Поцелуй свои костяшки и ударь меня в лицо

      «Есть такое слово: отверженные. Так называют жалких потерянных людей, нравственных уродов. Так вот, с самого рождения я чувствовал себя отверженным, и когда встречал человека, которого тоже так называли, ощущал такой прилив нежности к нему, что не мог сдержать восхищения перед самим собой». О. Дадзай.       Похититель вдруг резко разворачивается и пинает стоящего рядом с собой человека в ногу. — Что... Господин Акутагава? — кряхтит бедняга, оседая на пол. — Можешь идти, — коротко бросает этот псих, оказавшийся "Акутагавой".       Как только дверь за выходящим закрывается, парень медленно подходит к своему заложнику и садится на корточки. Ацуши в ужасе смотрит тому в глаза, пытаясь что-то придумать, но словно превращается в безмозглого овоща, который только и может, что ожидать своей участи. Мучительно медленно ждать того, что может сделать с ним этот человек. Но пока он только снимает со связанного кляп, отчего тот коротко кашляет. — Я зол, потому что мне сказали, что привели тигра, а тебя можно назвать лишь псиной помойной. Интересен дивный мир животных… — голос незнакомца грубый и хрипловатый, а выглядит он молодо, наверное, они с Накаджимой примерно одного возраста.       Каким-то уголком сознания Ацуши вдруг думает, что этот псих и сам похож на больную собаку. Особенно его злые и пустые глаза. И если бы не этот взгляд, несущий лишь мрак, похищенный бы даже истерично рассмеялся. Но его хватает лишь на то чтобы нервно сглотнуть.       За мраком следует неизвестность. Кто-то говорил: «Мы боимся не темноты, а неизвестности, которая нас в ней ожидает». Может, потому Накаджима и не может перестать смотреть в эти глаза? Пытается разглядеть в них хоть что-то, хоть какую-то ясность последующего действия?       И это действие следует.       Губы похитителя, на которые парень все это время не обращал внимания, вдруг кривятся, то ли в отвращении, то ли в раздражении; но и за не губами следовало сейчас следить, а за правой рукой, кулаком прилетевшей в висок так, что связанное обездвиженное тело, не удержавшись, падает набок, словно безвольный манекен.       Теперь голову, встретившую резкий удар с полом, пронзает новая боль, заставив Ацуши на какие-то секунды отвлечь все своё внимание лишь на неё, и дышать так, будто он смог отсюда сбежать и даже пробежал со всех ног уже достаточно много.       Но похититель не дает о себе забыть и, грубо схватив свою жертву за волосы, со спокойствием мертвеца произносит: — Кто тебе позволил смотреть мне в глаза? — Что вам надо? Скажите, пожалуйста! — Ацуши будто слышит себя со стороны, будто это не его пугающе-истеричный голос.       Следующее удивляет не особо сильно, ведь... — А говорить тебе кто позволил?       И рука, державшая какую-то секунду назад белые испачканные пылью волосы, резко отстраняется. Только радоваться тут нечему, ведь за ней незамедлительно следует сильный пинок в живот, оказавшийся «прощальным»       На сегодня. — Ты в заложниках, псина, чего тут неясного?       Накаджима хочет узнать хоть какое-то объяснение этому бредовому заявлению, но у него не получается. Теряя сознание, он видит лишь свет ярко-желтой лампы за открываемой дверью, ведущей на другой этаж. До него, словно сквозь сон, доносятся последние слова похитителя: «Он не буйствует, но диким собакам все равно нужен намордник».       Через какое-то время мальчик приходит в себя. Неизвестно во сколько и черт пойми как: его руки до сих пор связаны за спиной, ноги так же перевязаны так, что он их даже не чувствует. Все тело будто парализовало за время лежание в неизменяемом положении. Переворачивая себя на спину, отчего легче не становится, пленник вдруг замечает то, чего вчера точно не было…       Намордник.       Что за бред?!       Впервые за все это время ощутив не страх, а самую настоящую злость, Ацуши рычит. Тут он понимает, что и говорить-то может, так зачем нужна эта вещь?       Что за психи и главное— что им нужно? Разве он сделал что-то плохое? Разве мог кому-то серьезно помешать, а ведь именно так вел себя Акутагава с ним? Так, будто встретил своего врага. Накаджима никогда не думал, что его незаметное существование может испортить кому-то жизнь.       И почему эти люди думают, что Ацуши — тигр? Он ведь и сам бежит от этого зверя...       Зато теперь он узнал, что это не просто безумное животное, ведомое лишь своими неконтролируемыми инстинктами, а эспер, то есть —настоящий человек со звериной способностью.       Знать бы ещё, что нужно всем этим людям, мешающим обычному мальчику из приюта спокойно жить.       Вдруг пленник слышит быстрые шаги сверху и лязг открываемой двери, которая, судя по всему, сделана из железа. Но звук за ней пропускает? Как это возможно? Наверное она наподобие тюремной, с маленьким решетчатым окошком.       Парень жмурится, мгновенно растеряв и гнев и мужество, забывая и о неудобном положении; ведь все его тело сейчас сконцентрировано только на ожидании побоев, а сердце бьется так, что, кажется, его слышат даже за пределами этого помещения. —Поешь. — вдруг произносит совершенно незнакомый голос.       Накаджима открывает глаза и видит женщину, нет, даже девушку. Ее волосы сцеплены сзади в хвост, а лицо замотано так, что видно лишь глаза. — Кто… — голос Ацуши срывается на кашель, и он вдруг понимает, что ему ужасно хочется пить. — Кто вы? — Тебе необязательно это знать.       Но заложнику хочется знать хоть что-то... Что значит «необязательно»? У него слезы на глаза наворачиваются от такой несправедливости.       Девушка замечает это, ставит поднос с едой на пол и, вздыхая, садится на корточки. — Я — Гин Акутагава. Сестра твоего...Мучителя? Его, кстати, зовут Рюноске. Мы не очень ладим, поэтому не рассказывай ему о моем приходе. Мне просто хотелось взглянуть на тебя. Ничего особенного и удивительного я не вижу, к сожалению или счастью. Превратись в тигра и сбеги, ты же зверь. Думаю, и дверь сможешь сломать? Хотя мой братец уверен, что ничего у тебя не выйдет, видимо, у него все максимально под контролем. Больше ничего тебе не могу сказать. Просто поешь,— тут снова слышатся шаги на втором этаже, и девушка резко встает. — Гин, что вы здесь делаете? — вошедшим оказывается какой-то человек в той же одежде, что и вчерашний последователь похитителя. — Все в порядке, я уже ухожу. Развяжите его.       Неизвестный мотает головой: — Господин Акутагава запретил развязывать тигра и снимать с него намордник. — И как ему тогда есть? — возмущается Гин. —Ничего нельзя, пока сам Господин не явится!       Сестра Акутагавы раздраженно фыркает и задает уже тот вопрос, ответ на который больше всего желает знать и сам Ацуши. — И когда же, Господин,— выделяет она с явным сарказмом последнее слово, — пожелает явиться?       Новоприбывший лишь пожимает плечами, мол, и сам не знаю, а пленник от его недоответа чувствует и облегчение и ужас одновременно.       С одной стороны он, скорее всего, в безопасности, пока нет его главного деспота, а с другой — все тот же обрыв неизвестности перед будущим, где Акутагава явится неожиданно и резко и сбросит на Накаджиму всю свою ярость.       Оба уходят; Гин напоследок лишь хмуро бросает узнику короткое "держись".       Мальчик тяжело вздыхает и снова заходится в сухом кашле. Жажда не дает ему уже нормально дышать. Он переворачивается на спину, старательно игнорируя растущую боль в одеревеневшем теле и думает: а как пить в наморднике? Что вообще можно сделать в наморднике, когда ты связан до болезненного обездвижения?       Ацуши смотрит на поднос, на котором лишь кусок черного хлеба, маленькая бутылочка воды и...миска с молоком? Странное сочетание.       Но главный проблема — как это теперь потреблять?       В конце концов, парень решает хотя бы попытаться.       Он кое-как принимает сидячее положение, просто умирая от боли в каждом миллиметре тела, и снова смотрит на бутылочку с водой. Она почему-то без крышки. Это издевки такие?       Потом наклоняется к ней и пробует просунуть горлышко к сеткам намордника. Это получается идеально: горлышко впечатывается так, что кажется и не выйдет. Накаджима приподнимает голову и не верит своей удаче — бутылочка действительно не падает. Была бы она хотя бы на пол литра больше такое бы вряд ли удалось. Далее Ацуши резко поднимает голову и открывает рот, ведь вода все равно выльется, но именно таким образом как можно больше может попасть в рот.       В итоге он давится, все его лицо обливается, жидкость попадает на рубашку и штаны, но какое-то количество западает ему и в рот.       Со злостью принимая тот факт, что этого недостаточно чтобы напиться, пленник трясет намордником, дабы освободиться от пустой бутылки.       Попытаться съесть хлеб, разумеется, бессмысленно. Да и как таким куском утолить голодающий, наверное, уже больше суток желудок?       Бедняга двигается по полу к стене, более-менее удобно прислоняется к ней и оглядывает помещение.       В первую очередь в глаза бросается железная кровать, похожая на лежанки девятнадцатого века; также тут есть старый потрепанный диван, кажущийся ещё более пыльным, чем этот деревянный пол. «Либо я просто протер этот пол собой», — горько вздыхая, думает мальчик.       Он поворачивает голову в сторону лестницы и ничего особого там не находит: просто обычная железная лестница на второй этаж, под которой едва виднеется, из-за тусклого освещения, небольшой дверной проём, а в нём, приглядевшись, можно было увидеть унитаз.       Должно быть, Ацуши находится в никому не нужном заброшенном подвале.       На вопросы о том, зачем его сюда привели и, что происходит, у заложника не было точных ответов, но ему точно не нужно терять надежду и веру. Нужно быть сильным. Так его учили в приюте. Вернее, унижали и издевались, но называли это неким «учением». Ведь и вправду, они хорошие люди, просто хотели сделать из него сильного человека — решал для себя мальчик. Порой, конечно, выходили за рамки, отчего Накаджима обижался на них, но, в конце концов, это уже пройденный этап — его уже выгнали оттуда из-за нехватки средств для его обеспечения. Теперь он должен стоически перенести все испытания жизни, набравшись терпения.       Ацуши вдруг чувствует дикую усталость и, несмотря на все неудобства, быстро засыпает.       Просыпается, опять же, неизвестно во сколько, а ещё, от невероятной боли в связанных конечностях. Странно: все обездвиженное на долгое время тело просто онемело, а участки кожи,обтягиваемые верёвками, ещё как чувствуются.       Тишина давит, угнетая ещё больше. Пленник пытается перевернуться и тут же стонет от боли. Лучше сейчас не делать лишних движений. А что если у него сотрясение мозга? Учитывая то, как вчера Акутагава его приложил…       Разрушаемый всеми самыми ужасными мыслями, заложник не находит иного решения, чем разреветься. Да, он просто рыдает от физической боли и от моральной. Его душу распирает страх и ужас, отчаяние и боль, ненависть и усталость. Бежать ему, разумеется, некуда; он даже не уверен, что сможет совершить побег, если его развяжут и дадут подсказки к выходу, ведь он, по его мнению,глупый. И невезучий. Вот почему у него вечно какие-то проблемы, и вечно он кому-то мешает.       А сейчас он еще и в абсолютном непонимании. Он не понимает ни-че-го. Столько вопросов, но никто, кажется, и не собирается давать ему быстрых и полных ответов.       После нервного срыва человек обычно ощущает апатию. То же чувствует сейчас и Ацуши, выплакав, кажется, все имеющиеся слезы. Полнейшее опустошение.И, если бы не эти чертовы человеческие потребности, он бы и дальше неподвижно лежал, игнорируя невыносимую жажду и боль.       Не меняя лежачего положения, пленный двигается к миске с молоком. Его рука, на которой он уснул, кажется ему замороженным и каким-то лишним предметом, неправильно прикрепленным конструктором.       Добравшись до цели, Накаджима стонет от усталости и пытается отдышаться. «Сходить бы еще в туалет…» — мимолетно проносится в голове, пока он боком пытается достать языком до молока. Ничего не выходит. Но тут ему в голову приходит новая идея: он приближается к миске щекой, старательно не обращая внимания на усталость в шее, из-за которой все онемевшее тело нервно подергивается, и бьется о края миски. Молоко расплескивается на пол и на лицо мальчика, но в рот попадает лишь пара капель.       Рыкнув от досады, Ацуши падает головой прямо на лужу из молока. — Там еще немного осталось, попробуй ещё раз, — вдруг слышит Накаджима, и внутри у него будто что-то обрывается. Он напряженно прислушивается к тишине, ожидая чего-то. И, когда ему уже кажется, что голос похитителя ему всего лишь послышался, он вдруг отчётливо слышит глубокий вздох, отражающийся эхом со стороны лестницы; и в ужасе опускает туда свой взгляд.       Акутагава, как оказалось, сидел на последней ступеньке, до которой свет не доходил, поэтому заложник и не заметил чье-то присутствие. Но когда Рюноске тогда пришёл..?       Что чувствует человек, одним из главных страхов которого является собака, когда видит в паре метров от себя огромную псину, оторвавшуюся от цепи?       В такие моменты люди делятся на два вида: тех, кто бежит и тех, кто в ужасе цепенеет, не в силах двинуться.       Ацуши является вторым типом, которому только и остается, что упасть на колени и утопиться в омуте пустых глаз напротив немного раньше, чем они успеют убить его сами.       Акутагава подходит и смотрит на Накаджиму сверху вниз, садится на корточки, бесцеремонно снимает с него намордник и отбрасывает куда-то то в сторону лестницы. — Снова идешь против приказа? — Ацуши вдруг осознаёт, что все это время всматривался в лицо похитителя.       Нервно хмуря брови, Накаджима быстро роняет взгляд и позорно натыкается им на ботинки своего мучителя.       Мальчик чувствует, как его охватывает животный страх, когда эти ботинки двигаются по направлению к нему ещё ближе и останавливаются прямо в паре сантиметров от кончика носа.       Он перестает дышать, широко раскрывает глаза и, кажется, его слегка потряхивает. Внутри уж точно. — Лижи.       Ацуши моргает и шумно выдыхает. Голос похитителя негромкий и хрипловатый, поэтому узник боится, что неправильно расслышал... — Считаю до трёх, безмозглая псина. Раз, — таким же тоном произносит похититель после недолгого затишья; и Накаджима, наконец, решается, вернее, у него просто нет иного выхода, кроме как следовать приказу.       В связанном и онемевшем состоянии, когда все мысли окутывает страх, каждое движение дается очень тяжело. —...Два, — Ацуши случайно касается щекой ботинка, испачкав кожаную поверхность молоком и высовывает язык. —...Три.— Вроде успевает провести по кожаной пыльной поверхности.       Мысленно он думает лишь о том, чтобы его тело выдержало эти мучения. А еще, что ему все еще ужасно хочется пить, как минимум...       Лизнув пыльную поверхность, парень едва сдерживается от сухого кашля и решает сначала вылизать испачканную молоком часть. Когда она заканчивается, он быстро и, как ему кажется, едва заметно касается щекой лужи молока на полу снова и, как в первый раз, задевает ею ботинок, неловко слизывая. Акутагава явно смотрит на происходящее, но ни усмешки, ни угроз Ацуши не слышит; однако третий раз на подобные риски он не решается не столько из-за страха, сколько из-за усталости. Шея, как и все тело, которое приходится неимоверными усилиями напрягать, для этой «чистки» ботинок попросту не выдерживает, и Накаджима громко роняет голову на пол, тяжело дыша, и, уже ожидая удара в любую секунду. — Если хочешь пить, то попей с пола,— слышит вдруг мальчик столь «любезную» подсказку.       Его разум тут же отключается и, теряя последние капли самоуважения, Ацуши просто поворачивает голову, чтобы жадно прильнуть к полу. Немного перестаравшись, он царапает язык о выступающие неровности и только тогда приходит в себя. — Доволен? — П-простите,пожалуйста, можно попросить? — пленник сам не понимает откуда у него столько смелости, наверное, это сказывается усталость. — Попросить? — Акутагава переспрашивает так, словно заложник просит у него что-то невероятно стыдное или невозможное. — Попробуй. — Развяжите меня, п-пожалуйста...       Рюноске мучительно долго молчит. Настолько долго, что у бедного Ацуши, наверное, подыхает внутри приличное количество нервных клеток. — Если почистишь второй ботинок, то почему бы и нет? — выносит вердикт похититель и вытаскивает складной нож откуда-то из-за пазухи. Заложник, конечно, не смотрит на него, но воспринимает все на слух.       Похититель наклоняется и Накаджима может видеть пару бледных изящных рук с тонкими пальцами. Когда-то он видел подобные пальцы у пианиста в театре, куда водили его воспитатели. Мысль о последних вызывает укол тоски. А у того пианиста точно не было в руках ножа.       Освобождая свою жертву от пут, Рюноске пару раз ощутимо ранит тонкую кожу. Если бы не это дикое онемение, Ацуши бы почувствовал и эту боль, но сейчас он страдает лишь мучительным покалыванием, словно все его тело — оголенный провод, по которому прошлась тысяча разрядов тока.       Но Акутагаву нельзя заставлять ждать, поэтому парень пытается хоть немного привстать на руках, что у него не получается и во второй и в третий раз.       «Не могу», — думает Ацуши, падая на пол, и, смотря на свои опухшие непослушные руки.       В следующую секунду из него выходит лишь сдавленный выдох — невычищенный ботинок мучителя со всей силы прилетает в живот лежачего. Мочевой пузырь тут же напоминает о том, что не высвобождался очень долгое время, и со вторым ударом под дых Накаджима уже не может сдерживать свою потребность.       На глаза наворачиваются слезы от невыносимого стыда, бедняга смотрит в пол и радуется сейчас лишь тому, что похититель запретил смотреть ему в глаза, а не наоборот. Парень пытается сдержать ненадолго хоть часть содержимого, но у него совершенно не получается; все, что ему остается— это перестать сопротивляться своей потребности, чтобы закончить быстрее. Но он ссыт минуту как минимум, а может и дольше. По крайней мере для него это время превращается в позорную вечность, а молчание Рюноске и вовсе добивает последние остатки моральных сил.       Ацуши наконец перестает чувствовать текущую по ногам горячую жидкость и просто лежит на ней. Шмыгает носом, смаргивает пелену слез и видит чёрные ботинки, стоящие в луже мочи.       «Меня заставят это пить...» — в ужасе думает Накаджима. — Стоит ли говорить, что более жалкого зрелища я еще не видел? Это удивительно, учитывая то, что я видел всё. Будешь и дальше поражать меня своей никчемностью?       Узник чувствует даже некоторое облегчение просто от того, что Акутагава не молчит. Как ни странно, но именно это его гробовое молчание несет самое страшное.       В следующую секунду похититель заходит в уборную и выходит оттуда с полотенцем в руках, которое бросает в пленного с приказом вымыть пол.       Ацуши кое-как садится, злясь на своё деревянное тело, захлебывается соплями, но все же оттирает лужу под собой, почему-то чувствуя ещё больше стыда из-за белоснежной чистоты полотенца.       Не успевает он закончить, как его резко хватают за волосы; Накаджима вскрикивает от боли, пытается встать, но ноги не слушаются и ему просто приходиться отдаться чужой силе, причиняющей лишь боль. Акутагава заводит свою жертву в туалет, который оказывается на самом деле ванной, подводит к умывальнику, дергая за волосы ещё сильнее, чтоб парень встал. Ацуши кое-как поднимается, хватаясь руками за раковину умывальника, и, еле держась на дрожащих ногах, по которым все еще стекает моча, и поднимает голову.       Его встречает его же собственное бледное, но с пылающими от стыда щеками лицо; слегка красные от слез глаза, с уставшими синяками под ними; на левом виске у него кровь; из чудом не сломанного носа ручьем течёт кровь до самого подбородка; на правой скуле огромный фиолетовый синяк; нижняя губа распухла и скоро украсится гематомой; местами он запачкан засохшей кровью и молоком; а волосы грязные, чуть ли не хуже пола, на котором мальчик лежал. Так он ещё и соплями измазан.       Акутагава включает оба крана — и ванной и раковины, хватает Ацуши за волосы и наклоняет. Только когда похититель подставляет свою ладонь под воду, до пленника доходит понимание того, что этот человек хочет сделать. Но парень даже не успевает подумать о необычности этой ситуации, как ладонь Рюноске уже умывает его лицо, а потом зажимает его нос пальцами, мол, сморкайся..? Накаджима так и делает. Слышит сквозь шум льющейся воды брезгливое «фу» и молча ждет когда его домоют.       Тогда Акутагава отвлекается на ванну, а Ацуши думает лишь о своих помирающих ногах. — Раздевайся.       Парень хлопает глазами и от удивление невольно смотрит в зеркало, на отражение похитителя. — Блять. — закатывает тот глаза, и резко разворачивает узника к себе, отчего последний чуть не падает. — Я сам… — лепечет Ацуши, когда чужие руки уже разрывают ему почти все пуговицы рубашки.       Рюноске отстраняется, и заложник садится на пол, молча расстегивает дрожащими пальцами три выжившие пуговицы и кое-как снимает ремень штанов. Тут до него доходит мысль о том, что его мучитель, наверное, смотрит сейчас на него. Но, повернувшись, парень видит, что Акутагава стоит, подпирая стену и смотрит только в пол перед собой.       Впрочем, боковое зрение в таком положении никто не отменял. Ацуши сам был из тех, кто наблюдает за людьми не в упор, а именно таким вот способом. «Какого черта я вообще стесняюсь, этот псих держит меня в плену,и он явно не в ладах с головой!», — вдруг разозлившись на себя, думает он.       Заложник остервенело снимает последнюю одежду и пытается встать. Но, как ни странно, гораздо более проблематичным оказывается сейчас перекинуть затекшие ноги через высокий бортик.       Тут на «помощь» приходит Рюноске. Он бесцеремонно берёт Ацуши на руки, отчего тот, инстинктивно боясь упасть, хватается за чужой воротник, но тут же отпускает, когда его чуть ли не бросают в ванну.       Вода теплая и оказала бы на Накаджиму довольно успокаивающий эффект, если бы не вся эта ситуация. А сейчас он просто боится сделать лишнее движение и даже дышать при каждом резком движении своего жуткого похитителя. Вот и сейчас, этот человек, если его можно так назвать, без предупреждения окунает того головой в воду, будто желая утопить. Мальчик не успевает прокашляться, а ему уже начинают мылить волосы старым куском мыла.       Он пытается успокоиться, бить или топить, судя по всему, его сейчас не будут, и смотрит на свои тонкие ноги с молочно-белой некогда кожей. Сейчас они опухли, в синяках и ссадинах и кровоточат в местах, где приложилась веревка. Пленник незаметно трет их, пытаясь снять отек, и, так как Акутагава вроде не возражает, совсем осмеливается и растирает сильнее. — Можешь спать на кровати, зачем иначе ей тут стоять. — хриплый, будто сорвавшийся от сильного кашля, голос Рюноске раздаётся эхом то ли в этой уборной, то ли где-то в самой голове Ацуши.