Тройничок у Китти.

Йоахим фон Риббентроп сидел с идеально прямой спиной, внимательно глядя на пузырьки в бокале шампанского печальными оленьими глазами. Как всегда - одет с иголочки, костюм подогнан идеально. Как всегда - вокруг него негласная зона отчуждения, которую не принято пересекать. Никому, кроме Гейдриха. О чем говорили в тот вечер, когда они впервые ушли вместе, Риббентроп не знал, зато с удовольствием погрузился в слухи и домыслы о том вечере, когда они ушли вместе второй раз. А на третий на это просто перестали обращать внимание: мало ли дел может быть у Гейдриха с дипломатом? Кому в здравом уме может прийти в голову мысль, что, едва только оказавшись в авто, они набрасывались друг на друга с аппетитом оголодавших псов, нимало не смущаясь присутствия водителя, которому, впрочем, было абсолютно насрать, что там происходит, лишь бы сидение потом не мыть, а то было однажды... У Китти стало довольно людно и не вполне безопасно. Там они предпочитали приятно проводить время с девочками, не касаясь друг друга больше допустимого и не разговаривая на темы, волнующие их обоих. Райнхард рассказал заранее, почему. Риббентроп не возражал. В конце концов, он подозревал, что этим все кончится, и втайне надеялся на это. Он хотел быть полезным, и ему это удалось: Гейдрих умел помнить добро и внимательность к своей персоне. Единственное, о чем Риббентроп сожалел - так это о том, что все рано или поздно должно было закончиться. В ночь перед тем, как Райнхард должен был уехать, Вилли отпустил водителя. Им нужно было поговорить. Разговор получился скомканным и потому долгим. Пряча глаза, Райнхард сообщил, что обратно он уже не вернется. Такая у него судьба: помирать от рук чехов. Конечно, он постарается сделать все возможное, но против судьбы не попрешь, как и против того, что он ни разу за свою многотысячелетнюю жизнь не умирал естественной смертью, его вечно кто-то коцал. Вилли сидел мрачнее некуда. Что он мог сделать? Отменить все это было невозможно. Целовались до головокружения, потому как - в последний раз. Трахались тоже до головокружения, прямо на заднем сидении, обнажив только стратегически важные части тел, задыхаясь от ограниченного пространства, спертого воздуха и оглушающей страсти. Близость смерти всегда положительно влияет на потенцию. Курили в окно, выглядывая водителя, скрывшегося где-то в ближайшем веселом заведении: курева в салоне он тоже не любил. Риббентроп спросил тогда, каково это: жить, зная, когда и как ты умрешь, и не имея возможности ничего с этим сделать. Райнхард пожал плечами и ответил, что его все устраивает, на что Вилли заметил, что это вовсе, ебена мать, не устраивает его. Отпускать Райнхарда было страшно и больно. Удивительно больно для человека, который когда-то решил для себя, что просто попробует, каково это, трахаться с такой хуйней, и все. Но отпустить пришлось. Йоахим фон Риббентроп сидел с идеально прямой спиной, внимательно глядя на пузырьки в бокале шампанского печальными оленьими глазами, когда зону отчуждения прорезали чьи-то ноги в блестящих сапогах. Риббентроп вскинул голову. Генрих Гиммлер поставил свой стул рядом и молча сел, отсалютовав полным бокалом. Так и сидели. Молчание порой бывает красноречивей даже самых откровенных слов.