настрочить Конни: так и так, встреть, пожалуйста, но в этот раз сообщение не доходит.
— Ты че здесь делаешь?
Жан не успевает согреться, как по ушам бьет противный, до рвоты знакомый голос. Ебаная Хитч.
Она постриглась.
— Ты обдолбанный ?
Ну или неудачно уложила волосы, раз их неожиданно стало так мало. Хотя, может быть, это у Жана пока что проблемы с оценкой обстановки.
Хитч смотрит с прищуром, останавливаясь где-то на уровне груди, и у Жана в желудке образуется здоровенная язва, такая же большая, как красный камень, вставленный в её белый вязаный топ.
— Не тяжело? — он прижимается плечом к стене.
Закатывает глаза. Классика.
— Тебя сюда никто не приглашал.
Это, наверное, должно было быть обидно, но Жану почему-то всё равно. Ему нужно лечь.
— Нахуй ты его сюда прицепила, — он тыкает пальцем в сторону солнечного сплетения.
В полумраке под остатками наркотиков её пунцовый ротик выглядит как свежий синяк на пол лица. Он искривляется брезгливо и открывается, чтобы прыснуть ядом, но вмиг замирает, и по стене плавно проходит чья-то нежная тень, а следом сквозь музыку слышится спокойное:
— Хитч, ты чего тут?
Жан понял, кто такая Пик.
В лоб врезается незнакомый удивленный взгляд. Лягушка рядом молча торжествует и скрещивает лапки на груди.
Кирштайн заставляет себя копнуть немного глубже и понять, что Пик Фингер — это подруга Порко Галлиарда, а если здесь есть Порко Галлиард, то ситуация становится гораздо труднее. Ещё Пик как-то раз обогнала Жана в школьной столовой и забрала последний сок с манго. Она перед ним тогда стояла в очереди.
— Привет, — уверенно.
— Привет, — Фингер поглядывает на Хитч, потом снова на него и молчит.
— Можно?
У неё волос приклеился к губам из-за темно-вишневого блеска, но она, кажется, не чувствует.
— Да, проходи.
Стоит отметить, что она ведёт себя совсем не как подруга Галлиарда.
— Спасибо.
Они исчезают под короткий писк недовольной Дрейс насчёт того, что Жан — торчок, но тут можно поспорить. Пока ещё можно.
Зато появляется здоровое желание уснуть. До этого было единственное — лечь на что-нибудь: твёрдое, мягкое — неважно. Главное — тёплое, как мамины руки.
Его не замечают. Так, пара школьных девчонок шепчется в углу, и он, возможно, знает о чем.
Глаза непроизвольно натыкаются на виртуозно выстриженный горшочек Марло у открытого окна. Он сутулится над сияющим дисплеем и хмурит брови.
— Есть сигареты?
Фройденберг не спешит. Жан нависает над ним, заранее зная ответ:
— Я не курю вообще-то.
И глаза опять как две монеты. Устремляются на испачканную штанину, которой Кирштайн совсем не стыдится. Это нормально — испачкать штаны, когда ты весело проводишь время. Отчего так реагировать? Жан же игнорирует его крашеный горшок. А мог бы и засадить здоровенную такую острую спицу. Не стал ведь.
— Эй, чувак!
Голос знакомый и весёлый. Это Конни. Он стоит недалеко. Одна рука стискивает желтый стаканчик, другая машет изо всех сил, и Жан растягивает губы, позабыв о небольшой ранке, моментально начинающей саднить. Единственный, блять, человек, который рад видеть его. Человек, которого он до всего этого дерьма несправедливо не замечал.
— Что у тебя с телефоном?
— А что? — испуганно тянется в карман.
— Привет, Жан.
Неожиданно пробудившаяся любовь к Конни затмила и наркотическое опьянение, и Сашу Блауз, покачивающуюся на каблуках рядом.
— Привет, Саша, — он замечает мерцающую звездочку у неё на скуле. — Прикольно, — тычет в щеку.
Она тут же расцветает.
Саша — хорошая девочка. Саша никогда никого не обижает. Даже если ты обкуренный придурок, даже если ты испачкал штанину.
— Интернет пропал, — Спрингер пожимает плечами.
— Как ты здесь оказался?
У Конни глаза преданного пса. Он глядит исподлобья, слушая внимательно, пытаясь выцедить слова Жана из окружающего разнообразия звуков.
— Это я позвала, — Саша встревает, и ни того, ни другого такая выходка не раздражает. Конни вообще мало что раздражает, а вот с Жаном дела обстоят серьезнее.
Но находиться рядом с Сашей Блауз после столкновения с Хитч Дрейс — это как вколоть себе антидот после отравления хлором каким-нибудь. Так что всё ОК.
— Пик сказала, что можно привести друга, — добавляет.
— Ясно, — Кирштайн кивает, переводя взгляд на Спрингера, заливающего содержимое стаканчика. — Где тут можно уединиться?
Парень давится.
— С кем? — сквозь музыку.
— С собой, мне нехорошо.
Конни отцепляется зубами от пластика, и у Жана вдоль позвоночника пробегает легкий холодок, почти такой же, как несколько минут назад на улице. Он никогда бы не подумал , что будет стоять перед Спрингером провинившимся мальчиком. Хотя... что произошло по сути? В это мгновение вроде бы ничего, а вроде бы Жан сам себя перед ним распорол. Или встал под каким-то магическим углом, что тот самый Конни Спрингер, который, порою, не в силах сосчитать уравнение по алгебре для двенадцатилетнего ребёнка, разглядел каждого его внутреннего таракана. Всё понял, и Жану стало, честно говоря, стремновато.
— Ты че, того?
И Кирштайн чувствует, как начинает ломаться. Ломаться в смысле, как игрушка пластмассовая. Пружинка отходит где-то там, под брюшиной.
— Всё в порядке, — ложь.
— Ладно, — Конни отражает, что не при Саше. — Тебе на второй этаж, наверное.
Жан кивает ему, ей. Она не понимает: нужно ли улыбаться, но в конце концов дергает губами.
Ближе к кухне, где барная стойка забита пивными банками, гогочут футболисты, и мысль о скорейшем побеге наверх становится, действительно, спасением.
Сейчас начинается самое хуевое. Сейчас голова превращается в резиновую шину с дырой посередине. Хотя, может быть, если тебя начнут дубасить ногами в челюсть, то будет совсем не больно. Единственный плюс. Спорный, конечно.
Жан просачивается в толпу ребят с кружка журналистики. Надо же было ему выбрать такой ход. Они на секунду замолкают, а он угрюмо стучит грубой подошвой по полу, тянется к перилам, понимая, что помимо травы в нем и водка, и ещё что-то нездоровое, поэтому лучше рот не открывать.
Перед глазами мелькает лицо Саши, Конни, на Хитч похуй, а вот на Пик... Она хозяйка, и нос у неё явно был тогда не заложен, как и у ребят, а она все равно пустила.
А он даже не знает, как ему ступню на лестницу поставить так, чтобы не свалиться. Дела покруче “Тетриса”.
Может быть хорошо, что Жан не успел подняться, так как если бы успел, то непременно бы распластался вдоль прихожей. Райнер возникает ниоткуда. Точнее как ниоткуда? Сквозь темноту второго этажа проявляется его светлая фигура, широченная и крепкая, чуть ниже Кирштайна, но точно тяжелее. Последний впечатывается в стену, как бумажный самолётик, такой же бледный, глотая поток воздуха, отравленного мужским одеколоном. Браун ничего не сказал. Он его даже не заметил. Буквально кубарём пролетев мимо, схватив с крючка темную куртку, хлопнул входной дверью.
Жан стискивает футболку ладонью в области сердца.
— Пиздец.
Выше только тишина и мрак. Никаких сюрпризов.
И куда ему?
Он скрипит половицей, ругается ещё раз, но про себя, выпрямляется, вглядывается в очертания дверей, совершенно не зная, которую лучше открыть.
И как только прокуренный мозг отравляется дозой темноты —вновь начинаются лица. Лица, лица, лица. Лица — это хуже резиновой головы в виде шины. Лица не возникают из ниоткуда. Необходимо, во-первых, плохое освещение, а во-вторых, узоры на обоях. И из этих самых узоров, как из земли, бутонами раскрываются лица, и Жану они никогда не нравятся.
Это мог быть Марко. И его веснушки, совсем как рассыпанная пыльца на светлых лепестках, заставляют Жана улыбнуться. Но Марко из галлюцинаций никогда не улыбается в ответ. Марко расстроен, и его недобитого друга проедает стыд.
Рука автоматически ныряет в карман куртки и достаёт телефон.
Три пропущенных. Все от мамы.
О чем он должен был разговаривать с ней?
Ему жаль, честно. Он катится по закрытой крутой горке. Жесткой и больно корябающей выступающими скреплениями и спину, и ноги. Жан долго катится. Неизвестно где, но известно, что с каждым днём всё ниже и ниже. Паршивенько.
В темноте хочется поскулить.
Он включает фонарик, и слабя струйка света упирается прямо в дверную ручку. Жан хватает её ладонью, но открыть не получается.
— Зачем тебе моя комната?
Щелчок сзади, и желтизна светильника заливает глазные щели, теперь всё чётче, всё ярче, но приятного особо ничего нет. Разве что лица исчезли. Он блокирует сотовый и разворачивается.
Это Пик, и она смыла блеск с губ.
Кирштайн гудит что-то, сглатывает слюну, наполняет легкие, и переходит на человеческий язык:
— Я не знал, что это твоя комната. Извини.
Острые ключицы выпирают через шифоновую белую рубашку. За ней мерещатся чёрные кружева. Он насаживает эту ненужную мысль на крючок и запускает в мякоть мозга зачем-то.
Фингер улыбается усталыми глазами. Они большие и похожи на глаза Конни, но более темные, более нежные с припущенными наружными уголками, с отпечатавшимися крошками чёрной туши, но это совсем не страшно.
—Ничего, — поджимает губы и опускает взгляд.
Ебаные ботинки. Он перся сюда по каким-то грядкам, а теперь пытается проникнуть к ней в чистую комнату. Реально клоун.
— Можно я полежу где-нибудь?
Пик наклоняет голову вбок, локон чёрных волос красиво падает на розоватую щеку.
— Конечно. Пойдём.
Проходит мимо, едва достаёт до его плеч собой, и Жану хочется немного склониться.
Может быть это была гостевая, но, вероятно, незапертая комната, и Пик с уверенностью толкает дверь, врезаясь в чьё-то тело с той стороны.
— Ой, — она оступается.
Это Галлиард. Совсем не добрый.
Впивается в Кирштайна взглядом недружелюбно. Лучше бы ему сразу зарядили в башню. Лучше так, чем стоять полуобдолбанным, пытаться хлопать ресницами быстро, как нормальный человек. Нормально не получается. Получается как у улитки.
— Че он тут делает?
Порко выглядит как Хитч, только в мужском обличье. Он идеально выглаженный, идеально зачёсанный, как породистая псина, и Жана от таких персон, честно, выворачивает, но если он позволит своему рту издать лишний звук, то точно останется на улице.
— Жан себя плохо чувствует, и... — Пик водит крохотной ручкой в воздухе. — Ему нужно поспать.
Это был не ответ.
Галлиард понимает больше, чем Конни, но в голову закрадывается крохотная мысль, что Порко уже выпотрошен кем-то, и кидаться на Жана ему совсем не хочется.
Он странно двигает нижней челюстью и отрывается от дверного проёма, обходя фигуру Пик Фингер.
И спускается.
А у Жана легкие расправляются.
Комнатка небольшая, с пустым шкафом, широкой кроватью и помятым голубым покрывалом возле изножья.
— Принести тазик?
До Кирштайна вопрос доходит секунд пять спустя, и он застывает с растопыренной ладонью в волосах.
— Че?
Она размыкает пухлые губы, но тут же осекается.
Снизу слышится долгое и протяжное : “Пи-и-ик!".
Тысячу раз ебаная Хитч.
— Если что, то туалет — следущая дверь.
Слабая улыбка, и всё. Она ускользает, напоследок цепляясь нежно-розовыми пальчиками за кусок двери. Оставляет его пустого.
Здесь стены без рисунка, но свет он все равно не выключает. Он стаскивает ботинки прежде чем ступить на пушистый коврик и плюхнуться на постель.
Тело проваливается глубоко-глубоко в теплоту. Жан готов терпеть цветочный запах одеяла, лишь бы лежать на такой мягкой кровати двести лет.
Это не асфальт, и даже не кусты.
Это лучше наркотиков.
Конни сказал пару дней назад, что, оказывается, есть куча вещей круче наркотиков, только Жан почему-то это отрицает. Может быть это было то покрывало? То ночное покрывало с крошками попкорна, но ведь он променял его на пятку в каком-то квартале. То ли двадцать шестом, то ли двадцать седьмом. Он, на самом деле, многое променял. Всё убежало, как сквозь пальцы песок. Растерлось в ладонях, как цветочная пыльца, похожая на веснушки Марко. Бедный Марко, он этого не достоин.
А Райнер?
А при чём тут Райнер?
Знакомый хрипловатый голос прокрадывается через тоненькую щель между полом и дверью. Говорит Жану что-то про Райнера.
— Хистория? — кто-то залетает в комнату. — Блять, это ты? Серьезно?
Он едва ли не с мясом отлепляет собственные веки друг от друга, чтобы различить высокую фигуру в проеме.
— Имир, можешь уйти, а?
— Ты не видел Хисторию?
Он нервно выдыхает.
— Нет, я даже не помню, как она выглядит.
— Ясно, — хлопает дверью и до слуха доносится последнее, — Райнер, кажется, разнёс киоск на двенадцатой улице.
Жан переворачивается на бок, и последнее, что вертится в его мозгу перед сном — это вопрос о том, кто тут настоящий клоун.
«Босс на месте?»
«Я опаздываю»
«Ты на смене сегодня?»
— Блять, — ругается то ли на неё, то ли сам на себя. Последнее, что отправлял ему Конни — это голосовое сообщение на четыре секунды. Жан даже не помнит, что это за сообщение такое. — Эй, чувак, я... — Кирштайн почти заталкивает телефон в рот, но вовремя останавливается. — Мне хуево, короче, можно к тебе? Галка внизу отправленного дублируется, но в синий не окрашивается, а это значит, сколько тут леденеть? Еще минут десять? Двадцать? До десяти пятнадцать минут, и он в полной жопе. Хотя оказалось, что она моментально цвет поменяла. Жан всего лишь случайно смахнул переписку, и сам того не понял. «Чувак, я не дома, я вообще-то на тусовке. Я у... у Пик? Да, я у неё! Она очень классная, но, короче, я не дома. А ты где?» Конни в тепле, среди неплохого бухла, музыки и, возможно, здоровой компании. Здоровее компании, в которой Жан находился меньше часа назад. Он даже представляет, как там, где Спрингер зависает, душно от вечного ощущения чужого дыхания у себя на шее или плече, от ритмичных телодвижений напротив. В воздухе пот и запах девчачьего ягодного дезодоранта. Там наверняка настолько жарко, что кто-нибудь открыл окно и курит в одной футболке, а он сидит на холодном бордюре и явно покрылся льдом, где-то сзади. Скоро начнёт хрустеть. — Я в... — не успевает договорить, как палец почему-то срывается, и диалог обновляется — Конни отправил ещё одно голосовое. «Приходи! Тут весело! Пик, думаю, не против, что ты придёшь». Кто такая Пик? Пик Фингер — это же та самая девочка, которая дружит с футболистами. Она ведь наверняка тоже жрет таблетки. Они все их жрут, но только Жан по несправедливости страдает, а потом в порыве ярости бьет ногой толчки в школьных уборных. Пальцы пухнут. — Кинь местоположение. К Конни так много вопросов. Первый: “что ты забыл на вечеринке подружки футболиста?” Жан ведь не интересуется подобными мероприятиями.***
Пальцы печатают: “ма, я остаюсь у Конни”, сами собой переплетаются на сенсорной клавиатуре, пока ноги волочатся по аккуратно выложенному тротуару. На телефоне процентов десять. На карте указаны три минуты до “места”, где можно будет хотя бы сесть на пол с подогревом, а не асфальт. От этой мысли чуть горячеет под рёбрами. Жан ставит беззвучный режим и пихает смартфон в карман куртки. Он с трудом отразил, что нужно топать прямо, но... отразил ведь. Чей-то флюгер в виде ангелочка, выглядывающий сквозь крону дерева, почти не двоится и осторожненько восстанавливает чёткий силуэт. Это означает успех. За поворотом слышится глухой голос Дрейка, и Жан даже вспоминает слова песни — это безоговорочная победа над травой.
