Равновесие

*

Он попадает на нужную кнопку не с первого раза — руки дрожат страшно, и он едва сдерживается, чтобы не заплакать. Трубку берут почти сразу; Россия знает, что иначе быть не могло. Старается дышать глубоко и ровно, будто это не у него истерика начнется вот-вот, а голос все равно дрожит и не слушается: — Приди, п-пожалуйста. Германия понимает сразу — случилось что-то серьезное. Его друг никогда не был плаксой, в отличие от него самого, в детстве лившего слезы по любому пустяку и неудаче, будто он был омегой, а не бетой, и довести Россию до слез практически невозможно. Только не паникуй, Германия, ты нужен самому важному человеку в своей жизни! Паникует он тоже часто, но России можно и не знать об этом. — Скоро буду. * * * Прибегает через пять минут — одна, чтобы накинуть куртку и обуться, еще одна на спуск по лестнице, две, чтобы добежать до соседнего дома и последняя — чтобы оказаться на пороге русского запыхавшимся и с гнездом на голове. Но ему плевать на свой внешний вид и боль в боку. Россия смотрит на него снизу вверх своими полными слез голубыми глазами, и губы у него дрожат и кривятся в тяжелом чувстве. Вздыхает рвано, дрожаще, будто собирается что-то сказать — даже рот открывает, но так и не решается. Просто тянет ФРГ за собой, в квартиру. Проходят мимо гостиной прямиком в кабинет СССР. С ним же ничего не случилось? Германия не хочет, чтобы Россия испытал то же самое, что и он. Но кабинет пуст. Разворочен и пуст. Ящики стола выдвинуты, всюду валяются бумаги — и на полу, и на столе, даже на стуле лежат. Что тут произошло? Их ограбили? Россия отпускает его руку (Германии едва удается сдержать разочарованный вздох, потому что ладонь Федерации, маленькую и холодную, держать чертовски приятно, но у них сейчас есть вещи поважнее) и уверенными широкими шагами подходит к союзовскому столу. Копается в кипе бумаг с истерично-сердитым видом, готовый в любой момент или расплакаться, или сломать что-нибудь, пока не находит то, что искал. Разворачивается к ФРГ. Улыбается — жестоко, ядовито. Некрасиво. Его милый, прелестный Россия улыбается мягко, тепло, с ямочками на округлых щеках, а такая улыбка, колючая и жестокая, ему совершенно не идет. На его бледном-бледном, будто простыня, лице — опять плохо? — появляются неровные красноватые пятна. Федерация вздыхает устало, проводя ладонями по влажному лбу, и лик его болезненный кажется поломанным и до неприличия жалостливым. Точно, — думается, — плохо. — Ты же знаешь, что я — бета? — кивок. Очевидно. Только поэтому у них есть хоть какой-то шанс. — То есть у меня, как и всех бет, отсутствует всякая динамика, да? Германия снова кивает. Если изображать гендерную динамику в виде графика, то в точке бета он прерывается. Если в омега-динамике альфа-динамика отрицательная и наоборот, то бета — ничего. Ноль. Не существует ни твоей динамики, ни твоего вторичного пола — зови как хочешь, все равно нет ничего. Германия всегда ненавидел быть бетой. Он не понимал всех прелестей гормонов, выбора пары по запаху и всего того, что переживали омеги и альфы. Он смотрел на это все, на, пожалуй, самую важную и обсуждаемую часть жизни их общества со стороны, будто смотрел фильм или читал книгу, в которую попасть не сможет никогда. И тем не менее, к чему Россия клонит? Ждет, что друг продолжит говорить, но тот протягивает какой-то документ и смотрит — серьезно, без привычной искры. Глаза его, покрасневшие и полные слез, напоминают бурю. Ощущение такое же почему-то. За окном клубятся фиолотово-серые тучи, и завывает ветер. Переводит взгляд на документы. Свидетельство о рождении. Имя: Российская Федерация. Отец: СССР, мать: РСФСР. Динамика: омега. Дата рождения… Стоп. Оу. Оу. Неверяще вглядывается в документ. Не верит. Германия не может в это поверить — это не может быть правдой! он, наверное, до сих пор спит. Ужасный кошмар, в котором его ничтожные шансы с самым прелестным человеком на свете стремятся к нулю. Омеги не могут быть с бетами — это противоречит природе, самой омежьей сущности, нуждающейся в альфе. Бета не сможет удовлетворить потребностей омеги — они просто не созданы для этого. Зачем они вообще существуют? Какое-то мнимое равновесие между динамиками? Или, может, ошибка природы? Германия не знал. Он никогда этого не знал. Он переводит взгляд на Россию, смотрит со смесью удивления, разочарования, неверия и злости — как же так вышло?! Россия тушуется под этим взглядом, прячет свои красные от слез глаза, чувствуя вину и дискомфорт. Почему это произошло именно с ним? Что это вообще значит? Он всю жизнь был бетой — больным, с букетом хронических болезней, но на ступень выше, чем омеги! Может, это все какая-то ошибка? хоть бы было так! Но он не знает. По окну стучат первые капли; постепенно дождь набирает обороты. Где-то вдалеке слышится раскат грома и небо пересекает змея-молния; ветер наклоняет деревья и поднимает вверх столбы пыли и песка, которые еще не успели намокнуть и отяжелеть от воды. Атмосфера странная. Несмотря на то, что они с Россией находятся в квартире, Германия чувствует — чудится, должно быть, — запах напряжения и дождя, запах надвигающейся бури и наступающих на пятки перемен. Россия, словно не замечая буйства природы, оседает на пол, в кучу бумаг, и закрывает лицо руками. Слышно, как он плачет, не сумев сдержаться; плечи дрожат. Что же ему делать? * * * Но, пожалуй, обо всем стоит рассказывать по порядку. Эта история начинается за неделю до его совершеннолетия. Погода на улице оставляет желать лучшего, и Россия, выглядывая в окно, надеется, что к его дню рождения не успеет выпасть снег. У них в регионе всякое бывает, на самом деле. — Холодно сегодня, — раздается позади, близко-близко, голос отца; и когда он только успел подойти? — Ужасная погода: у всех вечно болит голова и давление скачет. Россия улыбается и медленно кивает. У него тоже. Только вот ему всегда плохо. Так уж вышло — он всю жизнь был очень слабым ребенком. Даже убил свою маму при рождении. Но он правда не чувствует за это вины! Да и разве должен? он же не знал РСФСР: не дергал ее за светлые кудри, как у него самого сейчас, пока был маленьким, не рисовал кривые портерты их семьи, которые мама обязательно вешала бы на холодильник, не читал с ней по вечерам, засыпая скорее от спокойного нежного голоса, чем от самой истории, и не помогал РСФСР с готовкой, когда стал старше. Он не знал ничего из этого, так что Россия не может скучать по этой женщине. И чувствовать вину… не может. Просто иногда украдкой представляет, что все могло бы быть иначе. — Иди есть, пока у тебя кофе не остыл, — произносит слегка укоризненно, но смотрит на Союза с мягкой улыбкой, прищурив голубые глаза. Отец треплет его волосы со вздохами о том, что его мальчик уже такой большой! совсем чуть-чуть и выпорхнет из гнезда, оставив папку умирать в одиночестве (и, конечно, ах, видела бы это ты, РСФСР!). Россия просто закатывает глаза — дурацкие приколы у тебя, пап. Они сидят за столом в тишине; Союз уплетает омлет за обе щеки, попивая этот свой горький кофе без сахара, а Федерация вяло ковыряется вилкой в еде. Не хочется совсем — кусок в горло не лезет, будто стоит почувствовать вкус еды — и его непременно стошнит. СССР обращает на это внимание почти сразу, хмурится с полным еды ртом, и Федерация даже находит в себе силы прыснуть, настолько это нелепо выглядит. — Не смешно, Росс. Тебе опять плохо? — Да-а. Я спросить хотел… ты сильно занят сегодня? В больницу бы съездить. Отец тушуется и качает головой. Прости, Россия, у меня много работы, почему тебе стало плохо именно сейчас? ну это ведь ничего — потерпишь. Не умрешь же в ожидании, в конце концов. И Россия мысленно кивает — конечно не помру, пап, хотя кто знает, да? а вообще, я не специально таким жалким родился, прости, пожалуйста. — Все нормально, па, — он поднимается и собирает посуду; как-то так вышло, что обязанности по дому легли на его плечи — он не работает, да и едва ли может, а СССР сильно устает, так что они даже не обговаривали этот вопрос — все решилось само собой. Россия не может сказать, что ему не нравится готовить или заниматься делами по дому — так он приносит хоть какую-то пользу. — Если станет совсем плохо, позвоню Германии или Финляндии; ты их знаешь — они сразу приедут. Союз вздыхает устало, чувствуя давящую на плечи вину (Это все из-за тебя!), но кивает. Все будет хорошо. Он надевает пальто и напоследок целует сына в горячий лоб, убрав с его лица непослушные волосы. Оставлять своего любимого ребенка в таком состоянии не хочется, но у него просто нет выбора. Да и его мальчик уже такой большой, — восемнадцать через неделю, подумать только! — видела бы его РСФСР! Она бы не одобрила этого. — Пока, милый, звони, если что-то случится, ладно? Россия закатывает глаза, кивая, и побыстрее выталкивает отца за дверь, чтобы он не увидел дурацкой улыбки, не желающей сходить с лица. Я тебя люблю, пап! (Но Союз, конечно же, все видит.) * * * Когда папа уезжает, ему становится еще хуже. Может, теперь он просто начинает обращать на свое самочувствие внимание, перестав отвлекаться на дела по дому или болтовню с СССР. Россия тяжело опускается на диван в гостиной. Голова болит — настолько, что думать сложно; мысли разбегаются в разные стороны, будто стайка тараканов, которых кто-нибудь неуклюжий спугнул своими шагами. Ассоциация странная. Заставляет голову заболеть еще сильнее. Глаза тоже болят. Мир вокруг кажется чересчур ярким, и проходится упереть взгляд в старые бежевые обои с каким-то незамысловатым узором. Кажется, это цветы. Россия всегда забывал, если честно. Он не выдерживает бесцельного лежания на одном месте — не проходит и десяти минут, а Россия уже с кряхтением поднимается на ноги. Голова кружится от смены положения, и темнеет в глазах. Приходится постоять, схватившись за подлокотник дивана, пока не становится легче. РФ не может сидеть просто так. Если плохо — нужно съездить в больницу, чтобы стало хорошо или хотя бы нормально, а потом заняться какими-нибудь делами. Например, порадовать отца его любимыми пирожками или другой выпечкой, у него сегодня какая-то важная встреча, и он, наверное, снова останется ночевать в офисе. Или помыть окна — когда он вообще делал это в последний раз? Нужно только найти свои документы и позвонить Германии или Финляндии — они всегда готовы помочь, когда ему становится плохо, и Россия очень это ценит. С Финляндией они познакомились в школе, классе в шестом, а вот с Германией — еще в детстве. У них обоих не было друзей, так что они просто нашли друг друга. Все документы хранятся в союзовском кабинете — там и без того целая куча бумаг, и они решили не захламлять другие комнаты. Россия прикрывает за собой дубовую дверь и оглядывается слегка воровато — он снова чувствует себя непослушным ребенком, которому запрещают заходить в папин кабинет, а он все равно не слушает и наводит там хаос. Странное чувство. Тревожно почему-то. Выдвигает какой-то ящик из тех, что не заперты, — вечно забывает, в каком именно лежат их с СССР документы, — и взгляд цепляется за какую-то бумагу — такого неприятного розового цвета. Достает. Вчитывается в текст, с каждым словом хмурясь все сильнее и сильнее. Это — рецепт на таблетки для нейтрализации динамики. Россия слышал о таких — с их помощью альфы и омеги становятся бетами — сила их динамики достигает нуля, и почти все признаки принадлежности к какой-то из динамик исчезают. Такие таблетки стоят едва ли не бешеных денег и отпускаются только по рецепту от врача. Откуда у них дома рецепт на такие нейтрализаторы? Зачем они отцу? Он же не собирается стать бетой и лишиться всех привилегий, которыми одарены альфы? Это не имеет никакого смысла! Только если… …эти таблетки предназначены для него? Не-ет, это какие-то глупости! Он уже был бетой с самого рождения. Зачем отцу его «усреднять» еще больше? это, наверное, вообще не возможно! Да и у этих таблеток ведь точно целая куча побочек!.. Россия испускает нервный смешок. Он увидел то, что не должен был, перепутав ящики в папином столе. Что ему делать дальше? Сможет ли он просто сделать вид, что ничего не произошло? Точно нет, — думается. Ему нужны ответы. Федерация отбрасывает рецепт в сторону, будто бумага загорелась у него в руках, и вытаскивает ящик целиком, чтобы было удобней. Вытаскивает стопку документов. Почти все — точно такие же рецепты на нейтрализаторы и какие-то другие препараты — из всех этих названий и сложных формулировок Россия узнает только регуляторы гормонального фона, которые обычно пьют вместе с нейтрализаторами для постепенного уменьшения динамики. РФ знает о смене вторичного пола очень немного — кое-что им говорили в школе. Человечество еще не нашло способа для перехода омег в альф и наоборот — сейчас можно стать только бетой, лишенной всякой динамики. Для этого необходимо очень долго принимать таблетки и бороться с гормонами, которые вырабатывают организмы альф и омег. Именно из-за гормонов из точки бета можно вернуться в свою динамику. Россия всегда считал этот процесс неоправданно сложным и бессмысленным. Он мечтал родиться альфой, чтобы быть достойным сыном своего отца, но его устраивало то, что он бета, в отличии от Германии, мать которого до самой смерти жалела, что так и не родила альфу. Если динамика не твой выбор, зачем комплексовать по этому поводу или ненавидеть себя? Россия вот ненавидит себя только за слабое здоровье. Он отбрасывает стопку бумаг, противно розовых, на стол. Часть из них улетает на пол, но Федерация не обращает на это внимание. Ему до сих пор ничего не понятно. Копается в ящике дальше, выбрасывая отдельные документы в свободный полет по комнате, пока на самом дне не находит его. Свое свидетельство о рождении. Хмурится. На этом документе нет прямоугольного штампа «повторно», как на том, с которым он всю жизнь ходил по больницам. В этом документе в графе динамика напечатано «Омега», и Россия думает, что это, должно быть, какая-то шутка. Идиотская. Вообще не смешно. Зачем папе над ним так шутить? Они оба прекрасно знают, что Россия с самой первой секунды своей жизни — бета. Без динамики. Чистый ноль. Ничего. Пустота с припиской бета. Он не может быть какой-то омегой! Это неправда. Но текст не меняется. «Омега». Слова расплываются перед глазами, и России приходится их закрыть, чтобы перевести дыхание и не позволить себе заплакать. Он не будет лить слезы — это не входит в его привычки. Он очень сильный слабый мальчик. Каким-то недоразумением его не сломить. Точно! В роддоме — или где там выдают свидетельства о рождении? он не знает — просто допустили ошибку. Пришлось ее исправлять. Такое ведь случается? да? Россия хмыкает с истерическими нотами в голосе. Он отказывается в это верить! Ему просто плохо и из-за этого он бредит. Нужно срочно позвонить Германии или Финляндии, пока он не упал в обморок — то ли от потрясения, то ли от того, что ему очень хреново. Россия не знает. Он не уверен, что происходящее сейчас — правда, а не вымысел уставшего от болезни сознания. Он набирает знакомый номер дрожащими руками, силясь не заплакать, и мы возвращаемся к началу.

***

— И что мне теперь делать? — спрашивает то ли у Германии, то ли у себя самого — не так важно, потому что вопрос остается без ответа. Никто не знает, что делать дальше. Логическая цепочка складывается хорошая, хоть вешайся на ней, но обрывается примерно на этом моменте — Россия узнал о многолетнем обмане, о причине всех своих проблем со здоровьем, а что делать-то с этой информацией? Германия вздыхает тяжело и присаживается рядышком на корточки. У него дрожат руки от потрясения, и во взгляде до сих пор смесь из обиды, боли и разочарования, но он понимает — ему нельзя трусить сейчас. Когда угодно в любое другое время, как он обычно и делает, но — только не сейчас. России нужна помощь; такими темпами он точно упадет в обморок. — Росс… вставай с пола, заболеешь, — вкладывает в свои слова все спокойствие и рассудительность, что у него остались, и помогает Федерации подняться; ноги у него дрожат и не слушаются, и РФ приходится опереться на немца. В тишине доходят до дивана в гостиной. Россия падает на него, как безвольная кукла, быстро переворачивается и утыкается лбом в мягкую тканевую спинку. Германия успевает заметить блеснувшие в его глазах слезы. — Тебе нужно отдохнуть. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Он накрывает омегу пледом и гладит по спине, не зная, куда деть и себя, и руки. Он просто обязан что-нибудь придумать. Россия медленно переворачивается на спину. Берет чужую руку, теплую-теплую, в свою собственную. — Останься, пожалуйста. — Я всегда буду рядом, Россия, — и улыбается так, что у РФ не остается никаких сомнений в его искренности. Он засыпает, изнеможденный потрясениями и болезнями, и беспокойно спит весь вечер до самого возвращения отца. Когда в коридоре хлопает дверь и включается свет, он подскакивает, пугая задремавшего на кресле Германию. На часах — почти три часа ночи. Он проспал практически весь день и заставил друга сидеть с ним все это время. Но это — не самое главное сейчас. Россия кивает в сторону коридора, и Германия понимает его без слов. Федерация опирается бедром на арку между гостиной и коридором и скрещивает руки на груди. Союз смотрит удивленно, даже замирает с ботинком в руках. Россия глубоко вздыхает, набираясь смелости. Его переполняет обида и злость на отца за то, что он скрывал от него столько лет такую важную вещь. — Пап. Я знаю, что ты изменил мою динамику.