Пустые пространства

      Практически единственный раз, когда Дин выходит из дома в течение дня, это для его ежедневной пробежки — его ежедневного романа с задом таинственного мужчины, — так что, конечно, именно тогда его отец решает укусить его.       Дин никогда не будет до конца уверен, когда это произойдёт. Он должен знать, что папа всё ещё дышит, когда Дин выходит из дома. Дин как обычно просыпается рано после почти бессонной ночи с вводом данных и, пошатываясь, идёт в главную спальню, чтобы прикрыть рот отца рукой и убедиться, что он всё ещё дышит правильно. Иногда он похож на танковый двигатель, а иногда пыхтит тихо, как скоростной поезд. Когда он становится по-настоящему тихим, Дину просто нужно убедиться.       С ним всё в порядке. Он лежит на спине с торчащей из носа трубкой и выглядит умиротворённым, насколько вообще может выглядеть желтушного цвета человек. Так что Дин сбегает на пробежку.       По обе стороны двухполосной дороги, ведущей к их фермерскому дому, есть заросшие насыпи песка, обочина. Там крутой спуск с асфальтированной дороги к полям. Они с Сэмом скатывались с него кувырком, когда были маленькими, просто чтобы поприкалываться и посмеяться. Он это помнит. А папа совершенно неумело погнул переднюю ось Импалы, когда однажды съехал с него, возвращаясь домой пьяным. Дин тогда, пошатываясь, спустился с крутого холма, перепачкал руки, собирая покупки в комьях грязи, и его зад был полностью испачкан травой, в то время как он задавался вопросом, удалось ли его отцу наконец покончить с собой. Это он тоже помнит.       Дин не может вспомнить, как упал с него на этот раз. Он помнит, как вышел из дома, помнит, как убедился, что на прикроватном столике его отца был стакан свежей воды. Насколько он знал, было всё ещё темно — рассвета на горизонте не было, когда он уходил примерно пять минут назад, — так что не имеет особого смысла, что сейчас светло, и самое красивое лицо, которое Дин когда-либо видел, нависло прямо над ним, что-то крича.       Дин протягивает руку, чтобы погладить парня по щеке, прежде чем успевает подумать о чём-то ещё. Кричащий парень выглядит испуганным, и что-то в Дине одёргивает руку до того, как она добирается до него.       — О. Хорошо. Ты жив. Где-нибудь болит? Сломал что-нибудь? На всякий случай я не хотел тебя двигать.       Дин изо всех сил пытается понять. Это первый раз, который он может вспомнить, как разговаривал с кем-либо в течение дней. Исключая вопросы своему отцу, не нужно ли ему в ванную, не нужно ли ему ещё одно одеяло, не вырвало ли его. Дин качает головой и не думает, что он лжёт, хотя на самом деле не уверен, вопрос ли это.       Парень прищуривает глаза.       — Ты меня понимаешь? Ты в порядке?       Дин действительно чувствует себя хорошо. Он чувствует лёгкость, словно он вне себя, и будто парит над разговором, поэтому он говорит «да», и это звучит мечтательно.       — Я привык, что ты бежишь впереди меня. Когда тебя там не было, я забеспокоился. Я искал тебя. В течение долгого времени, — он прикусывает губу. — Ты, должно быть, потерял сознание. Свалился с обочины.       Дин решает поверить ему на слово.       — Хорошо, — говорит он.       Парень бросает на него обеспокоенный взгляд, поджимая губы до тех пор, пока они не становятся бескровными.       — Пожалуйста, есть ли кто-нибудь, кому я могу позвонить, чтобы они подвезли тебя домой? — говорит он, размахивая мобильным телефоном, который достал неизвестно откуда для демонстрации. Демонстрации, в которой Дин нуждается, потому что его мозгу требуется целая минута, чтобы разобрать слово «звонок» в его голове. По крайней мере ответить на этот вопрос будет легко, как только он поймёт, в чем заключается вопрос.       — Нет.       Все, кого знает Дин, ещё спят. Он ни за что не заставит их вытаскивать свои задницы из постели, чтобы сказать им, что он вырубился как девчонка. Сейчас Дин приходит в себя, и чем больше он осознает, в каком положении находится, тем больше понимает, что его правая рука подвёрнута под спину и болит. Происходит трудный и достаточно подвижный процесс, чтобы вытащить её, и когда он это делает, глаза парня расширяются.       — У тебя сломана рука, — говорит он.       Дин поворачивает её в разные стороны. Она «не сильно» сломана, — у него нет кости, торчащей сквозь кожу или что-то в этом роде, — но что-то не так с его запястьем и предплечьем. Его пальцы всё ещё хорошо шевелятся, но попытка шевельнуть чем-нибудь повыше вызывает резкий укол боли, из-за которой его, возможно, вывернуло, если бы было чем.       — Ага.       Дину почти хочется спросить, не странно ли, что он не чувствовал этого ещё несколько секунд назад. Вместо этого он встаёт и начинает нетвёрдой походкой подбираться к дороге, крепко прижимая руку к груди.       Парень следует за ним, толкая Дина в зад, чтобы поднять его на холм, и это было бы неловко, если бы Дин действительно не нуждался в помощи по крутому подъёму.       — Позволь мне позвонить моему брату. Он отвезёт тебя в больницу, — говорит он, когда они снова оказываются на обочине дороги, и ноги хрустят по рыхлому гравию.       — Нет, — говорит Дин. — Мой дом примерно в полутора километрах отсюда.       Он указывает в направлении, в котором, как он почти уверен, находится его дом.       — Я только что нашёл тебя в канаве в отключке, — говорит он, похоже, не впечатленный. — У тебя сломана рука. Почему ты идёшь домой? Тебе нужно отдохнуть и пройти какое-нибудь обследование. Я учился... У меня есть степень, я изучал психологию. Ты чувствуешь, что отключаешься?       Дин игнорирует его, ворчит и всё равно направляется в сторону дома. Вот так он приводит к своему дому этого потеряшку, который следует за ним всю дорогу, поправляет его, когда его походка начинает петлять, беспокоится о нём, как о ходячем учебнике психологии, и у которого, как Дин в конце концов понимает, когда он болтается перед ним, действительно хорошая задница.       — Хей, — говорит Дин, когда они вдвоём приближаются к его дому. — Ты парень-задница.       Парень в середине увлекательной лекции о несуществующем чувстве самосохранения Дина, от которой даже у Сэмми был бы самодовольный стояк, но он останавливается, когда Дин говорит это, и наклоняет голову набок, как грёбаный какаду. Даже в разгар своей целеустремлённой решимости вернуться домой и проверить, как там его отец (потому что бог, блять, знает, как долго он проторчал в роли маленькой сучки на дне канавы), Дин может оценить тот факт, что парень с задницей такой же красивый, каким он хотел его видеть. Не в стиле Харрисона Форда, не в стиле Джимми Пейджа, не в ковбойские-сапоги-и-костюм-медсестрички стиле. Больше всего на свете он напоминает Дину уставшую хищную птицу. Нет смысла в том, что его размягчённый мозг сильно плывёт, когда Дин смотрит на него. Так же происходит, когда он в стельку пьяный пялится на какую-то действительно красивую задницу в баре.       — Прошу прощения?       Слава всему святому, что дверь Дина не заперта, потому что он почти уверен, что, если он уберёт руку со сломанной руки, чтобы достать ключи, она действительно начнёт болеть. Тупая пульсация в его руке, когда он пытается удержать её на месте, вероятно единственное, что удерживает его в вертикальном положении. Он колеблется, прежде чем пропустить парня за собой, махнув ему в сторону кухни, чтобы он взял воды или чего-то ещё. Странно впускать его в дом, но он, чёрт возьми, не знает, что с ним ещё делать.       Дин просто говорит:       — Надо проведать моего отца. Тогда, наверное, я поеду в больницу.       Парень снова говорит о том, что Дин ни за что не сядет за руль в его состоянии, потому что это определённо противоречило бы медицинским рекомендациям. У Дина действительно нет сил сказать ему, что здесь есть ровно одна машина, и только двум из трёх присутствующих разрешено водить её, и один из этих людей в настоящее время...       Дин заходит в комнату своего отца. Там странно пахнет. По-другому странно. Дин морщит нос, надеясь, что его отец не обосрался. Кислородный компрессор всё ещё пыхтит, но Дин не слышит, как дышит папа. Когда он делает шаг вперёд, чтобы посмотреть, прикрывает рот рукой, чтобы проверить, дышит ли, он замечает лужицу рвоты на подушке рядом с его головой, стекающую со щеки. Он всё ещё спокойно лежит на спине, как будто даже не потрудился перевернуться, когда задыхался от собственной рвоты.       В то время как Дин валялся без сознания в канаве, как какая-то грёбаная девчонка.       Дину хочется ударить его в грудь, хочется плакать, хочется дышать ему в губы, все три варианта, всё сразу, на долю секунды. Он уже подумывает о том, чтобы начать сжимать грудную клетку сломанной рукой, но, когда он кладёт руку на грудь отца, тот холоден как камень, не дышит, уже ушёл.       Затем всё становится немного пустым.       Он начинает что-то делать своей сломанной рукой, выходя из комнаты. Выключает свет сломанным запястьем, ударяет по дверному косяку, поворачивает дверную ручку, чувствует, как кости скрежещут друг о друга.       Он выходит из комнаты, тихо закрывает дверь, видит, как парень теребит одну из его потрёпанных брошюр о горе и смерти с каким-то нечитаемым выражением на лице, и говорит:       — Нам нужно вызвать скорую.       Парень роняет брошюру и слишком быстро оборачивается, может быть, виноватый.       — У тебя кружится голова? У тебя болит шея? Ты поранился где-нибудь ещё?       — Нет, — говорит Дин. — Мой отец мёртв.       И обычно, исходя из ограниченного опыта Дина, нечасто объявляющего о смерти своих родственников людям, которых он только что встретил, что-то подобное, как правило, должно выбивать их из колеи. Но парень-птица просто наклоняет голову и делает, как ему говорят. Врачи неотложки прибывают на двух машинах скорой помощи. Очевидно, это для того, чтобы Дину не пришлось ехать с трупом своего отца, и чтобы парню-птице было где посидеть с ним по дороге, просто тихо, крепко держа его за целую руку. Это заставляет Дина плыть по течению, думая о Сэмми за рулём, когда они оба были совсем маленькими, о Сэмми, баюкающем свою сломанную руку и пытающемся быть храбрым.       Приятно, когда кто-то сидит рядом с тобой.

***

      В больнице Дину говорят, что у него примерно двадцать видов шока. Они разговаривают с ним очень медленно и дают ему одеяла, пока он сидит на тонком больничном смотровом столе, и разговаривают с парнем-птицей, как будто он действительно что-то знает.       А он не знает даже имени Дина.       Дин считает, что они, вероятно, правы насчёт шока, так как он не чувствует ничего, кроме оцепенения. Но это не кажется внезапным. Не похоже, что это произошло из-за того, что он сломал руку и вошёл к отцу, у которого был полный рот рвоты. Такое чувство, что он уже какое-то время над собой работает.       Они привели руку Дина в порядок после рентгена. Наложили ему ярко-розовый гипс из стекловолокна до локтя, потому что он недостаточно осведомлён, чтобы возражать против этого, а затем накачали его потрясающими обезболивающими и послали кого-то поговорить с ним о его отце. Он не в своём уме, когда соглашается на кремацию, потому что это самый дешёвый вариант, а у Дина денег не хватает даже на ночлег, в котором он живет сам. Парня-птицу, по-видимому, зовут Кас-ти-эль, Кас, и он торчит у постели Дина, как будто ему есть какое-то дело сидеть там с жёсткой прямой спиной, неловким и встревоженным, в пластиковом больничном кресле.       Забавно, что консультант по скорби направляет большинство вопросов Касу, как будто он вообще в курсе ситуации, как будто он парень Дина или что-то в этом роде. Кас просто кивает в ответ на вопросы и пытается изложить их в терминах, которые может понять потрясенный и одурманенный наркотиками мозг Дина. Он не очень хорош в этом, но каким-то образом Дин понимает слова, которыми он его кормит. Они срабатывают как надо. И, к его чести, Кас даже не ведёт себя так, будто он только что попал в какой-то драматический семейный кошмар, когда сегодня обнаружил парня, потерявшего сознание, в канаве.       — Хоть какая-то компенсация за твоё доброе дело, — невнятно бормочет Дин. — Теперь я, наверное, должен тебе примерно девять видов услуг, да? Как долг жизни или что-то в этом роде?       Кас держит одну руку на простынях рядом с Дином, и время от времени мизинец Дина касается его, и по спине у него пробегает дрожь.       — Нет. Ты мне ничего не должен.       Кастиэль всё ещё находится там во время озарения дня, когда оно приходит. Почему Дин лежал лицом вниз в кювете. «Он, наверное, пробыл здесь так долго только для того, чтобы понять это», — пьяно думает Дин. Вероятно, просто хотел выяснить, действительно ли весь этот беспорядок стоил его времени. Например, если бы он спас наркомана, или растлителя малолетних, или убийцу, или что-то в этом роде, то всё было бы напрасной тратой времени, и Кас зря потерял бы целый день в больнице.       Дин хочет сказать ему, что он не... — не стоит, в смысле — но приятно, что кто-то на секунду думает, что он этого стоит.       — Вы недоедаете, — говорит доктор, бесстрастно листая его карту.       Он парень постарше, с блестящим, лысеющим нимбом на макушке, и он даже не смотрит на Дина, когда выносит вердикт. Всё в порядке. Кастиэль смотрит на лицо Дина так, что хватит на всех людей в больнице, а потом и на парочку за её пределами. Дин не уверен, что тот вообще переставал пялиться с тех пор, как он очнулся в грязи, и эти большие голубые глаза остановились прямо на его лице.       — И просто недовес в плохом смысле этого слова. К тому же у вас обезвоживание.       Откровение приходит вместе с едой. Возможно, даже не будет бесплатной еды. Динь, динь, динь. За каждый кусочек информации, который Дин, блядь, узнаёт, он получает тарелку картонной лазаньи за пятьдесят долларов, брокколи и апельсиновое желе.       Кастиэль переводит взгляд с Дина на поднос с едой и говорит:       — Ты должен поесть.       Он встает, как бы вторгается в личное пространство Дина, и заканчивает тем, что резко проводит обеими руками по плечам Дина так, что заставляет его дрожать от чувствительности.       — Мне очень знаком твой силуэт. Ты здесь похудел.       И ладно, это странно. Да, может быть, плечевые кости Дина немного приподняты под пальцами Кастиэля, но он не выглядит иначе. Его мозг затуманивается, поле зрения перекрывается белыми пятнами осознания. Тот факт, что кто-то прикасается к нему впервые за долгое время, на секунду затмевает всё остальное. Это приятно. Несмотря на то, что Кас немного деревянный, немного отрепетированный, оно чувствуется более искренним, чем обычно бывает от папиных прикосновений.       Бывало.       Папа иногда прикасался к нему. Большие усталые, неуклюжие похлопывания, когда Дин помогал ему что-то делать или готовил ужин. Но то, как он ерошил волосы, всегда заставляло Дина чувствовать, что тот не знает, к какому сыну прикасается. Как будто он ожидал увидеть более длинные пряди между пальцами. Кроме того, он думает, что помнит, как дядя Бобби прикасался к нему, может быть, обнимал или проводил по щеке, но это всё равно что прикасаться к его мизинцу, только с гораздо бóльшим количеством кожи.       Однако никто, кажется, не удивляется, когда Дин отодвигает еду. Когда медсестра спрашивает Дина, не расстраивает ли большой пакет лекарств его животик, и демонстративно потирает свой, как будто Дин не знает, что такое, блядь, животик, он кивает.       Кас исчезает так же быстро, как и появился, когда приходят Бобби и Эллен и стоят вокруг его палаты, как будто здесь уже похороны. Он выходит за дверь прежде, чем Бобби спрашивает Дина, звонил ли он уже своему брату. Дин скучает по нему, остро, агрессивно, когда говорит в ящик голосовой почты Сэма, а ведь он даже уже не знает этого глупого, любопытного ублюдка.

***

      На следующий день, когда Бобби приезжает за ним из больницы, Дин думает о том, как будет забавно прийти со своим неоново-розовым гипсом на похороны отца. Но оказывается, что на самом деле ты не получаешь похорон, когда тебя никто не любит, и ты должен всем деньги, которые никогда не сможешь вернуть, а твой сын — разорённый кусок дерьма, который тебя кремировал. Оказывается, когда это происходит, они просто суют твоему сыну коробку вместе с его рецептом на гидрокодон и желают ему счастливого развеивания пепла.       Дин трясёт своего отца как рождественский подарок, всё ещё накачанный наркотиками и чувствующий себя больным от сдобного печенья, бекона и яиц, которые они заставили его съесть этим утром. Медсестра как-то странно смотрит на него и вручает ему вещи его отца поверх всего остального, вплоть до сломанных наручных часов, которые папа надел однажды утром, когда ещё не пришёл в себя, и просто никогда не снимал. Глупая штука сейчас так намокла, что даже больше не тикает.       Сэмми наверняка устроил бы ему похороны, думает Дин по дороге домой, глядя на урну своего отца и пытаясь не думать, что он чувствует, как ремень безопасности на пассажирском сиденье Бобби натирает его заострённые бедра. У Сэмми, по-видимому, есть какая-то юридическая стипендия или что-то вроде того в этой его Калифорнии. Он весь день роется в книгах в поисках дерьма, которое адвокаты сами не хотят искать, и он зарабатывает лучше, чем Дин, который всю ночь копается в своих данных. В ночь перед смертью отца Дин действительно что-то делал для юридической фирмы. Кое-что для адвокатов-стервятников о травмах шеи и суммах компенсаций и о... чём-то. Дин считает, что это довольно хорошо подводит итог его отношениям с Сэмом. Сэм рванулся вперёд, выполняя большую работу, а Дин на заднем плане занимался уборкой, просто пытаясь держать его в поле зрения. Никогда по-настоящему не понимая, где он находится и куда направляется.       — Ты в порядке?       Бобби говорит, держа обе руки на руле, десять и два, как будто всего этого никогда и не было. Как будто он хочет вести машину осторожно и не хочет трясти папин прах или симпатичный розовый гипс Дина.       — В порядке, — ворчит он.       — Ты уверен, что хочешь вернуться в тот дом?       Это вопрос с подвохом. Дин никогда не захочет вернуться в тот дом. Никогда, никогда, никогда. Там пыльная больничная трость и капельница с прикреплённой половиной пакета обезболивающих и кислородным концентратором, который всё ещё пыхтит, как будто это что-то значит, если только у парамедиков не хватило порядочности отключить его, когда они уходили. Дину придётся убрать отцовскую блевотину и вымыть всю комнату, которая всё ещё пахнет им, пока его отец сидит сгоревший в коробке в другой комнате, и это будет отстойно.       Но Дину больше некуда идти. Дин никогда больше нигде не жил. Всё, что он знает, там.       Дин ничего не говорит. Это сложно, и проще не отвечать.       — Ты тощий, — в конце концов говорит Бобби, ровно и медленно, как будто Дин собирается испугаться и выпрыгнуть из движущейся машины. — Ты там нормально питаешься? Я знаю, что Эллен присылала вам запеканки.       Дин хмыкает. И старается не думать об аккуратно разделённых на сегменты запеканках, сложенных по три штуки в морозилке, и о том, что ему придётся выбросить все до единой в мусоропровод и снять наклейки, на которых написано, что они предназначены для его отца. Медсестра сидела у его постели этим утром, ждала и смотрела, как он ест эту глупую яичницу-болтунью, вилку за вилкой, и теперь они превратились в твёрдый комок у него в животе, подступающий к основанию горла, как будто они хотят появиться на свет снова.       — Ты хочешь что-то конкретное? Могу попросить её приготовить тебе суп или что-нибудь в этом роде. Что-то более существенное. Стейк? Картофель?       От одной мысли о стейке у него сводит желудок. Он не ел красного мяса, наверное, месяца три. Он качает головой.       — Эллен не должна делать для меня ничего особенного, Бобби. Вы оба сделали достаточно.       Бобби, похоже, не согласен. Он продолжает переводить взгляд с Дина на дорогу, с Дина на дорогу. В конце концов он останавливается на наблюдении за Дином, когда дорога показывает не что иное, как то же самое знакомое загородное шоссе, по которому Бобби ездил, чтобы прийти на помощь жалким Винчестерам, по сути, всю жизнь Дина.       — Сэм тебе перезванивал?       Дин сообщил Сэму, что его отец умер, в сообщении. Он вывалил на него, что похорон не было, и Сэм должен был решить, хочет он показаться или нет. Дин знает, что Сэм занят, так что, очевидно, ему не нужно поднимать большую шумиху из-за Дина. И Сэм, должно быть, согласился, потому что он ещё не перезвонил Дину.       Дин качает головой.       — Мы всё ещё можем оказать услугу твоему папе, если ты хочешь, мальчик. Нас ничто не останавливает. Возьмём ему урну. Положим его рядом с твоей мамой.       Единственное другое место, где Дин когда-либо жил за всю свою жизнь, — это дом, где сгорела его мама. Он всё ещё там. Насколько Дину известно, они устранили все повреждения, и теперь в нём живёт милая семья из четырех человек. Какая-то причудливая версия его семьи, живущей в красивом двухэтажном сне. Это странно, потому что его мама тоже была всего лишь пеплом, но у неё всё равно был свой собственный гроб. У неё была целая церемония, когда они положили её в землю. Он считает, это потому, что кроме Дина были люди, которым нравилась его мама до того, как она умерла. У папы такого нет. Даже Бобби не разговаривал с отцом до его смерти. Он почти помог ему рано свалиться в могилу задом, полным гильз от дробовика, хотя Дин всё ещё не уверен, из-за чего был этот конкретный спор.       — Не-а. Какой в этом смысл, верно?       Бобби выглядит так, словно думает, что смысл, возможно, в том, чтобы сидеть рядом с ним в кабине его грузовика, но они всё равно едут молча, пока не добираются до его дома, где Бобби выходит из своего грузовика и задерживается. Дин просто чувствует усталость. Хочет оставить кислородный компрессор включённым ещё на одну ночь и пойти спать в свою комнату, пока он пыхтит над ним с другой стороны тонкой стены.       — Тебе там нужна помощь?       — Пожалуй, я приму обезболивающее и пойду спать, Бобби.       Бобби снимает бейсболку и кивает, потирая голову.       — Как ты думаешь, когда ты захочешь вернуться в гараж?       Господи, гараж. Возвращение в гараж прямо сейчас звучит всего лишь немногим более привлекательно, чем еда, которую он проглотил этим утром. Последние несколько месяцев он провёл, мечтая о том, чтобы рядом с ним было больше людей, но теперь всё, чего он действительно хочет, — это своего отца. А его отец — пепел в коробке.       — Я не... Бобби… Я не...       Лицо Бобби на секунду выглядит таким горько-милым и грустным, как будто Дин какой-то чувствительный цветок, а он всё понимает. Затем он хлопает Дина по плечу, садится обратно в свой грузовик и уезжает, оставляя Дина наедине с прахом его отца и домом, в котором он вырос.       Его руку сводит до зубовного скрежета, когда он входит внутрь, поэтому он щурится на инструкцию на бутылочке с обезболивающими в утреннем свете кухни и всё равно принимает вдвое больше рекомендованной дозы. Он шаркает туда, где колеса каталок привели к полному хаосу всю переднюю комнату, и падает на свою кровать, более высокую, чем он думал. Яйца с беконом давят ему на горло, когда он лежит ровно, поэтому он ложится на бок. Было бы убого идти тем путём, которым ушёл папа, всего пару дней спустя.       Дин хочет, чтобы комната перестала вращаться, чтобы он мог поспать. Он сосредотачивается на всех углах по очереди, надеясь, что сосредоточенность уберёт часть бурления в его животе. Он смотрит на пыльный чехол своей дешёвой акустической гитары, которую он купил, как и любой другой глупый, любящий классический рок ребёнок, который думал в средней школе, что станет настоящим музыкантом. Он смотрит на коробку, полную футбольных трофеев, которые Сэмми пытался выбросить, когда уезжал в колледж. На свой маленький телевизор со встроенным видеомагнитофоном, на свою коробку с пластинками. Он закрывает глаза и представляет себе журналы Playboys под кроватью. В шкафу у него есть совершенно другая марка грязных журнальчиков, и он тоже представляет их себе, какими бы унизительными они ни были. Затем он пытается перестать думать обо всём этом, потому что это не так уж много, что можно показать самому себе, учитывая, как долго он здесь. Не так много, чтобы показать, чего он стоит.       Его отец возненавидел бы то, как он умер, думает Дин, приходя к осознанию, как к медленной неизбежности, и открывая глаза, чтобы ошеломлённо посмотреть на испачканную стену напротив его кровати. Его отец долгое время пытался уйти в сиянии славы, но Дин никогда не позволял ему. Теперь он думает, что, может быть, ему следовало это сделать. Если бы папе удалось найти ключи в любом из многих случаев, когда Дин прятал их, он мог бы врезаться на Импале в дерево за годы до того, как разорвал свои связи со всеми и всем, и, по крайней мере, было бы похоже, что его смерть была на его условиях. Смерть его отца теперь... Кажется, что Дин пытался сделать это на своих собственных условиях, и это неправильно. Дину не принадлежала жизнь его отца, его выбор.       Он засыпает, думая обо всех способах, которыми должен был умереть его отец.       Он просыпается, всё ещё накачанный обезболивающими, от звука своего телефона, и пытается ответить на него.       — Дин? — говорит Сэм, когда Дин не здоровается, просто тяжело дыша в трубку. — Дин, ты здесь?       — Да-а-а, — говорит он, потягиваясь и зевая, отчаянно пытаясь держать глаза открытыми. — Приветик, Сэмми.       — Господи, Дин, ты что, пьян?       Дин хочет высказаться — настаивать на том, что он только под кайфом, а не пьян. И что его обезболивающие являются законными и легальными. Вместо этого он качает головой, чувствует, как она покачивается у него на шее, и видит, как комната вращается. У него очень быстро кружится голова, когда он садится, и ему не хочется блевать, но он всё равно делает это. Прямо на край кровати.       Кислородный компрессор пыхтит в соседней комнате, и Дин думает, что ему должны позволить напиться до чёртиков, если он этого хочет. Это его вина, что папа умер, это его вина, что он не позволил папе умереть раньше. Это ему пришлось наблюдать, как папа разваливается на части прямо у него на глазах. Дин смотрит на жалкую лужу блевотины и думает, что это будет не слишком отличаться от всей уборки, которую он делал до этого, так что это не будет иметь чертовски большого значения. И, Боже, он не хочет этого признавать, но он чувствует себя намного лучше, избавляясь от этой дряни. Как будто кто-то снял с его плеч огромный груз. Приятно снова чувствовать голод, даже если ничего другого не происходит.       — Господи. Господи, Дин. Папа умирает от печеночной недостаточности, а ты приходишь домой и что? Выпил бутылку Джека? Там, где ты сейчас, чувак, около трех часов дня.       Голос Сэма звучит неуверенно. Дин не слышал такого тона с тех пор, как Сэм был намного моложе, просто ребёнок на грани слёз. Когда Сэмми было восемь, и папа не пришёл домой на Рождество; когда Сэмми было двенадцать, и у Дина не было денег, чтобы отправить его в школьную поездку; когда Сэмми было шестнадцать, и какая-то цыпочка отказала ему в школьных танцах. Когда Сэмми было шесть, и он был голоден, потому что папа иногда уезжал из города, и Дин иногда не говорил Бобби, и иногда люди не обращали на детей внимания, как этого от них ожидалось.       Дин всегда так делал. Дин всегда был внимателен. Сэм заслуживал лучшего.       — Прости, — говорит он. Его рвота отвратительно пахнет. Если бы медсестры просто оставили его в покое, не навязали бы ему отвратительный завтрак, это была бы просто желчь. Желчь пахнет солнечным светом по сравнению с этим. Дин знал. — Прости за папу.       Дин почти слышит Джесс в трубке, когда она шепчет рядом с ней. Дин это видит, она, наверное, прижимается к его груди. Наверное, потирает руки вверх и вниз по его рукам. Очень мягкая. Утешающая.       — Так он действительно мёртв, да?       Дин проводит своей рукой вверх и вниз по руке, держащей его телефон, стирая мурашки, как будто это компенсирует тот факт, что у него нет Джесс. И, чёрт возьми, это всё равно очень больно, потому что его чертова рука сломана.       — Да. Да, Сэмми. Он мёртв.       — Ну, я бы не поверил в это, если бы ты сам этого не видел, — говорит он.       Дин чувствует, как остатки желчи жгут ему горло. Он может видеть, откуда берутся такие мысли у его младшего брата, потому что он, вероятно, не поверил бы в это, если бы тоже этого не видел. Если бы их места поменялись, — если бы это был Сэм, звонивший Дину на его долбаную голосовую почту, чтобы сообщить ему, что папа сыграл в ящик, — Дин бы называл это тупой выходкой, пока не увидел труп. Потому что папа часто исчезал. Как только Дин стал достаточно взрослым, чтобы уметь использовать все кнопки на телефоне; как только Дин стал достаточно взрослым, чтобы лгать полиции, соседям и школьным учителям. Папа сбегал почти при каждом удобном случае. Если бы Дин был Сэмом прямо сейчас, он, чёрт возьми, позаботился бы о том, чтобы получить копию свидетельства о смерти, или он был бы полностью за то, чтобы проверить все местные бары на предмет глупой отключившейся задницы их отца.       Так что да, Дин всё понимает. Но Сэм, похоже, не понимает, какое дерьмо он подразумевает, когда говорит, что Дин это видел. Потому что да, он видел. Он видел своего отца, которого, блядь, не было здесь всё его детство, но, тем не менее, он был его отцом, и он был мёртвым, холодным и посиневшим.       Это его вина. Это вина Дина. Это не то, чего он не заслуживает.       Он просто говорит:       — Я тоже, чувак.       Они молча дышат друг на друга через линию. Дин точно не знает, когда он потерял способность разговаривать с Сэмми. Вероятно, примерно в то время, когда он начал нуждаться в помощи Сэмми. Он так и не научился этому. Как получить что-то от Сэма назад. Как в тот день, когда Сэм ушёл, ведь ему это было нужно, оставив его со всеми отцовскими проблемами и целой кучей своих собственных.       — Ты, э-э... Ты собираешься в город, как думаешь?       Сэм, мне страшно. Сэм, я устал.       Сэм, я разваливаюсь на части.       Не в его словаре. Все эти годы назад Дин отвез Сэма на автобусную остановку «Грейхаунд» и попытался перестать нуждаться в нём. Он прикладывает руку к животу, чувствует, как под футболкой вздымаются скользкие от пота рёбра, и пытается снова.       — Послушай, Дин. Об этом. Тебе ведь не нужно больше заниматься обслуживанием папы, верно? Я говорил с Бобби. Так сказал Бобби.       Дин говорит, что это не так, и впервые он думает о том, чтобы, может быть, вернуться ко всей этой истории без обслуживания просто назло Сэму, потому что он точно знает, к чему это, блядь, приведёт.       Дин, я не смогу заняться стиркой на этой неделе, у меня много домашней работы, не можешь ли ты?..       — Уже почти середина семестра. И, если ты не собираешься делать ничего особенного, не могу ли я просто... Может быть, навестить тебя летом вместо того, чтобы улетать прямо сейчас? Может быть, мы могли бы вычистить старый домишко. Выбросить папин прах в унитаз в баре Эллен, как он бы хотел, — он пытается быть легкомысленным. Дин не может заставить себя рассмеяться.       Вот так Сэм справляется со всем, говорит себе Дин. Сэм расстроен. Он слышит это в его голосе. Но Сэм никогда не имел ни малейшего представления, как вести себя с их отцом, не бодаясь лбами. Мысль о том, что он прилетит, чтобы плакать и грустить с Дином обо всех хороших временах, в лучшем случае смехотворна.       И если он попросит, если он тормознёт здесь, если он недвусмысленно скажет Сэму, что ему сейчас нужен кто-то рядом с ним, Сэм, вероятно, приедет. Сэм действительно любит его. Дин знает это, он знает. Но Дин никогда не учил этот язык. Сэм, я с трудом держусь, для него так же доступно, как любое предложение на японском, немецком или финском, чёрт возьми, на каком бы языке они ни говорили. И Сэм всегда говорил ему, что считает отсутствие у Дина культурной чуткости постыдным.       — Нет, не... да. Да, — он прочищает горло. — Да, я в порядке. У тебя есть твои промежуточные экзамены, Сэмми. Он просто пепел в коробке, верно? Ты мало что мог бы сделать, кроме как прийти сюда и поскучать.       Со мной.       Разговор всегда заканчивается одинаково. Конечно, Дин. Я скоро позвоню тебе, Дин. Спасибо за понимание, Дин.       В его голосе звучит столько облегчения. И когда Дин вешает трубку, он чувствует себя нормально из-за того, как всё прошло. Как он сделал в самом начале, когда захотел выпить пива с Бобби, но всё равно отказался. Боль внизу живота означает, что о Сэмми позаботились, потому что Сэмми заслуживает того, чтобы о нём позаботились.       Он вытирает свою рвоту и говорит себе, что даже не возражает против этого.