Доминанта

Бакуго перекусывает хлебом с ветчиной, пока Киришима пытается осознать, что вообще произошло. Он болезненно сглатывает, в глазах плывет. В голове пусто. Он сидит в кресле полностью голый и пытается прийти в себя. Бакуго заставляет выпить его еще стакан воды, тоже дает ему поесть. Киришима еле впихивает в себя то, что дал ему Кацуки. Он не хочет говорить с ним, хотя пару раз Бакуго пытается его спрашивать о чем-то. Киришима сидит, еле двигая мысли, как старые счеты, он думает, безумно долго и много, Бакуго тащит его в ванную ровно через полчаса, как он его посадил в кресло. Он сажает его в ванную и окатывает водой из лейки. Киришима дрожит от холода. Бакуго почти вышвыривает его снова в коридор и моется сам. Эйджиро полусидит на боку в коридоре, оперевшись дрожащими руками в пол и сам весь покрыт мурашками. Холодные капли капают с волос, обрывают мысли и катятся по позвоночнику. Кацуки разрешил ему говорить, но ему не хотелось. Ему хотелось раствориться каплей по полу и высохнуть. Бакуго выходит из ванной и тащит Киришиму в спальню, затаскивает на кровать и открывает окно. — Соберись с мыслями, блять, — Бакуго наотмашь ударяет по лицу Киришимы. — Соберись блять. Перед ним сидит на все согласный Эйджиро и смотрит на него спокойно и покорно. — Почему ты не сопротивляешься? Киришима молча жмурится, ожидая нового удара. Бакуго вместо удара берет его за волосы. — Почему ты не сопротивляешься?! — он кричит почти невыносимо громко. Бакуго сжимает волосы и тянет их вверх. Влага с них каплями срывается с его кисти на лицо Киришимы, в то время как сам Эйджиро тянется вверх за рукой. — Сука ты, Эйджиро, — Бакуго отпускает его. Бакуго достает из ящика с игрушками паддл. Велит Киришиме вставать к изголовью «раком», опустив корпус на кровать. Недолго возится с веревками — привязывает его руки к вколоченным крюкам. Киришима в полном доступе и не может сопротивляться. Хотя, видимо, он уже и не хочет. Эйджиро закрывает глаза. Кацуки взял самый жесткий кожаный паддл. Первый удар приходится по бедрам, Киришима скручивает поясницу и прячет лицо в простынях. Бакуго льет на него смазку, вставляет пробку с хвостом, предварительно достаточно грубо засунув в него три пальца и вновь бьет, но уже по спине рукой. Снова ударяет по ягодицам, и Киришима, дрожа, чуть подается вперед, кусает простыню и опирается на лоб, скручивая шею. Паддл догоняет его и с большей силой бьет, по уже красному болючему пятну, Киришима сам не замечает, как из горла рвется вскрик. Свой голос кажется чужим, и Бакуго, улыбаясь, наклоняется к нему, снова тянет за импровизированный голый хвост-прутик, и Киришима зажимается, весь напрягается, сводит колени, дышит ртом рвано, резко, глубоко. Кацуки отпускает, наклоняется к нему совсем близко, к уху. Нежно чмокает, улыбается и зубами хватает мочку, языком играет с ней, облизывает, выдыхая горячий воздух на холодную влажную шею. Киришима крупно вздрагивает, чувствуя, как по спине поползли мурашки. Чем дальше они ползли по его телу, тем громче Киришиме хотелось застонать. Они застывают прямо у лопаток, на груди, и Бакуго касается его соска, гладит искусанную грудь и лижет все ухо размашисто. Холод огревает сразу после жаркого дрожащего языка, и Киришима ощущает, как все дальше ползут мурашки, подбираясь к болящей пояснице. Как он шепчет все громче «пожалуйста, еще». — Что еще? — спрашивает Бакуго, языком размашисто лижет влажную кожу на шее. Эйджиро разводит колени, скручивает спину и подается вперед. В тишине бубнит что-то себе под нос. Кацуки слушает и не понимает. В его руке паддл лежит на кровати, и пальцы аккуратно сжимают рукоять, он заносит его над киришиминой спиной. Опускает аккуратно, гладит им напряженные мышцы, и Киришима расслабляется, его поза снова открыта и спокойна. Бакуго несильно ударяет доской по пояснице. В тишине он слышит слабый всхлип, как он отражается в его мозгу, поджигает интерес. Кацуки ударяет посильнее, задерживая руку, держащую паддл, на ягодице. Киришима кусает простыню, а Бакуго садистски гладит, скользит ровной поверхностью по горящей от боли коже. Киришима хнычет, и Кацуки бросает паддл рядом, пальцами скользит по его боку, Эйджиро отшатывается, и Бакуго хватает его ладонью, ногтями впиваясь в кожу, тянет на себя. Под его ладонью теплая, податливая кожа, идеально блестящая, так и хочется вмазать по ней расскаленной ладонью, но Киришимины слезы питают простынь под ним, и Кацуки начинает злиться. — Что случилось? Больно? Устал? — рычит он ему. Киришима не отвечает, лишь поджимает губы, судорожно вздыхает и не собирается прекращать рыдать. Бакуго смотрит на него, пробегается взглядом по телу, цыкает. — Назови стоп-слово тогда. Киришима мотает головой, пряча лицо в простыню. — А что случилось? Можешь ответить? Эйджиро мотает головой снова, и Кацуки выходит из себя. Он садится прямо напротив него, грубо ладонью прижимает его грудь к простыне, давит на затылок, чтобы не слышать его стоны. В руке сжимает до белых костяшек рукоять паддла и бьет вполсилы по ягодицам. Он абстрагируется, слушая свое дыхание, бьет еще сильнее, не давая прежней боли сойти на нет, глубоко дышит, ударяет по лопаткам, хлещет по плечам, которые дрожат из-за сдерживаемых слез. Бьет по хвосту ладонью, что посылает едва уловимую вибрацию по пробке. Бакуго руками все время расправляет его спину и больше не церемонится. Он смотрит, как впалый живот Киришимы чисто, часто и неглубоко двигается, как мелко дрожат его бедра. Киришима не мог совладать с собой и перестать плакать, вжимая лицо в простыни и пытаясь закрыться. Ему до одури нравилась эта боль, но невысказанное, невыстраданное разбивалось влагой на его лице. Кацуки сам забывается, бьет его, пока Киришима сдерживается и ноет, мычит в простыни, пока ярость не выходит вся в эту красную кожу, пока ярость не сочится кровью на теле Киришимы треснувшей кожи. Пока в тишине Эйджиро не закричит: «хватит. Хватит. Я не могу больше». Это была немая борьба, его голос повторял, дрожа и срываясь в простыни бессмысленными отрывками: «я больше не могу». — Замолчи! — тут же ныряет в его душу Бакуго. — Что ты не можешь? Вину свою признать не можешь? Что ты, — удар, — там, — удар, — блять, — удар, — не можешь, а?! Бакуго роняет паддл на кровать и капельки крови с него пропитывают простынь. Киришима отползает вверх и вытягивается к подушкам, его голос больше не слышен, только хриплое дыхание и выдохи через силу, через сжатую глотку. Бакуго сидел у его ног, его руки дрожали от злости, от желания снова его ударить, он видел, как густые кровавые капли скатывались по ягодицам на ляжки, пропадая между ними, видел, как они ползут по впалым ямочкам на них, видел, как они катятся между ними. Бакуго не понимал, почему он паникует. Он видел кровь столько раз. Столько раз он был ее наблюдателем, и только сейчас страх пробрал его до костей и давал дышать, только чтобы не потерять сознание. Он сидит, обессилен, не знает, что теперь делать. Извиниться, поцеловать? Нужно ли это теперь Киришиме? Эйджиро мелко дрожал, пытаясь отползти повыше, неизменно дергая ногами, обхваченными веревками. Бакуго смотрел на эти жалкие потуги сбежать. Киришима, вдруг кажущийся маленьким испуганным мальчиком, отклоняется назад и почти садится на пятки. Кацуки смотрит на него, чувствует, как глазами владеет паника. Эйджиро такой живой, он почти чувствует его боль. Из сжатых губ Киришимы вдруг раздаётся громкий вздох, невыносимое, невозможное — довольный стон, полный удовольствия. Кацуки сидит, сжимает в руках простыню и не понимает — сошел ли он с ума, сошли ли они оба с ума. Видит, как по рукам Эйджиро ползут трещинки причуды. Кацуки приподнимается, отсаживается чуть подальше. Киришимина грудь начинает вздыматься нормально, он дышит ровно и глубоко. Его закрытые глаза распахиваются и смотрят бесцельно в простыню, они чистые черные дыры, они бросают взгляд на Кацуки, и понимает по его глазам, как он жалко сейчас выглядит. — Кацуки… — он шепчет, но чувствует, как с каждым вздохом сила его увеличивается. — Еще. — Что? — Кацуки его не слышит. — Еще! — его голос срывается, он хнычет и качается. — Что еще? — Кацуки чувствовал, как в тишине разбиваются все остатки разума и вонзаются куда-то в треснутую кожу Киришимы. — Ударь меня! — Эйджиро нетерпеливо дернулся. — Пожалуйста! Бакуго замер. Сделать что? — Умоляю, прошу, ударь, ударь, — Эйджиро дернул головой в сторону зеркала и их взгляды встретились там. — Пожалуйста. — Как?.. — Кацуки, — он протянул его имя, будто ему невыносимо больше было терпеть. — Я сделаю что угодно… Бакуго замолчал. Киришима начал хныкать и снова прятать лицо. Он прошептал что-то вроде «ты даже бить меня не хочешь». Кацуки вздохнул, замахнулся и остановился. Разве правильно его бить? — Я сам прошу… — будто предупреждая моральные вопросы, говорит Киришима. — Ударь. Бакуго бьет по спине ладонью, и киришимины ноги косит, он оседает на разъезжающихся коленях, Кацуки ощущает, как ладонь начинает печь. Он бьет еще раз, и Киришима выдыхает. Бакуго не считает ударов. Он бьет в одно и то же место, изредко меняет руку и ударяет по пояснице или лопаткам. Срывает подпаленные веревки, и Киришима после первого же удара падает плашмя, Бакуго кривит губы и поворачивает его на бок. Киришима рыдал, закрыв лицо руками. Бакуго пытается убрать его руки, одергивает их, но в Эйджиро слишком много силы. — Убери руки, — рычит он, ударяя его плечо и снова пытаясь отдернуть его руку. — Убери руки, я сказал! Голос яростью отражается от стен, и Киришима не сдается до последнего. Завязалась драка. Эйджиро отпихивает его ногами и всем телом пытается вырваться, но Кацуки ломает его, рычит и выворачивает руки, отпихивает ноги и не реагирует на удары. — Убери руки, пожалуйста, я не буду тебя бить, — шепчет ласково Бакуго, садится рядом и его грубая, перемазанная в крови рука кажется теплой и нежной. Киришима убирает руки и смотрит жалобно, почти невыносимо нежно и стыдливо. В его глазах и дрожащих бровях еле сдерживаемая боль, в губах мольба, а нос шмыгает от слез. Кацуки одним движением ловит его руки и прижимает к простыне. В звенящей тишине Киришима видит только занесенную над ним ладонь и успевает зажмуриться. Боль пронзает всю левую половину лица, и только она пульсацией скатывается по носу вязкими каплями смешавшейся слизи с кровью, капает на их сцепленные руки, как вновь лицо обжигает новая боль, и Киришима судорожно открывает рот, весь сжимается и жмурится. Дышать тяжело, он открывает глаза и рот — снова красная ладонь. Он кричит и ладонь бьет еще сильнее. Кацуки говорит ему «заткнись нахуй», и Киришима умоляет его прекратить. — Не могу, — говорит он, и его слова булькают и срываются. Голова начинает кружится, в груди перестает хватать воздуха. — Не могу! — кричит, что есть сил, чувствует, как левая сторона лица совсем его не слушается. Кацуки берет его за волосы и оттягивает. — Я больше не могу! — кричит он, рыдая в чужих руках. — Заткнись, все ты можешь, блядь, — Кацуки отпускает его и ударяет по боку. — Не могу! — он рыдает, на каждый удар задерживая дыхание и кашляя от слез. — Не могу, прошу, остановись! — Блять, ты не слышишь, что я говорю? Заткнись нахуй! Но Киришима продолжал. Бакуго отпустил его, и казалось, что живое только его лицо — дальше шеи ничего не чувствует. Кацуки сидел рядом, смотря, как он срывается в бездну бесконечной паники, в незнакомые раньше ему слова «не могу», он плакал как ребенок, и Бакуго встал, нахмурившись, вышел из комнаты. Киришима не понимал, что с ним происходит. Почему эта боль такая сильная, такая тяжёлая, почему после нее ему настолько легко, что он плачет как не плакал больше никогда. Нет ощущения безусловной вины, нет причин, чтобы думать, нет смысла в любых мыслях кроме жалости к себе. Эйджиро поджал разбитые губы и закрыл глаза. Он чувствовал, как тело наливается свинцом, как он засыпает в этой серой боли, которая захватила его полностью и едва давала дышать. Он слышал только звон и свое хриплое дыхание через нос. Киришима открыл глаза и вздрогнул, испугавшись Кацуки перед собой. — Как дела? — его ладонь легла на плече, и он опять вздрогнул. По ощущениям не прошло и пяти секунд, а по факту пять минут. Кацуки аккуратно гладит его по больным местам, и Киришима знает, что слезы катятся сами. — Мне больно, — шепчет он. — Это заживляющая мазь, не ной, — Кацуки держит его, чтоб не дергался. — Герой, блять. Киришима слушает его дыхание, от холодной мази всем телом вздрагивает. — Кацуки… — зовет он его. — Ну, что тебе опять? — цыкает он. — Ударь меня еще, пожалуйста, — Киришима закрывает тяжелые веки, чтобы не видеть его удивленного лица. — Пожалуйста… — Хватит тебе. Сейчас спать ляжешь и все, — Бакуго растирает мазь по бедру, и Киришима дрожит. — Сделай мне больнее, Кацуки, пожалуйста, — в его глазах мольба, тихая молитва. — Я сказал хватит. Киришима с размаху ударяет ногой по Кацуки и тот скатывается на пол, едва удерживая рукой равновесие в месте, где должна была приземлиться его голова. — Ты че ахуел?! — вскрикнул Бакуго, поднимаясь. Крышу рвало, и этот ураган уносил все неправильные мысли. «Он не понимает слов», — думает Кацуки и замахивается рукой над головой. Киришима смотрит блестящими глазами и вскрикивает. По боку горячими струями бежала кровь, Киришима кричал хрипло, еле слышно — комнату захватил запах горелой пресной кожи, солоноватые ноты пота и сладость от дыма. Бакуго отдирает свою ладонь вместе с его припекшейся кожей. Киришима орет, пока есть силы, пока хрип не превращается в кашель и не становится больно дышать. Кацуки ударил его по лицу все еще горячей ладонью — и все застыло красной занавесой. Он помнил голос Бакуго, его слова не доходили до него. Он не мог открыть глаза из-за отека. Когда он просыпается окончательно и может видеть все как будто из-за приоткрытой дверцы шкафа — через маленькую щелочку, Бакуго совсем рядом. Вздрагивает и тут же стонет от боли. — Не рыпайся, — шепчет Бакуго рядом, боясь, что их могут услышать. — Иначе где-нибудь что-нибудь да треснет. Киришима лежал неподвижно, но его дрожь невозможно было не заметить. Глаза слипались, и он чувствовал, как снова проваливается в сон. Кацуки сидел рядом. Эйджиро в полудреме слышал, как Бакуго вслух считает его вздохи и как шелестит, сдирая со своей ладони его присохшую коркой кожу. Каждый вздох равнялся цифре, каждый выдох — шелест будто бы рядом чистили лук. Киришима перевернулся на спину и затаил дыхание, не в силах дышать от боли. Бакуго кладет ему на грудь сначала ладонь, просит дышать. А потом кладет маленькую подушку, чтобы видеть, вздымается ли его грудь и насколько глубоко он может вдохнуть. — Может быть, я и перегнул палку, — признается Бакуго, и Киришима мотает головой. — Я бы хотел… — его голос слабый и еле слышный. Он сорвал его. — Еще… Я бы хотел еще… — Да ты что шизофреник?! — в этом вопросе смешалось все: боль, отчаяние, страх и удивление. — Еще… Бакуго глубоко вдохнул и замер. Так вот какое оно — безумие. Пока Киришима спал, он его обмыл, обмазал заживляющими мазями, что нашел в холодильнике, забинтовал бок и теперь сидел рядом и не знал, что лучше. Такой покорный Эйджиро, его безумный взгляд, просящий большего, просящий наказания или Киришима, который одними глазами заставлял его подчиняться? Бакуго фыркнул и уставился в телефон. Киришима затих, подушка вздымалась мерно и спокойно. Он сопел. День заканчивался. Заканчивался и горел оранжевым на потолке. Это был день первый.