Предрассветные сумерки (после Купальской ночи)

Зирофеев не спрашивал, куда они идут. Зачем спрашивать, если сердце заходится в груди, а на губах, на шее, и даже на груди, почти уже и не скрытой легкой и вконец расхристанной рубашкой, горят алые отметины сумасшедших, нетерпеливых поцелуев, так горят, что, кажется, весь мир бы прошел сейчас босиком вслед за жадными этими губами, шальным золотым взглядом и растрепанными рыжими вихрами - вот они, вот они, так и светятся в темноте купальской ночи лепестками чародейного жар-цвета... Нашел, нашел Афоня волшебный цветок, да сам же его чарам и сдался. - Антоша... - выдохнул млея. Полозов только чуть приостановился, и то затем, чтобы притянуть к себе за сладко задрожавшую руку, губами зарыться в растрепанные белые кудри. - Что, Афоня? - А если увидит кто? - слабо выдохнул Зирофеев, обводя взглядом окрестности, но даже не пытаясь освободиться из рук тракториста. - Ну что ты, Афоня, кому увидеть? Ночь-то какая... Сейчас если кто и не спит, так только друг на дружку и смотрит, - горячий смешок обжег ухо. - Не до нас им, Афоня. - Правда... - с явным облегчением выдохнул библиотекарь, позволяя Антону снова нетерпеливо потянуть его за собой. Сумрак купальской ночи всё менял неузнаваемо, но всё же Зироофеев понял - и лес, и луг давно позади, вот они уже у самого дома Полозова, и ни одна живая душа, похоже, про это не знает... В груди сладко екнуло. - И чем мы хуже других? - улыбнулся Полозов, но голос сорвался во взволнованную хрипотцу. - Я бы, Афоня, только на тебя и смотрел. - Смотри, - выдохнул Зирофеев, уже зная, что, едва услышав это, Антон потянет его на крыльцо, дрожащей рукой распахнет дверь, за которой Зирофеев бывал уже не раз, но почему-то сейчас дрожит всё внутри, как студень - то ли от глупого детского страха, то ли от нетерпения... - Антон, только, знаешь... - едва смог выдохнуть, когда Полозов наконец повернулся к нему, обдавая жадным взглядом горящих золотыми огням глаз. - Шшшшто? - свистяще выдохнул. Афоня обезоруживающе улыбнулся. - Да я вспомнил... Я, знаешь, пижаму забыл. А в гостях на ночь, да без пижамы... - Помню, помню. Невежливо, - расплылся в ответной улыбке Полозов. - По первому разу. И на первый раз, Афоня, ты при пижаме был, помнишь? Всё по правилам. А сейчас-то ты у меня уже не впервой, так что давай-ка формальности товарищу Архангельскому оставим. В ответ Зирофеев заалел так ярко, что хоть зажмурься сейчас, в темной комнате. Только не жмурился Полозов, смотрел во все глаза. Да и руки не бездействовали, гладя растрепавшиеся вконец волосы, осторожно помогая рубашке окончательно сползти с плеч. - Антоша... - прошептал Зирофеев, не возмущенно, а завороженно-нежно. - Огонь-цвет ты мой... Протянул руки, замер, будто боясь обжечься - но всё же погрузил пальцы в мягкие рыжие пряди, перебирая, лаская, сжимая порой до боли, а Полозов лишь вздыхал в ответ, жадно глядя на открывшуюся белизну, не отмеченную еще жадными багряными метками. - Что же ты... Боишься, обожгу, Афоня? Охнул Полозов, поняв, что пальцы Зирофеева сильнее сжались в его волосах, а взгляд, синий и нежный, замер на его лице, светясь отчаянной решимостью. - Обожги, Антон. Не боюсь. Обожги... Глаза Полозова вспыхнули желтым пламенем в ответ. Кажется, даже зажмурился Афоня, и даже не заметил, как упал спиной на хозяйскую кровать, где ночевал уже однажды, в той самой своей клетчатой пижаме, и думал тогда, что неудобно Антону на диванчике спать, и как обидно-то, что на кровати этой вдвоем не поместиться... А сейчас понял - ошибался. Еще как можно.