А впрочем, вести есть…

Первое что я прошу: перестелить, наконец, окровавленные простыни и смыть запекшуюся кровь. И не сразу замечаю за суетой слуг вокруг, как новоиспеченный рыцарь государства Талиг опускается в кресло, то самое в красных кровавых пятнах, которые не видно на красной обивке, и засыпает без сил. Сколько еще ночей, кроме этой, он не спал, оберегая мой сон? Не решаюсь потревожить его, и все что делается в комнатах, делается в тишине. А когда он вскидывается, испугавшись, забыв во сне, что бдение его окончено - успокаиваю и отправляю отоспаться в его покои. Следующим утром иду, держась за стену, но упрямо иду сам. Юноша спит безмятежно и я решаю: пусть спит, но не сдержавшись, провожу ладонью по его щеке, разбудив невесомым касанием. Он смотрит на меня и о, как же давно я не видел у него такого спокойного умиротворенного взгляда. Но безмятежность сменяется мрачным осознанием, а потом, все же, улыбкой. - Как вы себя чувствуете? - спрашивает он меня. Улыбаюсь ему в ответ. То, что сил совсем еще нет, право, мелочи. - Каким-то чудом дошел сюда. Боюсь, обратно тебе придется меня отвести. Он бросает взгляд на мои запястья, я и сам то и дело смотрю, чтобы убедиться: прошло, закончилось, все закончилось. Тишина между нами спокойная. Теплая уютная тишина. А потом он вспоминает: - Мы больше не связаны клятвой и службой. Мне нужно вернуться домой к семье. - Ричард. Вы всегда желанный гость в моем доме. Останься со мной еще ненадолго. Он не может остаться. Решительно отказываюсь от предложения привезти ненавистное кресло на колесах, вынудив Ричарда медленно брести со мной по коридору из его комнаты в мой кабинет. Впрочем, кажется, и это ему в радость. Тридцать шесть шагов до лестницы. Поворот. Восемнадцать ступенек наверх. Танец, который я буду танцевать один, возвращая себе то, что раньше давалось легко. Зайдя ко мне перед отъездом, когда с формальностями покончено, Ричард улыбается мне несмело и искренне, но совсем не радостно. - Мы вроде бы с вами... – усмехается криво, - не пили никакого любовного напитка... Смотрит серьезно, будто ища ответ, понимания или осуждение в моих глазах, и тихо спрашивает: - Почему же такая тоска?... Я мог бы сказать ему: все меняется хотим мы этого или нет. Или: жизнь продолжается и она не всегда такая, как мы привыкли. Но только поднимаю руку и веду ладонью по его щеке, беру пальцами за подбородок, осторожно приподнимая голову, повинуясь порыву касаюсь губами его губ. И совершенно не важно сейчас я целую его или он меня. И хотя я чувствую, как подается он вперед, как доверчиво приоткрывает губы - отстранившись, боюсь увидеть отвращение на дне его глаз или растерянность - но ничего. Ничего подобного. Так он на меня смотрел жизнь назад, на озере после сумасшедшего бега на коньках: как будто происходящее между нами единственно верно. - Мы будем тосковать оба, Ричард. Теперь он хмурится с еще более потерянным видом, чем пришел ко мне, и я напоминаю снова, что он всегда желанный гость в моем доме и беру с него обещание – сделав необходимые дела в Надоре, он вернется через месяц в Олларию и мы поговорим о нашей тоске. Через месяц он не приезжает, дела герцогства теперь дела герцога. А через два - уже я уезжаю в Кэналлоа. К весне. Обогнав свой эскорт на полдня пути, оставив, разумеется, все необходимые распоряжения, но фактически сбежав от них, первой весной Круга Ветра, возникаю незваным гостем на пороге его гостеприимного замка. Успеваю решить, что мне пригрезилась и удивленная радость его при виде меня, и радушный прием, и взгляд с поволокой, брошенный украдкой единожды, а может быть единожды замеченный, когда, в первую ночь, он не приходит нарушить тишину моей спальни. Что пригрезились в смертельном бреду мне пылкие его признания тогда в Олларии, и может даже хорошо, что его чувства, о которых он мне страстно рассказывал в ту ночь, прошли и утихли. Как переживу это я, стараюсь пока не думать. Отчего я был уверен, что он не остынет ко мне так легко? Нет, я не разочарован в нем, но мне все же горько. Разлука все расставила по своим местам и значит, так будет правильно. Но он лишает меня дара речи все же придя на вторую ночь. В замке щелкает ключ, и он сам отрезает себе путь к отступлению. Обняв, прижавшись, вжимая меня в себя, он разом сметает все мои опасения. Не утихло, ничего не утихло. Мы стоим, обнимая друг друга, долго разглядывая, трогая лицо, касаясь лба и гладя по волосам, как прозревшие вдруг слепые. Я шептал бы нежности, но не могу говорить, от нахлынувших, заполняющих чувств. Не могу насмотреться, надышаться, нацеловаться. Отпустив его наконец, выскользнув из объятий, снова чувствуя, что могу дышать полной грудью, не сдавленной горечью, я иду к постели, зову его за собой, но он так и стоит посреди комнаты глядя на меня и обхватив себя за плечи. Что, драгоценный мой, что такое? - Ричард... Если вы не принесли с собой обоюдоострый меч, чтобы положить между нами - идите сюда. Он улыбается, а потом хмурится, задумчиво говорит: - Вы знали, что в одной из версий легенды, он убил ее дядю? Что ж, я сам напомнил ему вновь об этой истории. Мне совсем не хочется говорить сейчас о древних легендах, но трудно не понять, что этот разговор давно уже не о придуманной королеве. Даже если он сам этого не осознает. - Как она это пережила? – тихо спрашиваю я. - Я не знаю... Там сказано, что она не стала убивать Бертрама, потому что... Он сделал это в честном бою. И потом, он защитил их королевство от дракона... Она не смогла. А еще она влюбилась в красивый образ, была очарована. Путала очарованность с любовью, общую беду и общий бой с любовью. Вытащить бы мысли из его головы, сцеловать все глупости... Это и делаю, когда он подходит, наконец, садится рядом - запускаю пальцы в непослушные его волосы, погладив у уха, привлекаю к себе, касаюсь губами щеки и прикрытых век. Что не так, чудесный мой, что не так? Я же вижу, что не остыл. Что желание, жажда бьется в тебе. Вижу, как ты скучал. Сам пришел в мою спальню, сам запер замок. Я же помню, как ты рассказывал мне о своих чувствах, и как хотелось мне тогда тебе верить. Как я боялся себе признаться, что тоже люблю безмерно. - Я все еще могу целомудренно поцеловать вас в лоб и отвести в ваши покои, герцог. – решаю я чуть-чуть подстегнуть его, но вместе с тем жду малейшего знака, что ему неприятно, что он хочет уйти. Тотчас же так и сделаю! Но Ричард улыбается, приникая, утыкаясь носом куда-то мне в шею. Несмело обнимает, обвивает руками за талию. - Не надо. Его руки смыкаются, сжимают крепче, отчаянно. Поглаживая его по щеке, желаю успокоить, утешить смятение. Да разве я прогоню тебя, нежный мой? - Это же не будет первый ваш раз, Ричард? Снова он хмурится, смотрит в сторону. А потом на меня, прямо и открыто. - Не первый. То есть... С мужчинами я никогда. Рокэ! Это не важно. Просто вы... Я боюсь, что разочарую вас. Как сказать ему, что ровно те же мысли терзают меня? Как сказать, что я ждал его вчера, как влюбленный юноша, боясь, что уже отвергнут. Как рассказать, какой мучительный сегодня был день, пусть наполненный общением с ним, но тем и мучительный, что я ловил каждый его взгляд, искал знака, объяснения, подтверждения своих опасений или сокрушительного их разгрома. И если бы сейчас он пришел только за тем, чтобы читать мне всю ночь скучнейшие книги по ботанике западной Эпинэ, я счастлив был бы просто смотреть на него и слушать. - Дикон. Нам не обязательно... Отдаваться друг другу, если ты не хочешь. И впечатлять друг друга тоже не обязательно. - Я хочу! – протестует он. - Я безумно... Вы тогда... Поцеловали так. Помните? И сказали, что тоже будете. Тосковать. Порой, я жил только этим поцелуем и тем, что знаю, вы где-то там помните обо мне и разделяете мою тоску. И улыбкой. Когда вы после Излома очнулись, вы посмотрели и улыбнулись мне. Так стало хорошо. Он шепчет, рассказывает, как скучал, вспоминает какие-то моменты, которые я уже не вспомню. Но я бы мог рассказать ему свои, которые он не счел бы особенными, а для меня эти мгновениями были те самые, за которые я держался. Переплетая наши пальцы и сжимая их, он подается выше, приникает губами к моим с такой страстью и нежностью, что впору уже мне забеспокоиться о том, что я его разочарую. Даю наконец волю рукам расстегнув его камзол, распустив ворот рубашки и стянув вниз к талии все вместе, спутав его руки - оглаживаю плечи, укладываю на спину и приникая губами к ключицам. Давая ему еще шанс успокоить совесть: это я тебя соблазнил и развратил. Ты чистое мое, рассветное создание, просто не смог мне сопротивляться. Но он выпутывает руки, обнимает меня, перекатывает, оказываясь сверху, разделяя со мной вину за содеянное. Если и была бы в этом чья-то вина и грех, каждый из нас приписал бы его только себе. Ричард наклоняется, целует меня и я наконец перестаю думать о ерунде. От одного только его взгляда, затуманенного и чарующего, меня бросает в жар, а от горячих, жадных прикосновений оглаживающих бедра через одежду я забываю как дышать. Забываю все, кроме формы его губ, кроме вкуса его кожи, как он стягивал с меня штаны и рубашку, как я раздевал его, как он гладил себя в нетерпении и кусал губы чтобы не стонать, не скулить от нежных, дразнящих прикосновений. Снова уложив его на спину, я оказываюсь сверху и направляю его в себя, разведя колени шире. Голова уже шумит от желания, напряжением оттягивает пах, пьянит от того, как нежно он повторяет мое имя на каждый выдох, толчок, движение, как впивается руками в плечи, присваивая, оставляя отметины. «Рокэ» жар его во мне - опаляет, «Рокэ» и тянет подступающим наслаждением. «Ро-кэ» предвкушение. «Рокэ, Рокэ, Рокэ!» почти кричит и стонет протяжно, так, что хочется закрыть ему рот ладонью, а после прижать ее к сердцу, вбирая весь крик, все стоны наслаждения. Только для меня, только мой, только со мной он такой. Открытый, доверчивый, жадный до ласк, пылкий мой, уже не юноша – молодой мужчина. Стон наслаждения вырывается и у меня - спешу задавить его, утопить в объятиях Ричарда, впиваясь зубами в подушку у его плеча. Он же с силой прижимает меня к себе, сгребает в объятиях, еще дрожа от судорог удовольствия, и мы лежим дыша в одном рваном каком-то ритме, медленно приходя в себя от вместе пережитого наслаждения. Выпустив меня, он переворачивается на живот пряча пылающее лицо в подушку, а мне хочется провести рукой по его влажным от пота волосам, огладить лопатки и спину, остановить руку на пояснице и водить медленно, разглаживая, стирая притаившееся напряжение. Прикосновения ему желанны, он тянется за ними выгибаясь, подаваясь к руке. Вдруг замирает, напрягшись, под моими пальцами: - Что же теперь будет… Как же теперь. - Все, Ричард, – говорю я севшим голосом и он вскидывается, смотря на меня с опаской, - Ваша мать непременно прознает: меня велит сжечь, а вас отдаст прокаженным. Не беспокойтесь, я вас у них отобью, и мы непременно сбежим жить в лесной хижине. Ричард рычит в подушку, шипит от гнева на затянувшуюся порядком шутку. - Прекратите, Рокэ, прошу вас, прекратите! Смеюсь, а он впивается мне в губы поцелуем - продлить эту близость и нежность так долго, как только возможно.