сигма

Нева ночью — нефтяной разлив по асфальту. Серёжа ловит на вдохах порывы ветра и говорит: «поехали вон из города, город слишком промок». Олег соглашается: «поехали». В Питере мерзко, и это лето особенно мерзкое, слишком похоже на самую мерзкую осень — лужи под северным небом, панельки мышиного цвета. Олег раскрывает зонт от подъезда до парковки, Серёжа смеётся и высовывается под дождь, потом обтекает на сиденья; губы трогательно краснеют, волосы липнут к лицу, свитер пропитывается до бордо. Олег отводит потемневшую медную прядь, целует в скулу, — кожа холодная, — Олег дёргает с заднего бессмертный олимпос, кидает на колени: «снимай, надень, простынешь». (У Серёжи иммунитет ни к чёрту.) Кола вьётся по обе стороны, мигает дальними встречки. На жёлтой заправке Олег берёт сэндвичи в крафт-бумаге и зелёный чай, Серёжа высыпает в свой три пакетика сахара. (Олег искренне считает, что зелёный чай с сахаром — извращение.) Под наутилусов на тридцать третьем километре навигатор говорит срулить в просёлок. Дождь вырождается моросью, капот окрапляет суглинком, добрые полчаса тряски по разбитой колее (конец подвеске) и — дорога выводит на пляж. Серёжа скидывает кроссовки, ныряет босыми ногами в песок, — песок тяжелый и влажный, Серёжа по нему убегает к воде, наспех закатав джинсы, — ворох улыбок, природная грация; Олег любуется. (И почти не жаль премиальную ауди, утопленную в грязи.) — Давай ко мне! — Серёжа машет рукой. Посреди мрачной зелени и свинцового озера он как брызги граната на белой рубашке.  — Холодно, — негромко возражает Олег. Оставляет ключи в зажигании, хлопает дверью. У кромки воды протягивает руку; Серёжа невесомо сцепляет ладони, танцуя по отмели. Очень холодно и очень свободно: крики птиц, в поле зрения ни одного человека. (Вторник и дождь, конечно, какие люди.) Идея окунуться импульсивна и навязчивее фиксации. Складывая на песок одежду, Олег думает, что, вроде, даже полотенца с собой нет, но Серёжу таким не отговоришь и не остановишь: Серёжа романтизирует инциденты. Лазурное обжигает непрогретой глубиной, кожа раскаляется до 451 по Фаренгейту. В остром тактильном голоде Серёжа лезет обниматься, истерично зацеловывает, обхватывая руками лицо; — руки дрожат, губы синие. Олег целует в ответ, сталкиваясь зубами, и предательски плещет на грудь. Серёжа возмущённо давится: «ах ты..!» — и топит, смеясь. Потом отогрев в машине. В багажнике отыскивается плед, под ним уютно обжиматься на заднем, глотая чай; уже остыл, кстати, на язык оседает горечь. Серёжа говорит, по-кошачьи потягиваясь, как хорошо и уютно, — Олег в это время пару раз целует веснушки на плече (плечо крепкое, а когда-то было таким умилительно острым). Из-за облачности вечные полусумерки, тени разгоняются лампочкой в потолке; Серёжа шутит про люстру Чижевского, Олег улыбается: Олег очень-очень влюблён в одного человека и ему хорошо, когда хорошо ему. Рука на коленке, пальцы в мокрые волосы, поджать ноги и целоваться — маленькая радость в череде серых будней. Олег знает, что завтра больными проснутся либо оба, либо никто, это по закону подлости и вселенской справедливости: всё вместе, напополам, — как и должно, как всегда было. Серёжа, наверное, додумывается до чего-то похожего, потому что кладёт поверх ладони свою. Олег невесомо ведёт по коленке и выше, заглядывает в глаза — глаза у Серёжи глубже озера, как финский залив или Каспий, утонуть легче лёгкого — но в омут не так страшно падать, если за руку. И то ли из-за света, то ли из-за общей усталости Олегу видится, как в привычной синеве пробивается карее золото: омут теплеет. (В тёплой воде не так больно тонуть.)