Карандаши

Боль. Очередное печальное утро, холодная постель и пустая подушка рядом. Молодой парень открывает глаза, в который раз морщась от щемящего чувства в груди. Вставать не хочется совсем, пролежал бы так целую вечность, бесконечно пытаясь уловить и почувствовать родной запах на соседней подушке... Он зажмуривает до боли глаза, чтоб удержать слёзы, и теперь уже мучительно медленно для себя самого второй раз за это, ещё толком не начавшееся, утро поднимает веки... Сквозь пелену непрошенных слёз пустота рядом не так видна, а сплетение ресниц рисуют причудливые образы сквозь призму солёных капель... Вот, кажется, знакомые шелковистые волосы разметались по подушке... А вот - родной, манящий изгиб шеи и плечи, прячущиеся под одеялом... Изображение дрожит, как дрожат ресницы, расплывается, когда капли прокладывают мокрые дорожки по щекам, впитываясь в ткань одеяла, что страдает от стиснутых на нем зубов и длинных, крепких пальцев. Но новая сырость уже собралась в уголках глаз и пока ещё не готова выплеснуться через край век, а значит, можно увидеть аккуратный носик, пушистые ресницы и нежно-розовые губки, так забавно и мило приоткрытые во сне. Если уж совсем постараться, включив изможденный мозг на максимум его истощенных возможностей, можно даже рассмотреть маленькую родинку - любимое место для коротких целомудренных поцелуев... Наглые слезинки, уже ничего не стесняясь и не боясь быть стертыми слегка шершавой, но изящной рукой, бегут на перегонки по бледным щекам, в конце своего пути пропадают в тканевых волокнах, увеличивая мокрое пятно на белоснежной репутации синтепонового одеяла... А оно что, ничего, помолчит, стерпит. Этот квадратный тёплый друг и не такие секреты в себе ещё хранит... Но вот, наконец, справившись с нахлынувшей болью, молодой парень отшвыривает от себя одеяло, будто то раскалено похлеще адского котла, но сил с постели подняться в себе найти не может, так и лежит, раскрытый, глядя в потолок таким взглядом, что если бы тот тоже умел смотреть и видеть, осыпался бы штукатуркой, не вынеся острой всепоглощающей боли, запертой за когда-то ярко-карими, а теперь - мутно-тусклыми, радужками. Этой болью можно было бы хлеб резать или стены бетонные сверлить - всё равно. Но заскучавший, видимо, телефон на прикроватной тумбочке решает напомнить своему хозяину, что его отпуск по уходу за собой и своими страданиями закончился ровно час назад, именно тогда, когда он по велению ещё первого будильника открыл печальные глаза, чтобы теперь терзать плескающейся в них болью ни в чем не повинный потолок. Второй будильник игнорировать нельзя, иначе его работа - единственное, для чего он вообще ещё живёт, - начнёт игнорировать его, а этого допустить он не должен. Он обещал. Ему обещал. Время, отведённое на завтрак он благополучно прострадал, лёжа в постели и терзая своё измученное бесконечными страданиями сердце представлением иллюзии Его присутствия, а потом - чуть менее, чем он сам, несчастный потолок убийственно-горьким взглядом с всепоглощающей болью, что плескалась через край, грозя затопить всё вокруг: пустоту внутри за рёбрами и грудиной, эту квартиру и все те, что ниже, и улицы города.... И поэтому, теперь, наспех одевшись в один из всего двух деловых костюмов в гардеробе и захватив рабочую папку с Его проектом, молодой человек выбегает из затопленной болью квартиры, едва хлопнув железной дверью и провернув ключ два раза. На брелке как-то грустно болталась только одна половинка сердца... Убрав ключи в карман тёмно-серых брюк, парень поспешил вниз по лестнице: лифт, конечно, по вселенскому закону подлости не работал. Отсчитав 122 ступеньки, худые ноги, спрятанные под тёмной тканью, перешагнули порог подъезда, а их хозяин захлопнул тяжёлую железную дверь. Точнее, за него это в большей степени сделал доводчик и магнитный замок, но тонкая рука хотя бы подтолкнула дверь в нужном направлении. Парень развернулся спиной к только что захлопнувшейся двери и замер, смотря далеко перед собой и по сторонам одновременно: как давно он не выходил из дома? Месяц? Два? А может, полгода? На самом деле, узнать ответ было несложно: достаточно было вспомнить тот день... День, когда опустела его квартира, а вместе с ней - и пространство за грудной клеткой, и вся жизнь его в целом... -....ты держись как-то, ладно? - буквально умолял его дрожащий голос из динамика телефона. Ответом другу была лишь тишина. Именно с того дня, того момента, колючая дрянь по имени Боль стала его постоянной спутницей. Она жила внутри, заняв собой всё то пространство, которое когда-то было занято Им. И всё равно, одновременно с этой наполненностью, казалось, до краёв, всё равно то же самое пространство было пусто, как ничто и никогда. ...телефон выпал из тонких пальцев, разбивая экран, что покрылся сетью трещин, так похожих на дорожную карту страны... ...где-то глубоко в груди тоже что-то оглушительно безмолвно разбивалось, но красивому до безумия парню казалось, что он слышит это: кошмарно громкий звон бьющегося стекла резал уши изнутри... ...и если бы можно было видеть чувства и эмоции человека, то наблюдатель созерцал бы печально ужасающую картину: от середины груди расходились бы трещины по всему телу, кожа теряла бы свой вкусно-карамельный оттенок, превращаясь в бледно-восковую маску, а глаза - ярко-карий, крепко-чайный цвет... ....и вот всё: человека больше нет, только безжизненная, но умеющая двигаться, оболочка для существования, сосуд для всепоглощающей боли. Моргнув, парень возвращает себя в реальность и поспешно собирается шагнуть прочь от дома, будто так сможет убежать от воспоминаний, которые всегда при нём на самом-то деле. Однако под ботинком что-то чувствуется, на что-то он наступил. Возможно камешек? Опустив голову, молодой человек убирает ступню в сторону, в принципе, уже предполагая, что там увидит... Карандаш. Красный. - Уже и за пределы дома выбрались? - бесцветно усмехается бархатным голосом, кладёт в карман пиджака и спешит продолжить путь к машине, припаркованной с другой стороны многоэтажки. Красивый, в меру дорогой автомобиль, за рулём - ещё более красивый молодой парень... Не успевает проскочить перекрёсток, прежде чем наперерез проносится лихач, плевавший на красный сигнал светофора.... Красный карандаш постепенно сливается с цветом ткани кармана, в котором лежит.