А впрочем, вести есть…

В комнате юноша не обнаруживается. Я почти знал, что он снова на озере и точно. Из окна видно, как маленькая одинокая фигура кружит и кружит по льду. Оставить его в покое, пусть кружит себе, пусть замерзнет, простудится, заболеет снова, если так хочется страдать одному, избегая всеобщего веселья. Конечно, я иду туда за ним, где свет масленой лампы, поставленной на берегу; иду чтобы разбить его одиночество, хочет он этого или нет, развеять, увести в тепло, согреть, напоить вином, чтобы все глупые мысли тотчас же выветрились из юной его головы. Стоя на берегу и жду, как он, заметив меня выбирается и идет ко мне, а я смотрю на его морозный румянец, на улыбку и почти касаюсь его щеки, как вдруг он перехватывает мою руку, разворачивая к свету. - У вас кровь. Действительно кровь. На ум не приходит, где я мог оцарапаться, а потом замечаю, что со второй руки капает тоже. Просто глупо смотрю, не в силах отвести взгляд, как снег у ног покрывается россыпью красных точек и только когда он берет меня за руки, отводит манжеты чтобы рассмотреть, прихожу в себя, и отдергиваю руки. - Идемте, Ричард. Нам лучше вернуться. Я смутно догадываюсь что это, но верить не хочется до безумия. Быстро становится очевидно, что пора завершать и передавать дела. Удается сделать все без лишних споров и уговоров кого бы то ни было, с одной стороны это прекрасно - на подобные разговоры совершенно нет лишних сил, с другой... Осознание того, что люди вокруг понимают - сдача всех полномочий не пустая предосторожность, отзывается в сердце болезненным осознанием приближающегося конца. Все заканчивается, даже бумаги для нового соберано подписаны честь по чести, и можно наконец разогнать лекарей и помощников, соглашаясь только на самое необходимое. Только упрямый юноша комнату мою покидать отказывается, принимая на себя и неприятные хлопоты обо мне, в наивном каком-то упорстве оберегая всех остальных от вспышек моего дурного настроения, случающихся все чаще. Иногда мне хотелось бы, чтобы его здесь не было и, кажется, лучше бы в жизни моей его не было вовсе. Пусть лучше был бы счастлив где-нибудь там, даже обо мне не зная. Полулежа в кресле, сколько раз уже вымокшем в крови и высохшем столько же, я пытаюсь надышаться последними своими часами. Что умру в ночь Излома с первыми же минутами Круга Ветра, нет больше никаких сомнений. И все-таки сожалею. Не то чтобы я мечтал погибнуть в бою, но не так, точно не так хотел бы этот мир оставить. Оруженосец сидит напротив, читает книгу и бесстыдным образом саботирует мои попытки выгнать его прочь. - Что вы читаете? Он закрывает книгу и показывает мне обложку. Я ее узнаю. - Вам нравится эта история. Он пожимает плечами, а я предпринимаю еще одну попытку выставить его. - Идите вниз. Празднуйте наступающий Излом с остальными. Вы еще успеете поехать на праздник к вашему кузену или к сестре. - Сестра уехала на празднества к матери, - отвечает он тихо, снова погрузившись в чтение. - Уйдите. – настаиваю я. Да что ж ты! Сидишь здесь со мной немощным в тишине и темноте, а я упрашиваю тебя?... Но попросту приказать оставить меня одного не хватает духу. Мой верный оруженосец снова только тихо вздыхает. - Я хочу, чтобы вы ушли. - Ричард Окделл, вы слышите меня или нет?!? - Люди умирают не так красиво, как это описано в книгах и сказках! Он наконец соизволил на меня отреагировать. - Эр Рокэ, я видел умирающих. Вы не умрёте. Сколько ярости. «Вам ясно?! Я не позволю!» Не произнесенное звенит. Глупый мой сказочный рыцарь. - Ваши слова да Создателю... - заполняющая гортань кровь мешает договорить. Ускользающее сознание путается и когда я вновь открываю глаза, он сидит на ковре у кресла, едва касаясь моей руки, бесполезно промакивая выступающую с запястий кровь. - Оставьте. Его пальцы так близко, так хочется коснуться, перепачкав кровью, сжать. Какие холодные. - Я, Рокэ, герцог Алва, считаю вашу службу оруженосцем оконченной... - Зачем? Еще же полгода... – перебивает он лишь единожды, но я продолжаю громче и Ричард замолкает, зная, как тяжело мне дается говорить. Молча слушает, а когда я заканчиваю официальные формулировки, опускает глаза и произносит бесцветным голосом необходимые слова ответа, и от себя, уже теплее, что счастлив был и благодарен за все. Некоторое время мы слушаем тишину. Провести по его волосам, встрепать, но не стану, не хочется пачкать кровью. - Вы спросили «зачем»... Хочу оставить... Как можно меньше незавершенных дел. Он отворачивается. Прячет гримасу отвращения к моей слабости? К уверенности, что в ночь Излома непременно умру? Прячет слезы? - Хотите я вам почитаю? – нарушает он тишину. - Нет. Глупая эта любимая его история про рыцарей и королев - не то, чем хочется занять последние часы своей жизни. - Я тоже хочу сказать. – Вдруг говорит он и смотрит, ждет позволения. Сил отвечать нет, только открыть и закрыть глаза, давая разрешение. - Я вас люблю. Не как эра или как... Я люблю вас. Как Бертрам королеву Хильду... Хмыкнуть зло. - Как недосягаемый идеал? Чужой трофей. - Нет. Он совсем не так ее любил! Вы снова... Рокэ... Вас. Вас люблю, Рокэ. «Вас люблю, Рокэ»... Смешно. Любите, кто вам не дает. Произнести колкость не получается. - Ричард... Позволь быть с тобой откровенным. В моем возрасте... И в этой ситуации, – удается приподнять руку и невнятным жестом обвести комнату, а глядя в его глаза захотелось вдруг смягчить то, что собирался сказать, - Такие слова ранят. А не радуют. - Простите, я не должен был вам этого говорить. Он никнет, тушуется, и это почти трогательно. - Нет, отчего же. Говорите, юноша. Что может быть хуже, чем сожаления о вовремя не произнесенных словах. А мне. Уже все равно. Если только... Вы не ждете, что я отвечу взаимностью. Ричард не ждет. Он говорит о том, как ненавидел и как влюбился. Как первый раз понял, что влюбился. О том, как влюбленность прошла и как полюбил. Как все попытки мои оттолкнуть его с того момента стали Ричарду смешны и бессмысленны. Как испугался, что любит того, кто был ему кровным врагом. Как осознал, что любит мужчину. Как и то и это стало все равно, потому что чувство его было больше ненависти. Хочется перебить. Не путайте восхищение и любовь, не путайте сочувствие и любовь! А впрочем, вдруг понимаю, путайте что хотите. Слушая его сбивчивые откровения, сжимая горячую его руку, ловлю себя на том, что верю. Отчаянно хочу верить - он видел и глупость мою, и слабость, но все равно любил, не умаляя и хорошего, что видел во мне. Любил меня, а не тщательно создаваемый годами образ. Это ранит. Ранит понимание, что жить с этой верой и осознанием несколько жалких часов. - Помогите встать. - Лежите, прошу вас. Вам не нужно двигаться. Если вы хотите перелечь, я сейчас подкачу кресло. - Помогите. Встать. Почти вишу на нем, он поднимает меня, и я тяну его на середину комнаты, кладу его руки на свою талию. - Я вам обещал показать. Настоящие танцы. Он больше не призывает меня к благоразумию и покоряется моему желанию. Последнему, вдруг мелькает мысль. Да, должно быть, последнему. Мы стоим, я собираюсь с силами, пережидая головокружение, а после он повторяет все, что я говорю, и нам даже удается сделать четверть тура. Изящного поворота не случается, голова кружится сильнее и мориский ковер стремительно приближается. Благо, головой об пол мой бывший оруженосец стукнуться мне не дает. Подхватывает меня, кажется, даже шипит сквозь зубы крепкие надорские ругательства, досадуя на мое упрямство, поднимает на руки (без смущения, без спроса, без извинений) и укладывает в постель поверх покрывала. Мы снова молчим. Я тяжело дышу - он сидит рядом понурившись. - Так ведь не танцуют... Мужчина с мужчиной?... - Танцуют. - А как понять, кто... Ведет? - Мы все еще говорим о танцах? – вырывается со смешком, за который я тут же расплачиваюсь кашлем и вкусом крови на языке. Благородный рыцарь мой и не думал о таком, взгляд его обжигает меня осуждением и тут же он отводит глаза в смущении. Не думал о таком, но теперь будет, а я любуюсь на очаровательное его смущение и слежу за мелькнувшей неловкой, неуместной, казалось бы, улыбкой. Пойманной, прикушенной. Так-то лучше. Как давно я не видел его улыбки, хоть бы мельком. Не смущайся, чудесный мой. Юность и страсть, что может быть прекраснее? А мне куда приятнее в последние минуты смотреть на покусанные, улыбающиеся эти припухшие губы, чем думать о неизбежности. Еще несколько вдохов у меня есть, чтобы ответить все же на его вопрос: - Сначала один. Потом другой. Открываю глаза я от того, как в комнате стало светло. Полог откинут, а мое надорское чудо лежит, обнимая мои ноги, укрытые легким одеялом, и держит крепко руку в своей ладони. На ум приходят только слова из этой его книги: - Мой рыцарь, прижмите меня к себе с такой силой, чтобы оба наши сердца разорвались, а души вылетели. Ричард не спал, подняв голову, смотрит насторожено, а поняв, что я жив и в состоянии паясничать, несмело улыбается. И шире, победно «я же говорил, что вы не умрете». Говорил. А я тебе не верил. - С Новым Кругом, эр Рокэ. - Я больше тебе не эр, Дикон. Хочется улыбнуться, встать, обнять его, высунуться в окно, обтереть лицо снегом, вдыхая морозный воздух. Зимы так коротки в столице. Я ничего этого пока не смогу, но запястья больше не сочатся кровью и отчего-то чувствую - и не будут.