Дугромы? Какой дурак только придумал

— Всё хорошо, не надо, пожалуйста. Слова растягиваются, связанные цепочками невнятных звуков и болезненных предыханий. Пальцы дергаются в напрасной попытке накрыть сильную руку, утешить, успокоить. Глаза слипаются, и Игорь, разбитый, виновато поникший, кажется расплывшимся пятном, расплывшимся ведением. — Хорошо? Ты здесь, лежишь. Из-за меня, это я виноват. Ему больно смотреть на Дубина, такого, слабого, пострадавшего, привязанного к чертовой капельнице. Из-за него же лежит, из-за того, что не обеспечил должную безопасность, не уберег, не предвидел. Дурак, дурак, дурак. Не сказал оставайся, запрись и сиди в четырёх стенах, пока я не посажу эту рыжую гниду, не закрыл сам. Забот потому что хватало. И сейчас хватает, но не уделить Диме, родному, привычному, время нельзя. Иначе Гром будет тем ещё подонком. Хотя, он уже. — Нет, я не предвидел. Моя ошибка, не твоя. Говорить неприятно и трудно, горло сухое, взгляд не фокусируется на важном лице, испуганном, расстроенном. — Ты несёшь бред, Дубинин, такой бред. — Игорь… Гром вздрагивает, почувствовав мимолётный холод чужих пальцев. Смотрит на Диму, выдавливающего из себя жалкое подобие улыбки. — Не волнуйся. Всё будет хорошо.

***

— Прости меня, Дим, пожалуйста. Прости меня. Говорит, закрывая рот рукой, у надгробного камня. Пьяный, с больными глазами и порванной на куски душой. И смотрит на Диму, улыбчивого и немного растерянного. Саша кладёт руку ему на плечо.