Поцелуй свои костяшки и ударь меня в лицо

      Ацуши любил столько всего, но почему-то не смог полюбить себя.       Сейчас, на свой двадцатый день заключения, из которого он не в силах выбраться, он думает только о своей прошлой жизни. Именно прошлой, ведь сейчас кажется будто его жизнь разделилась на «до» и... Сейчас? «Сейчас», которое никак не становится «до», но и не переходит в «после». «Сейчас», растянувшееся на какую-то вечность не столько во внешнем пространстве, сколько в самой душе Накаджимы.       И что же было в его жизни? Много чего. И в тоже время ничего вовсе.       Он жил в приюте, ничем не отличаясь от окружающих его детей, наставники воспитывали его максимально строго, а сверстники сторонились, будто боялись некого зверя, сидящего в мальчике. Вот только Ацуши не зверь. Он обычный человек. Если бы не этот похититель, твердящий Накаджиме, что он и есть тигр, тот бы и не узнал. Да и сейчас, если честно, он не верит; ну как он может быть тем, от кого и сам же убегал?       Именно тогда, когда его выгнали из приюта он и увидел этого тигра. И это определенно был знак для парня, предсказывающий, что ему тяжело придется в этом мире одному.       Но вот, когда он уже совсем отчаялся от безысходности и думал, что помрет голодной смертью внезапно появился Акутагава.       И похитил его.       Но можно ли сказать это громкое «похитил»? Будто у приютского мальчишки было что-то или кто-то, отчего можно было его украсть. Произошла обычная ошибка — Рюноске нашел и присвоил себе не того, кого искал. Да только можно ли объяснить что-то этому самоуверенному психопату?       Всё, что остаётся заложнику в итоге — это ждать. Ждать какого-то исхода. Может, тигра уже найдут или за ошибочно похищенным кто-то придет?       Ацуши не знает сколько времени пройдет, он не знает ничего. Он абсолютно точно не может отсюда выбраться и единственное, что у него сейчас точно есть — это терпение. — Тц, слабак, — шепчет себе парень в полной тишине, думая о том, почему он такой ничтожный?       Почему он всегда один против всего мира? Как ему выживать?       А ведь Акутагава сильный. С не менее тяжёлой судьбой, возможно, но всё же сильный. В каком-то плане он даже спас Накаджиму, спрятал от этого мира.       Но разве это правильно? Пленник и сам уже не понимает. Все это похоже даже в некотором роде на ещё один приют. А Рюноске — как некий воспитатель. Это даже не приют, а дом, ведь здесь нет никого лишнего?       Что вообще такое «дом»? Каково это? Это место, где тебя ждут; место, где тебя кормят; место, где ты имеешь какую-то ценность?       В приюте мальчик был предоставлен сам себе: никто не следил, поел ли он, никто не купал его в ванной и не укрывал одеялом. А все это делал сейчас этот похититель. Он... Он был словно... Мама? Какой-то близкий человек? Даже не просто близкий, а прямо родственная душа?       Ацуши немного смущается и краснеет от таких мыслей. Было ли это место для него лучше, чем приют? Наверное... Да?       Но все же, правильно ли все это?       А что для него может быть лучше вообще? Что он заслуживает? Он и такого человека, думающего о нём не заслужил ведь. А тут вдруг такое «везение». Лучше быть могло, но Накаджима не стоит этого «лучше». Он всегда брал лишь то, что, по его мнению, заслуживает. Одевался невзрачно, ел не очень много и не требовал никогда от жизни чего-то масштабного. Он даже не уверен, что заслуживает жизни в целом. Но жить нужно, причем так, как указано богом — жить, не совершая грехов, чтобы не попасть в ад. Так учили мальчика в приюте, так учила его совесть, и так говорила ему его судьба.       Поэтому он должен выдержать все. *** Pov Рюноске.       День не задается с самого утра. Предателя мафии, которого я искал, дабы присоединить к себе, та же злосчастная мафия находит первой и убивает как самого настоящего предателя. Предателя, который попался. И не смог противостоять расплате.       Даже справедливой расплате можно противостоять — так считал я сам, этому учил и Дазай Осаму, некогда являвшийся моим сэнсэем. Да что там — он был самым настоящим сэмпаем, признание которого я стремился заполучить даже тогда, когда тот предал мафию.       А потом я вдруг увидел этого человека в вооруженном детективном агентстве. Там, где проблемы не решаются убийствами. Там, где Дазаю с его жизненными убеждениями точно не следовало быть. Там, где, однако, этот псих действительно прижился.       И тогда я потерял не только воспитавшего меня человека, но и уважение к нему. Соответственно, и желание быть признанным. А дальше — и смысл жизни в целом.       Но я не стану таким как этот никчемный Осаму, по крайней мере, до тех пор, пока меня греет огонь ненависти ко всему живому.       Кстати о живом...       Тигр.       Этот человек был живым, но, в то же время, каким-то мертвым; каким-то таким же неясным, как я сам; без смысла, зато с какой-то невероятной тягой к жизни; без помощи в окружающем ему мире, но со способностью, дарующую ему силу, способную противостоять всему злу и жить.       Жить, пока душа убита где-то в подворотне, где он когда-то прятался, голодный и избитый. Жить, пока весь мир твердит: «Сдайся, умри!».       У нас есть что-то общее, но мы очень разные. И наши пути решения проблем очень отличаются.       Мой итог таков — я должен быть сильным. Не уповать на тяжелую судьбу, ожидая её сюрпризов, а независимо идти против неё. Я не верю в божественную расплату за грехи, но, если она есть, я сумею противостоять и ей.       Я считаю, что в этой жизни люди делятся на ведущих и ведомых. Думаю, итак ясно кто из нас какую роль выбрал. — Когда ты его отпустишь? — я оборачиваюсь и вижу Гин.       Устало вздыхаю, показывая всем видом свое нежелание вести сейчас разговор. — Никогда, пожалуй. — Кроме шуток. — кто знает, шучу ли я? — Тогда убей. Чего ты ждешь? Какая от него польза, даже обратиться не может.       Я будто задумываюсь и смотрю в потолок. Спустя несколько секунд продолжаю идти к подвалу, кинув напоследок: — Только через мой труп. — Влюбился в него что ли? — тихо, больше для себя говорит Гин, но я все же слышу и, конечно же, мгновенно злюсь.       Сестрица с ловкостью кошки уклоняется от расемона, которым я пытался лишь «слегка» задеть её. Хотя какой там кошки. Скорее тени. Никому не заметной, пустой, ничтожной тени, на которую всем плевать. — Ты что такое несешь, тупица? — Да пошутила я. Как ты можешь любить кого-то, если и людей-то ни во что не ставишь? — уже уходя, говорит она.       Вот и правильно, идиотка. Как я могу полюбить кого-то, если ненавижу людей? Я ненавижу жизнь вокруг себя, ненавижу все, что вижу. Именно эта ненависть делает меня способным жить.       Я и сам уже не знаю зачем держу эту псину. Пользы от него никакой... Но ведь и проблем пока нет? В конце концов, нет у меня времени сейчас об этом думать, пусть пока все идет своим чередом.       Тигр умиротворенно спит на кровати в одной лишь рубашке. Штаны он давно не надевает по ненадобности. Я сажусь рядом, отчего кровать скрипит громче, чем ожидалось.       Во сне он кажется таким... беззащитным? Да что там, он всегда кажется убожеством, неспособным за себя постоять. А я не буду его спасать, «синдром спасателя» у меня как таковой отсутствует. Да и этой идеальной жертве, поселившейся в подвале моего укрытия, не требуются никакие спасатели и защитники. Для него не найдется никого подходящее жестоких воспитателей. Иначе как эта тряпка выживет в этом мире, полном дерьма?       Не сломавшись — не сломаешь. А ему нужно сломать, как минимум, себя, чтобы выбраться из своего капкана, ставшего настоящей зоной комфорта.       Парень слегка жмурится и просыпается. Заметив меня, разумеется, резко вскакивает.       Что становится с жертвами, когда они находятся на пике насилия? В них засыпает их вечное терпение и пробуждается злость. «Насилие порождает насилие», — говорил кто-то мне.       Потому-то тигр, психика которого уже задолбалась бояться, без страха смотрит мне в глаза, намереваясь явно сказать что-то неприятное, но, видимо, не находит нужных слов и просто смотрит со всей ненавистью, прекрасно зная, что за этим последует с моей стороны. — Ты можешь стать тигром и бороться со мной, — говорю я то, что давно хочу произнести.       Молчание.       Удар от него.       Удар от меня.       Крик. — Показал свои клычки ну хоть немного, надо же, я почти удивлен. — Ты...! — задыхаясь от ненависти кричит тигр, — Ты — монстр!       Конечно.       И ты тоже.       Назвать тирана тираном всегда опасно. Но сегодня не менее опасно назвать раба рабом.*       Что более смешно: он и не думает останавливаться. Злость, что копилась в юном теле годами, рвется наружу, требует быть замеченной даже ценой жизни.       Я ударяю мальчишку кулаком по лицу, отчего он сгибается, выпинываю ногой с кровати, и жду, когда он встанет. Пусть успокоит немного свою душу. — Слабак, какая же мне от тебя может быть польза? Может, убить тебя, наконец? Давай же, умоляй меня о смерти...       Тигр рычит и поднимается. Однако истинная сущность так и не вырывается наружу. «Может потому что он, как ни крути, не тигр, а всего лишь человек со звериной способностью?» — вдруг понимаю я.       Пока я занят своими мыслями, этот обессиленный, недоедающий который день, но до ненормального упрямый человек явно переоценивает свои силы и бросается на меня, пытаясь повалить. Все что ему удается — это просто очень ощутимо поцарапать мою щеку. Кажется, и шрам останется.       И тут я вижу причину такой глубокой царапины — настоящие звериные когти. — Ну что ж, хватит с тебя на сегодня, — я снова пинаю его ногой, он падает, но его когти не исчезают.       Забавно.       Он совсем как я, не понимает когда нужно остановится.       Лучший противник зверю — сам зверь. По этой причине во мне тает хладнокровность под уничтожающим огнем гнева. — Расемон...       Не медля ни секунды ленты моего демона охватывают осмелевшую тушу подо мной и придавливают к кровати за ноги и руки. Этого оказывается недостаточно для вырывающейся жертвы, и лезвия самостоятельно обвивают его и за талию.       Подсознательно я думаю о том, что ему такое идет.       Расемоновское шибари мне нравится не на всех . — Пусти меня! — кричит парень и вот, я вижу в янтарных сверкающих глазах трезвость, понимание того, к чему привело его поведение.       Но этого понимания мало, ему стоит хлебнуть и наказания, чтобы впредь не совершать таких глупых ошибок — решаю я.       Злоба накрывает красной пеленой мои глаза, я больно, даже для самого себя, хватаю мальчика за челюсти и проникаю в его рот двумя пальцами другой руки, ковыряю и царапаю его небо, внутреннюю часть щеки, язык. Это ничтожество подо мной мычит, дергается, из его глаз идут слезы, во взгляде — ужас зверя, загнанного в самый страшный капкан, какой только может быть.       Я убираю пальцы только тогда, когда они уже совсем в крови, а тигр кашляет, захлебываясь кровью и слюнями, и, в итоге сглатывая их. Делает это он, а вкус металла чувствую я.       Незамедлительно тянусь ртом к его губам и искусываю их зубами до крови, чувствуя то, как сильно зверь пытается захлопнуть свою челюсть. И у него получается именно в тот момент, когда я уже собираюсь отстраниться.       Я глухо рычу, совсем как рычала недавно сама эта «зверюшка», когда меня кусают в ответ, оторвав кусок кожи. Ленты расемона тут же затыкают заложнику рот, царапая своими острыми гранями его щеки, и я, сквозь плотно сжатые зубы, говорю ему: — Я и без способности переломаю тебе каждую косточку, если не прекратишь дергаться.       Тигр что-то мычит, но сопротивления от него становится меньше. Неужели он думает, что я таким образом отстану?       В его глазах мольба прекратить. А член стоит не хуже моего.       Забавно-то как. Очевидно же, что ему противно и страшно.       Впрочем, мне плевать на его чувства. С какой стати мне его жалеть? Расемон по моему мысленному приказу раздвигает ноги мальчишки. Тот снова кричит и плачет, но я уже не могу остановиться. ***       Акутагава двигается резко, без сожаления и жалости.       Ацуши кажется, что ему никогда не было так больно, страшно, стыдно и обидно разом. Эти чувства вытесняли все мысли, все, что он сейчас мог — это кричать сквозь демонические лезвия, обволакивающие его тело, и мысленно молиться, чтобы весь этот кошмар быстрее закончился.       Рюноске вынимает свой член и парень уже на секунду верит, что, вот он — конец. Но его надежда разбивается, когда расемон разворачивает и впечатывает его лицом в кровать, привязывая колени к рукам, чтобы жертва точно не смогла поменять положения и высвободиться, и придавливает голову, не касаясь тонкой шеи.       Какой-то частью сознания Накаджима почему-то думает, что эти острые ленты наверняка отстригли ему немного волос.       Насильник снова двигается в нём, но теперь уже помягче из-за своей собственной смазки. Но это все равно, даже отдаленно не похоже на нежность: Акутагава вдалбливается в него, нет, прямо втрахивает в эту кровать буквально, словно желая сломать её, но не Ацуши.       Ацуши не ломается.       Не потому что сильный, а потому, что просто не умеет, как ему кажется. Тихое «легче сдаться» в его голове заглушается громким, уже заложенным с детства, «терпи». И в то же время, он — ужасно слабый. Может, он настолько слаб, что даже не может позволить себе сломаться? Такое бывает?       Мальчик сквозь боль, разрывающую его задний проход, вдруг чувствует, что и сам изрядно потек и кричит с новой силой. О том, как же ему мерзко. О том, как же он ненавидит этого Акутагаву. О том, как же он ненавидит самого себя.       Почему это происходит с ним? Почему именно с ним? Чем он все это заслужил?       Но его насильнику плевать, он сконцентрирован лишь на своём удовольствии.       В какой-то момент Накаджима словно просто устает и замолкает, чувствуя что Рюноске уже скоро кончит. И просто беззвучно и безэмоционально плачет, слушая свое немного тяжелое дыхание и толчки насильника.       Боль будто уходит на второй план, словно порог боли понизился и решил отдать первое место этим мерзким звукам.       Это все не он.       Это не так.       Это происходит не с Ацуши Накаджимой.       И это не Акутагава. Настоящий Акутагава Рюноске вчера мыл волосы своего пленника и разрешил спать без ошейника.       А сейчас Ацуши просто смотрит странный сон о совокуплении молодых парней. Не важно в каком контексте они это делают, не важно, кто они друг другу; какое мальчику до этого дело? В этом нет ничего необычного.       Наконец, Рюноске, уже успевший удивиться тишине парня, кончает тому внутрь. Вытирает остатки спермы о бедро своей жертвы и отзывает свою дьявольскую способность. Хрупкое тело под ним тут же падает на смятые простыни марионеткой, лишеной ниток, и больше не двигается.       Марионетки — это куклы, насильно лишенные свободы? Или же — куклы, которые без внешней помощи, дергающей за нитки, ничего не смогут?       А может, важен лишь исток их иронично-несамостоятельного происхождения, ведь, кто-то в их жизни был; кто-то создал их такими, подвластными своим жестоким сетям? — Поверить не могу, ты снова обоссался. Чтоб к моему приходу все было убрано. И умойся сегодня без меня, я разрешаю, — все, что слышит Накаджима напоследок.       А Акутагава уходит, получив едва слышное хриплое "ладно" в ответ.       Но что случается с марионеткой, получившей свободу?