Тройничок у Китти.

Риббентропа не любит никто. Даже его жена. Хотя казалось бы, о таком красавчике можно только мечтать. Видимо, так она и думала, когда выходила за него замуж. А потом - сюрприз, сюрприз, под прекрасной оберткой оказалось говно, начиненное взрывчаткой и гвоздями, ешь на здоровье. Все знают, что "фон" он себе купил, как и все остальное. Обыкновенный торгаш, он невероятно болезненно относится к пониманию того факта, что все это видят, и никакими "фонами" торгашество свое не перебьешь. В обществе действительно воспитанных, начитанных и всесторонне развитых мужчин Риббентроп чувствует себя особенно ущербно, и потом срывается на подчиненных, нередко обнажая свою полную некомпетентность. Во всяком случае - так о нем говорили, в том числе - и его обиженные подчиненные, на которых он наорал, об которых он что-то разбил, которых он прилюдно унизил, и так далее, и так далее, и так далее... Свидетельства эти следовало делить на дцать, потому как Райнхард прекрасно знал, что кое-кто все же Риббентропа любит, просто обожает, даже денег с него не берет. Обмануть этого кого-то сложно. Этот кто-то чувствует людей получше геноссен. Риббентропа обожают проститутки, а это хоть что-то, да значит. Самого Райнхарда они, например, боятся. Женское чутье у проституток развито получше, чем у приличных женщин, вот они и чуют. Даже не видя, как во тьме горят нездешним холодным светом его глаза, как проходится по ряду острых щучьих зубов нечеловечески длинный язык, они ощущают опасность и не спешат поворачиваться к нему спиной. Собственно, поэтому поход по борделям с очередным молоденьким адъютантом обычно заканчивается плотной трапезой и полнейшей неудовлетворенностью: тройничок, за которым Райнхард охотился, не удался ему ни разу, хотя казалось бы - тебе платят, какого хрена ты еще и выебываешься?! Это касалось и проституток, и адъютантов. Последних, впрочем, хотя бы можно было съесть. Разозлившись на самого себя за то, что размышления о Риббентропе в очередной раз привели его к собственной проституточной несостоятельности, Райнхард не заметил вынырнувшего из-под локтя рейхсминистра Геббельса и сшиб его бедром. Йозеф Пауль укатился куда-то в сторону, смешно восстанавливая равновесие, подпрыгивая на более длинной ноге и не теряя при этом благодушной улыбки. Если бы инцидент случился в пустынном коридоре, Райнхард узнал бы о себе много нового, но здесь повсюду была публика, и Геббельс не мог позволить себе потерять лицо. Приняв извинения с достоинством древнеримского патриция, Геббельс поспешил восстановить собственное душевное здоровье, подхватив случайную даму и закружив ее в танце. Дама не возражала. Они никогда не возражают, хоть и посмеиваются над ним потом. Райнхард подозревал, что на самом деле они посмеиваются не над Геббельсом, а над самими собой. Дескать - вон как меня угораздило, дала мартышке, да еще и добавки попросила. Вроде как, если потом в своем узком блядском кругу перемыть Йозефу косточки, их грехопадение не будет выглядеть таким уебским. Райнхард раздраженно фыркнул: положительно, мысли о женщинах выбивали его их колеи. Возможно, потому, что Лина ему надоела, а постоянной любовницы у него не было. Возможно, потому, что ему не давали сраные проститутки, которые дали бы даже козлу, будь у него деньги. Возможно, потому, что его окружали жалкие, ничтожные личности, которым он обязан был улыбаться, кивать и выполнять их приказы. Единственным, кто не вызывал у него желания сгрызть лицо, оставался Гиммлер, и то только потому, что его "научные" изыскания рано или поздно должны были привести его к Райнхарду, и после подробного разговора... Все должно было измениться. Ну а пока... Следовало вернуться к нашим баранам, то есть - к Риббентропам. Йоахим фон Риббентроп сидел поодаль ото всех, скорбно созерцая пузырьки в бокале шампанского. Это было фирменное риббентропье лицо мученика, вынужденного страдать за чужие грехи. Большие печальные глаза, обрамленные пушистыми темными ресницами, следили за пузырьками, не отрываясь. Красивые, но ни разу не аристократические пальцы, поглаживали ножку бокала. Вокруг скорбного Риббентропа образовалась зона отчуждения, которую легко было проследить, наблюдая за ним хотя бы минут пять. А Райнхард наблюдал за своей жертвой уже около часа, и за этот час Йоахим фон Риббентроп даже не пошевелился. А зона отчуждения не была ни разу никем нарушена. Кресло с Риббентропом огибали по широкой дуге, хотя он не имел привычки приставать с разговорами, невежливо хватать за локоть (здравствуйте, Йозеф, конечно, я с удовольствием сыграю для вас, но немного позже, договорились?) или отпускать мерзкие шуточки за глаза. Возможно, всему виной была его физиономия. Чужие проблемы никому не интересны: свои бы разгрести. А у человека с таким лицом просто не может не быть проблем. Вероятно, люди опасались, что Риббентроп поднимет на них свои прекрасные оленьи глаза и начнет рассказывать о том, как его не любят. Как его не любит жена, как его не любят подчиненные, как его не любит фюрер... Впрочем, фюрер его как раз любил и ценил, знать бы - за что. Вероятно, это что-то из разряда любви проституток. Мотнув головой на дурацкие мысли, Райнхард принял решение и принялся рассекать человеческое море как ледокол. Геббельс предусмотрительно ускакал с очередной дамочкой подальше, и это его спасло, потому как на сей раз Райнхард вообще не заботился о безопасности человеческих существ, которые отскакивали от его сильного и целеустремленного тела как горох от стены. Его зрение превосходило человеческое, поэтому Райнхард заметил, как пушистые ресницы Риббентропа дрогнули, стоило ему двинуться навстречу, а уголки печальных губ приподнялись в призрачной улыбке. Он что, ждал? Целый час? Сидя как истукан, выпялившись в сраный бокал и даже не сделав ни глотка? Райнхард ускорился, перестав отвлекаться даже на извинения перед затертыми дамами. Йоахим фон Риббентроп, будто услышав его мысли, улыбнулся чуть шире и коснулся бокала губами. Капля шампанского скатилась от уголка рта к подбородку, лизнула шею и скрылась под белоснежной рубашкой, наверняка оставив пятно. Его лицо больше не было скорбным, но глаза... Огромные, лучистые, Райнхард запнулся об их взгляд и чуть не упал. Грохнись он к ногам торгаша с лицом херувима, разговоров было бы... Успевай только разгребать. Райнхард не грохнулся только потому, что стена, воздвигнутая внимательным взглядом этих невероятных глаз, оказалась настолько твердой, что о нее вполне можно было опереться. - Хотелось бы назвать этот вечер добрым, - голос у Риббентропа оказался куда приятнее, чем ожидалось. Вероятно потому, что он не орал, а говорил достаточно тихо и почти интимно, отставив руку с бокалом в сторону и глядя на Райнхарда с легкой полуулыбкой. - Однако вы сегодня мрачнее обычного... - Вы так часто видели меня мрачным? - удивился Райнхард, оглядываясь в поисках кресла или хотя бы стула, и не находя. - Скажем так - я достаточно часто видел вас разным, - фон Риббентроп прищурился, но не встал, поставив тем самым собеседника в весьма интересное положение. Повисла неловкая пауза. Райнхард пялился на открытое, доброе, почти нежное лицо Риббентропа, которое по всем правилам должно было выглядеть жалко в таком положении. Райнхард возвышался над ним, и Риббентропу полагалось запрокинуть голову, обнажив шею, превратив себя в легкую добычу. Но он всего лишь слегка вздернул подбородок. Вся его поза кричала о превосходстве, и Райнхард внезапно понял, за что на самом деле его ненавидят подчиненные и те немногие, с кем ему удается сойтись достаточно близко. Дело было в том, что сраный торгаш действительно каким-то образом оказывался над собеседником, даже если смотрел на него снизу вверх. Вряд ли он мог это контролировать. Купленное "фон" должно было быть его по рождению, он заслуживал этого больше других, но мы не выбираем, где и при каких обстоятельствах появиться на свет. Если мы, конечно, не Райнхард Гейдрих. - И к какому выводу вы пришли? - Райнхард решил нарушить молчание первым, чувствуя себя неуютно под внимательным взглядом светлых глаз. - Все ваши адъютанты кончились, и вот вы здесь, - с обезоруживающей честностью ответил Риббентроп. - Признаюсь, я этого ожидал несколько раньше. Вы ведь должны быть прекрасно осведомлены о том, что я мог бы решить вашу проблему. И не было бы нужды раз за разом возвращаться ни с чем. Райнхард почувствовал себя идиотом. Во-первых, Риббентроп был прав. Зная о том, как его обожают проститутки, можно было пригласить его на променад намного раньше, и не надо было бы жрать подчиненных. Но, черт возьми, надо же ему чем-то питаться! Так в этом дело? Не в женщинах? Внимательный взгляд Риббентропа заставил Райнхарда пойти красными пятнами от гнева и смущения. - И как много вы знаете? - Райнхард наклонился ближе, чувствуя острую потребность устранить потенциальную угрозу собственной безопасности прямо здесь и сейчас. - И, что немаловажно, осознаете ли вы, что я могу с вами сделать? - Скажем так - я знаю достаточно, - Риббентроп снова улыбнулся и сделал еще один невероятно медленный глоток шампанского. - Не только у вас есть уши и глаза... Господи, да вы серьезно, что ли? Я знаю столько же, сколько знают девочки, не больше и не меньше, прекратите так на меня смотреть! Риббентроп, наконец, занервничал, и это было прекрасно. Райнхард удовлетворенно ухмыльнулся. Ничего он не знает, в таком случае. Кроме того, что проститутки ему не дают. Кроме того, что они его боятся. Кроме того, что ни один адъютант так и не вернулся. Кроме того, что, пока они развлекались с молоденькими красавчиками, Райнхард сидел в углу и наблюдал, не раздеваясь, и это пугало их еще больше. Конечно, это тоже немало, но Риббентроп не знает главного, а это сразу же ставит его в положение, которого он заслуживает. Весь его лоск тут же куда-то делся, потому что ухмылку Райнхарда спокойно переносил только Геббельс, да и то исключительно потому, что редко ее замечал ввиду своего невысокого роста. В кресле сидел изломанной фигурой испуганный денди в идеально подогнанном костюме, который портила только та самая капля шампанского, высохшая, видимо, где-то в районе ключицы. Рука с бокалом мелко подрагивала, но напиток, к сожалению, не мог пролиться: его осталось слишком мало, буквально на глоток. Йоахим фон Риббентроп прекрасно знал, что может сделать Гейдрих с тем, кто ему нахамил, причем так, что концов никто никогда не найдет. Конечно, он не знал всего, но слухи до него все же доходили. И испуганные лица девочек, залитые слезами, он тоже прекрасно помнил. - Допивайте, - бросил Райнхард, возвращая Риббентропу личное пространство и относительное спокойствие, - и поедем отсюда к черту. Риббентроп пожал плечами, сделал последний глоток и поставил пустой бокал на подлокотник кресла. Он вскочил так резко, что Райнхард не успел отойти в сторону, и лицо Риббентропа оказалось прямо перед его собственным. В очередной раз за вечер Райнхард поймал себя на мысли, что ему нравится это печальное лицо. Конечно, сейчас его обладателю вовсе не грустно, у него просто такой особенный разрез глаз, превращающий его лицо в маску скорби и усталости. Глядя на него, можно было бы сказать, что он упахивается каждый день за себя и за того парня, и за фюрера еще. Конечно же, это было вовсе не так: работать Риббентроп не очень-то любил, но умел. Это следовало признать. Отдыхать он умел тоже. - Поехали, - Риббентроп подхватил его под руку, и, конечно же, всем тут же стало до жопы интересно, что между ними происходит: Райнхард буквально кожей ощущал заинтересованные взгляды. Кто направил взгляды людей в эту сторону? Конечно же, Геббельс. Мерзкая мартышка, тебе это еще вернется сторицей. - На твоей или на моей? - Что? - На машине, Райни, на твоей или на моей поедем? Думай быстрее, мне еще надо взять пальто и цилиндр. Ты так и приехал? Чучело. Райнхард запнулся, намереваясь остановиться и прояснить ситуацию, но Йоахим фон Риббентроп не желал останавливаться, а его силе оставалось только позавидовать. Буксируя за собой ошарашенного Гейдриха, он раскланялся с не менее ошарашенными геноссен и заинтригованными дамами, успел даже приложиться к чьей-то ручке... - Можешь звать меня Вилли, кстати, это здорово облегчит дело, - Риббентроп продолжал вколачивать гвозди в крышку собственного гроба, совершенно не замечая этого. - Так ты сообразил? Ну чего ты? Он, наконец, остановился. Брови вопросительно подняты, огромные глаза смотрят с искренним удивлением и ожиданием... чего? Пальто небрежно перекинуто через локоть, цилиндр накинут на набалдашник трости. Как такого жрать? Это произведение искусства, их нельзя есть. Видимо, ход мыслей отразился на лице Райнхарда, поскольку Риббентроп коротко улыбнулся, кивнул каким-то своим мыслям и заключил: - На моей, значит. Ну ладно, поехали. Райнхард покорно поплелся следом, едва переставляя ноги от какого-то жуткого предчувствия. Сложно было представить, что жалкий торгаш сможет с легкостью подчинить его своей воле. Вообще-то, Райнхард рассчитывал если не запугать, то хотя бы "осчастливить" его, показав, что он допускается в некий закрытый клуб, и может на время забыть о собственном одиночестве. Однако оказалось, что одиноким все это время был Райнхард, который даже не привык, чтобы к нему обращались на "ты". Во всяком случае - так быстро. Человек, которого все ненавидят, не может так легко перестраиваться. Он обязательно должен был оказаться сломленным, готовым на все ради призрачной дружбы, ради осознания собственной нужности, ради статусности, к которой он так стремится. Но Риббентроп оказался другим, и теперь Райнхард не знал, что ему делать.