Доминанта

Второй день начался со стонов Киришимы. Бакуго вскочил, тяжело, испуганно дыша и влип взглядом в искаженное болью киришимино лицо. В голове вспышками красного огня загорались события прошлого дня и начала ночи. Кацуки сел, отполз от Киришимы. Бинты насквозь были пропитаны кровью. Мельком брошенный взгляд на часы. Три ночи. Киришима шумно и часто задышал, тут же задерживая дыхание. — Больно глубоко вдыхать? Эйджиро зажмурился. Кацуки почти запаниковал. — Блять, блять, — Бакуго вышел из комнаты, в ящике с приборами судорожно пытаясь найти ножницы. Надо посмотреть на рану, а потом решить, что с ней делать. Он нашел маленькие канцелярские ножницы, больше похожие на швейные. Откуда такие у Киришимы? Бакуго вернулся, сел на кровать и стал разрезать бинты. Они резались неохотно, Киришима снова застонал, и Бакуго замер. — Как же ты мне надоел, просто пиздец, — руки задрожали, Бакуго ощущал, как силы его покидают. — Если ты сдохнешь, я тебя убью нахуй, ты понял? Слышишь, Эйджиро? Убью. Бинт трещал под лезвиями ножниц, и обнажал открытую рану. Кацуки взглянул на нее еще раз — все вокруг отекло и припухло, опаленная кожа по краям выпускала сукровицу, рана была розовой, ярко-красным намечались капли крови. Бакуго зафиксировал Киришиму в одном положении, наставил не двигаться, перевязал рану снова, предварительно обработав, дал ему обезболивающее и лег рядом. Рана была неглубокой. На нем всегда заживало все, как на собаке. Беспокоиться было не о чем. Кацуки не смотрел на бледного, еле дышащего Киришиму. — Я хочу, чтобы ты меня ударил. — Ты больной, заткнись и спи, — Бакуго нахмурился. — Ну пожалуйста, — Киришима повернул к нему голову. Кацуки не смотрел на него. Что-то казалось ему странным. Как будто бы он всковырнул только затягивающуюся корочку на ране и позволил ей загноиться. На миг даже почувствовал запах гноя и его едва не затошнило. Киришима подвинулся к нему и приобнял. Кацуки чувствовал его дыхание на своем плече. Он закрыл глаза и попытался уснуть. — Почему со мной? — прошептал еле слышно Киришима, и Бакуго зажмурился. — Спи. А не то как двину, — зарычал Кацуки сквозь зубы. — Завтра? Утром? — Эйджиро опустил руку на его живот. — Да. Заткнись только. Киришима и вправду заткнулся и вскоре засопел. У Бакуго заснуть не получалось совсем. Злость в нем кипела, как и желание все прекратить, уйти, забыть о Киришиме, как о страшном сне. Бакуго что-то потерял вот здесь, вчера, на этой кровати, в этой квартире. Что-то хрупкое и мелкое — самообладание. Они уже никогда, скорее всего, не смогут быть вместе, как нормальные люди, и остается только ждать, когда они придут к логическому концу. Когда Киришима захочет прекратить, когда от киришиминого достоинства даже следа мокрого не останется, а его глаза, некогда влюблённые, и минуты безмятежного счастья, останутся только воспоминаниями. Бакуго вдруг отогнул одеяло. Взглянуть, что вообще осталось от Киришимы после его буйства. Взглядом обвел перетянутый бинтом торс, опухшее лицо и сине-фиолетовые руки, синяки плотные, ровного цвета, как и ягодицы, поясница. Киришима лежит на боку и дышит глубоко. Ему больно. Бакуго сидит, смотрит на него, накрывает бережно назад, Киришима жмурится и шипит, когда тяжелое одеяло касается плеча. Кацуки нервно облизывает губы и кусает их. Он ложится рядом, закрывает глаза ладонями, затем встает, бредет по квартире в халате Киришимы, открывает все окна и находит, что бы ему поесть. Киришима спит, и Кацуки не уверен, готов ли он остаться здесь. Нужно ли ему тут оставаться. Хочет ли этого Киришима. Хочет ли, чтобы был рядом. Кацуки находит в ванной хлорку и заливает ей диван, по-хозяйски убирается в квартире, пока Киришима беспокойно спит. Бакуго приходит к нему и садится рядом каждые полчаса-час, проверяет, как его дела. Эйджиро открывал глаза от любого шороха. Терпеть боль он хоть и умел, но спать с такой болью от такого ожога — сложно. Его дыхание часто прерывалось, он чуть откидывал голову назад и сжимал губы, вжимал голову в подушку и руки, обнимающие себя, сжимались. — Эйджиро, проснись, — Кацуки легонько толкает его в плечо, но и этого хватило, чтоб он проснулся. Он смотрит на него, прямо в глаза, насколько может. Один глаз отек сильнее другого, и Киришима едва держит их открытыми. — Выпей, — он протягивает ему стакан воды и две таблетки. Киришима закрывает глаза, и Бакуго еще раз толкает его. — Выпей, — он опять протягивает ему стакан и таблетки. — Что это? — шепчет Киришима сипло. — Обезболивающее, идиот. Быстро, — Бакуго хмурится. Будет он еще носится с ним. — Давай, приподнимись. Киришима приподнимается на локте, шипит и пьет воду из рук Бакуго, затем берет дрожащей рукой таблетку и тут же роняет ее на кровать. Кацуки подбирает ее и кладет обратно на ладонь, и Эйджиро, жмурясь, берет ее снова, держит крепко — руки затряслись ещё сильнее. Подносит ко рту, пытается взять ее губами, и снова роняет. Бакуго подбирает ее, недовольно цыкает и заталкивает таблетку сам, дает Киришиме запить, потом еще раз. Эйджиро жадно пьет, и Кацуки приносит ему еще один стакан, который тут же залпом выпивается. Киришима ложится назад, и Кацуки остается сидеть с ним рядом с пустым стаканом в руке. — Ты понимаешь, что ты натворил? — вдруг спрашивает Бакуго. — Да, — вымученный голос Киришимы ему по душе. — Ты знаешь, что этим все не кончится? — Да, — говорит он одними губами. — Что тебе еще нужно было? Что? — Кацуки сильнее сжал стакан в руке и замолчал. Киришима не ответил, лишь всхлипнул и сжал руками плечи. — Не знаю, — отвечает он, и Бакуго разочарованно вздыхает. — Чем я заслужил такое отношение к себе? — рычит Бакуго. — Не знаю, — голос стихает. Бакуго утирает его слезы, и Киришима вздрагивает от боли. Кацуки залез на кровать с ногами. Киришима не открывал глаз. Когда они только начинали — Бакуго даже не думал, что все так обернется. Что его рука будет болеть от нанесенных им ударов, что Киришима будет плакать, только разговаривая с ним. Кацуки не хватает сил даже признать, что с Эйджиро довольно. Бакуго чувствовал, что не вся обида прошла, а злость кипела в нем от и до. Злость на беспомощного Киришиму, который просто принял как данность, что должен быть наказан. Что не сопротивлялся. Разве мог Бакуго вообще его не трогать? — Ничего не знаешь, правильно, — тянет Бакуго и гладит его по волосам. — Я… Я убил человека, — шепчет Киришима. — Он отнял время. Кацуки замолчал, вдруг напрягся и убрал руку. Киришима глубоко вдыхает, насколько может и продолжает: — Я хотел быть с тобой, — Киришима открывает глаза и смотрит в глаза Бакуго. Продолжает на одном дыхании: — Он отнял мое время, что я хотел быть с тобой. Рядом. Он стихает, и чуть слышно, как ребенок, плачет. — Он чуть не убил меня. Я не знаю… — Киришимины губы плывут и дрожат, а Кацуки внимательно слушает его, даже не думая его жалеть. Он сам убивал и знает это чувство. — Я просто хотел жить. Тогда… Я потерял контроль. Я не знал. Кацуки молчит, и Киришима тянет к нему руку, но Бакуго отбрасывает ее от себя. Ему было все равно, что он скажет. Как попытается себя оправдать. — Я не хотел делать тебе больно, — он закрывает глаза и продолжает: — Я не знаю. Я потерял контроль. Я разозлился, что я не смог вернуть твое доверие… Никогда не мог. Бакуго жмурится и мотает головой. Киришима лежит, ноет и больше ничего не говорит. Кацуки мало, что понял. — Ты уебан, — цедит он. — Я не собираюсь больше тебя слушать. Твои оправдания… Мне похуй, знаешь. Я не собираюсь тебя терпеть. Не собираюсь. Твои выходки, твои выкрутасы. Не хочу, знаешь. Я с тобой закончу и уйду. Бакуго выдохнул, и Киришима заплакал еще сильнее. — Я не хочу, чтобы ты меня прощал, — Эйджиро зашептал и всхлипнул. — Я и не прощу тебя. Никогда, — Кацуки встал, вышел из комнаты и захлопнул дверь, поставил стакан на кухне. Затем прошелся по квартире, нашёл все самые любимые Киришимины вещи, все, что нашел, сгреб на столешницу на кухне. Сначала за бесценок выставил на продажу его аккаунт с кучей купленных игр, после взял его телефон, удалил аккаунты практически везде, где смог их удалить, выдрал симку из него и сломал ее, для надёжности кинул в раковину и залил водой. Взял любимые кружки, с какими-то неизвестным ему логотипом — их было одинаковых две, и Кацуки помнит, что всегда Киришима пил из них, бьет их, завернув в любимую киришимину футболку, выбрасывает осколки, режет футболку канцелярским ножом и выкидывает. Кацуки с полным хладнокровием бьет фоторамки, рвет фотографии, выбрасывает все, что Киришима мог бы назвать своим любимым. Показывает: вот что бывает, если разбрасываться чужим доверием. Вот что бывает, если его предать. Бакуго без зазрения совести выставляет на продажу его приставку за копейки, ломает пополам найденные его любимые шариковые ручки, рвет книги, которые Кацуки еще в Юэй ему одалживал и так не получил назад. Рвет киришимино любимое полотенце, халат, руками ломает всё, до чего дотянется. С каждой вещью все в нем бушевало сильнее, и он бьёт посуду, пока в проеме спальни, открыв дверь, не стоит Киришима, держась за косяк. — Что ты делаешь? — Эйджиро смотрит на погром. — Мщу. Кацуки продолжает, будто Киришимы и нет здесь. В планах было пойти и разбить его машину, и Кацуки стоял в уличном посреди горы битой посуды. Киришима жмурится и не находит слов. Бакуго они не нужны. Он бы все равно не остановился, даже если бы тот налетел на него с кулаками. Не сможет. — Болеть перестало? — улыбается Бакуго. — Да, — говорит Киришима. — Отлично. Машину отложим пока, — Кацуки бросает на пол тарелку и отряхивает руки. — Что? — Киришима непонимающе смотрит на него. Кацуки приближается, и Эйджиро делает шаг назад. Бакуго хватает его за руку и тащит в ванную. — Приведи себя в порядок, — рычит он и закрывает за ними дверь. Киришима еле стоит на ногах. Бакуго сажает его на закрытый унитаз — Эйджиро вскрикивает от боли — берет полотенце для рук, мочит его холодной водой и накрывает киришимины глаза, чтобы отек чуть спал. — Смирно сиди, — цыкает Бакуго. Он мажет восстанавливающим кремом ему шею, всю в синяках, плечо, фиолетово-красное, руки в ссадинах. Снимает бинт на животе и фыркает, повторяя уже сказанные слова: — Сиди смирно. Кацуки делает ему бандаж с противоожоговой мазью минут только через десять. Полотенце снова мочит холодной водой и кладет на глаза. Бакуго видит, что он замерз — вся холодная вода от не отжатого полотенца падает на голую кожу. Киришима около суток нормально не ел, и он дрожит уже от голода. Его пальцы холодные, сил в нем мало, а лицо стало бледнее. Бакуго знает, что голода он не чувствует — боль тупит все чувства. Он даже не думает, что сидит перед ним голым. Потом обтирает его другим полотенцем и возвращает в спальню. Киришима лежит, отек спал совсем чуть-чуть. Бакуго, передумав разбивать пока машину, разделся и лег рядом, засыпая. Киришима лежал на одном боку и на спине еле-еле, стонал во сне. Он чувствовал себя преданным. Бакуго проснулся, когда за окном уже было темно. Киришимы рядом тоже не было. Кацуки встал, прошелся по квартире, ища его. Он сидел в ванной, наполненной водой лишь на треть, как раз до бинтов. — Давно сидишь? — Кацуки встал напротив. — Не могу вылезти, голова кружится, — шепчет Киришима. — Вставай, я помогу. Какого хера ты туда залез? — Ты же сказал… Привести себя в порядок… Кацуки закатил глаза и сам не понимал, почему сейчас-то он ему помогает. Киришима встает, шипя, и Бакуго накидывает на него полотенце, обтирает заботливо, почти нежно, помогает дойти обратно до спальни. Бакуго уложил его на неповрежденный бок и лег рядом, накрыл его одеялом и услышал тяжелое, размеренное дыхание, как будто Киришима очень старается его контролировать. Бакуго перегнулся через него. Он, закрыв глаза, плакал. — Блять, что болит? — спросил Бакуго. — Голова. Кацуки дал ему таблетку, и они опять легли. Киришима затих, и Бакуго приобнял Эйджиро. Все же между ними не было больше ничего, кроме страха. Киришима дышит часто, тревожно. И Кацуки скользит по ушибленным бедрам, сжимает ягодицу под шипение Киришимы. Что ему еще остается делать? Бакуго скользит ниже, между ягодиц. — Не надо… — шепчет сбивчиво Киришима. — Хорошо, не буду, — но руку не убирает. — Пожалуйста! — голос впервые такой громкий за несколько дней. Кацуки не убрал руку. Киришима нашел ее своей рукой и попытался убрать. Бакуго оттолкнул его руку и рывком развернул Киришиму на спину. — Блять, хватит! — цыкает Бакуго. — Ты будешь делать то, что я скажу тебе. Ты меня понял? Киришима слабо ответил: «да». И Бакуго улыбнулся. Тревога куда-то ушла, он посмотрел в усталые красные отекшие глаза — и читал — да. Согласен. — Спи. Потом продолжим. — Продо…лжим? — прошептал Киришима. — То, что я еще не успел за сегодня сделать, — Бакуго лег обратно и развернулся спиной к Киришиме. Он чувствовал его тревогу своей спиной и снова услышал его судорожное дыхание. Плачет. А надо было думать.