Равновесие

*

Россия глубоко вздыхает, набираясь смелости. Его переполняет обида и злость на отца за то, что он столько лет скрывал такую важную вещь. — Пап. Я знаю, что ты изменил мою динамику. СССР смотрит на сына с испугом в глазах; обувь, которую он держал в руках, со стуком падает на пол. Он знал, что рано или поздно правда откроется — может, ему пришлось бы рассказать все самому когда-нибудь. И лучше бы было так. Но его сын, самый дорогой человек в его жизни, смотрит на него с обидой и злобой в своих красивых, полных слез глазах. Его сын, несмотря на худобу и разницу в росте, смотрит на него свысока почти что с презрением, и Союз понимает — он сам во всем виноват. Он уже очень давно понял, что совершил страшную ошибку, что испортил своему ребенку всю жизнь, движимый страхом и прошлым, но что он мог сделать? разве была возможность что-то исправить? Он не знает. — Россия, я… — выпрямляется. Подходит к сыну, желая положить руку ему на плечо или обнять; главное — коснуться, понять, что это — не страшный сон и не отвратительная игра его виноватого, воспаленного разума. — Не трогайте его! СССР так и замирает с протянутой рукой. Смотрит на Германию — он все время был тут? — и понимает, что сейчас он не похож на обыкновенного слабого бету, которым и был всегда. Есть в нем что-то от альфы — что-то опасное, хищное; в комнате становится тяжело дышать — то ли от напряжения, то ли от испускаемой ФРГ ауры. Россия опускает глаза в пол, спрятанный от отцовских глаз чужой спиной, и не понимает, что ему делать дальше. Утыкается горячим лбом куда-то в чужие лопатки. Думает — хоть бы это было страшным сном, бредом от температуры — да чем угодно, кроме реальности! Но он не просыпается. Это — реальность. — Россия… давай поговорим? Пожалуйста. Федерация вздыхает дрожаще и кивает, выглядывая. Он хочет узнать правду, причину — почему отец так ужасно с ним поступил? разве он чем-то заслужил таких страданий? разве кто-то вообще может заслужить такого — недобровольной смены динамики и букета болезней из-за этого? Он берет Германию за руку в качестве успокаивающего жеста — и кому из них надо успокоиться? — и возвращается в темную гостиную. Тяжело опускается на диван, внезапно ощущая, насколько сильно у него болит от переживаний голова. Может, было бы лучше, если бы он так и оставался слабым, больным бетой. Лучше это было бы взаправду, чем так. Союз тоже садится — чуть поодаль, на самый край дивана, но так, чтобы им было удобно разговаривать. Горбится — как будто его широкие крепкие плечи не выдерживают возложенной на них тяжести вины за свои поступки. России даже становится жалко отца, но он душит в себе это чувство, пока оно не овладело им. Нельзя. Отец врал ему на протяжении всей жизни. Он не заслуживает жалости или сочувствия. Германия не выпускает чужой руки из своей — успокаивающе поглаживает тыльную сторону ладони большим пальцем. Ему тяжело поверить в происходящее. Ему обидно и больно, потому что с ним такого не произойдет — он не узнает внезапно, что на самом деле альфа, что он на самом деле не разочарование для своих родителей. Потому что это не имело бы смысла — делать из привилегированного члена общества жалкого бету. Потому что это — его реальность, в которой он настолько неполноценен и слаб, что все его шансы сойтись с самым дорогим для него человеком с огромной скоростью стремятся к нулю, и он ничего не может с этим поделать. Пожалуй, мама была права — жаль, что он родился таким ущербным. От бет нет никакого толка. Тишина затягивается на несколько долгих минут, пока Россия не решается ее прервать; голос у него дрожит — будто изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать: — Давай, пап… расскажи, почему ты так поступил. Разве я этого заслужил? Что-то бы изменилось, будь я омегой? А может… может тебе просто не нужен был такой слабый наследник?! Он переводит дух. Опускает глаза в пол, скрывая слезы — тяжело плакать при отце. Он всегда хотел казаться сильным, показать, что никакие болезни его ни за что не сломят, но сейчас… что ему делать сейчас? Россия убирает со лба волосы и покрепче хватается за теплую ладонь ФРГ; он — его спасательный круг. России сложно понять, почему отец так с ним поступил. Чем он заслужил такой ужасный поступок? Неужели Союзу настолько не хотелось растить ребенка-омегу? Омеги хрупки и слабы, но неужели папа настолько презирает слабость? настолько сильно верит в гендерные стереотипы? Почему, пап? Разве мама согласилась бы на это? Союз вздыхает дрожаще. Ему тяжело оторвать взгляд от пола и посмотреть на сына — бледного, дрожащего и больного, с полными слез и обиды глазами. Потому что он понимает — все это только его вина. Он ошибся очень много лет назад и по-глупому надеялся, что ему не придется за это расплачиваться. Но час расплаты наступил. Придется расковырять душевные раны и оставить своему любимому ребенку свежую. — Это… может, тебе покажется, что это глупое оправдание, но… знай, я делал это только из лучших побуждений! Тогда… тогда я думал, что поступаю правильно, но… — голос его совсем стихает; СССР чувствует, как горячие слезы обжигают щеки, и прячет лицо в ладонях. Ему стыдно плакать перед своим ребенком. Ему чертовски стыдно за все, что он сделал; нет ему оправдания — это только его вина, и ему придется принять последствия, какими бы они ни были. Только вот… пожалуй, Россия заслуживает узнать, как он пришел к такому. * * * Это началось после трагичной смерти его старшего брата — РСФСР. Брат всегда был для юного альфы опорой и поддержкой, а иногда и вовсе заменял ему мать, которой у Союза никогда не было. РСФСР уродился омегой, но это никогда его не волновало — динамика — не то, что человек может выбрать, и если ему суждено было родиться именно омегой, это обязательно имеет какой-то смысл. У них было семь лет разницы в возрасте, общие проблемы с отцом и они сами. Они жили ради друг друга, разделяя все невзгоды, переживания и побои от РИ, они были самыми близкими людьми на свете — строили совместные планы на будущее, понарошку дрались (а всерьез — никогда, потому что Союз не посмел бы ударить омегу) и отваживали друг от друга неугодных ухажеров. Когда РСФСР исполнилось девятнадцать, они сбежали — сняли квартиру в другой части города и ночью перевезли в нее свои вещи. Они оградили себя от общения с отцом, который даже не стал их искать, и начали жизнь с чистого листа; о прошлой напоминали шрамы от розг на спине и от линейки — на запястьях. Они наконец зажили по-настоящему — без страха не угодить отцу и идиотских ограничений. За четыре года, что они прожили вдвоем, брат встречался с разными альфами. Не все они нравились Союзу, но он уже не мог ничего с этим сделать — РСФСР обижался, ведь он больше не юный омега-школьник, запавший на самого популярного альфу в классе. Очередной альфа брата, если честно, доверия не вызывал совершенно, но Союз был бессилен. РСФСР собирался на очередное свидание, окрыленный и приятно взволнованный, а СССР чувствовал неясную тревогу. Плохое предчувствие? — Может не пойдешь? — Мой милый младший брат боится? — спрашивает с мягкой, добродушной насмешкой в голосе, и треплет младшего по голове. Союз дуется совершенно по-детски. Неужели брат не понимает?! Этот его новый альфа какой-то слишком мутный. РСФСР вздыхает — Союз слишком за него волнуется, а он, между прочим, старший, а не наоборот. — Я вернусь пораньше, хорошо? Не волнуйся. Альфа с неохотой соглашается. В некоторых вещах он не имел на брата никакого влияния. РСФСР порой принимал его за сына и заботился так же — по-матерински, со всей любовью и участием, что в нем есть. Он накидывает пальто и, еще раз пообещав вернуться как можно раньше, уходит, оставляя Союза одного в их небольшой квартирке. Он не возвращается пораньше. И позже тоже не возвращается. И даже утром и в обед. Союз остается совершенно один в их маленькой квартире, и не знает, что делать без брата, которого изнасиловал и убил его же альфа. Без брата, который поддерживал омег в тяжелых ситуациях и боролся за равенство. Без брата, который всегда был основой его мира и самым важным человеком. Что ему делать дальше? ради чего — кого — продолжать жить? Он благодарит Бога за то, что не родился омегой — хотя в Бога совсем не верит — и возвращается к отцу. Ему больше некуда идти. Нужно потерпеть всего два года — не так страшно, да? По крайней мере не настолько страшно, как то, через что пришлось пройти РСФСР перед смертью. Он понимает — быть омегой страшно.

***

Германия переводит взгляд на Россию, замечая в его глазах слезы. Он видит выражение страдания и сомнения на его красивом, болезненно бледном лице, да и сам не знает, как реагировать. Конечно, СССР сделал это с сыном из лучших побуждений, но он принял это решение, движимый страхом и болью прошлого, так и не сумев отпустить брата, злясь на того альфу, виня себя и боясь. Но Германия как никто другой знает — прошлое надо отпустить. Оно мешает настоящему и будущему. Каким бы травмирующим ни был опыт — надо двигаться дальше. И он убедился в этом еще раз. Союз придвигается к сыну, в нерешительности замирает совсем рядом — хочет обнять, прикоснуться, да не решается. Не знает, что делать и как поступить. Понимает — в попытке уберечь сына от той же участи, что постигла его брата, он совершил нечто ужасное. Он испортил своему ребенку, самому важному человеку в своей жизни, всю жизнь. РСФСР бы это не понравилось. Его жена и его брат точно не позволили бы такого ужасного поступка. Что же он наделал! — Ты сказал… что он умер от рака, — подает голос Россия, поднимая голову. Смотрит на отца, хмурится — не сердито, с какой-то такой эмоцией, которой не может дать четкого определения. Больно. СССР усмехается печально: — Я хотел защитить тебя от всего этого… всего, что испытывают омеги, я хотел избавить тебя от страданий, но заставил тебя страдать иначе! Прости, прости, прости!.. — и он зашептал слова извинения, как в лихорадке, горячо и быстро; не выдержав, схватил Федерацию за горячие щеки — и принялся в исступлении осыпать его лицо быстрыми, сухими поцелуями — как бы извиняясь. Германия сидел чуть поодаль, все еще держа ладонь России в своей, и чувствовал, будто подглядывает за чем-то интимным, что видеть не должен. Ему даже захотелось встать и уйти, но он вовремя вспомнил, что обещал России быть рядом. — Пап… — омега тяжело вздыхает, не способный отпихнуть родителя — он слишком слаб, да и отец его шире раза в два. Россия все еще не знает, что делать дальше, как себя вести, но отцовская история тронула его до глубины души — и проникся он тем самым сочувствием, которое так старался в себе удавить. Он вскоре перестает противиться сухим папиным поцелуям, будто почувствовав в этом какую-то необходимость. Переводит дух. У него все еще кружится и болит голова и даже не ясно из-за чего — то ли от нервов, то ли от его «болезней». Переводит взгляд на часы — в темноте едва видно, но, судя по времени, скоро уже начнет светать, — и понимает, что пора заканчивать. Ему нужно подумать, а папе — поспать. Им нужно время. — Пап. Ложись спать, ты устал. Я… мне надо все переварить, хорошо? СССР не выпускает его лица из своих огромных теплых рук. Смотрит с той же эмоцией, что и сам Россия — словами не описать, целый ураган из самых разных чувствов. Больно. Кивает. Оставляет последний поцелуй на горячем лбу и поднимается. Поворачивается к ФРГ. — Присмотри за ним, хорошо? Германия кивает, чувствуя какую-то сильную ответственность, и Союз, удовлетворенный таким ответом, уходит в свою спальню тяжелым шагом. Так и не расправляет свои широкие плечи — тяжесть его вины и боли действительно слишком велика. Что же будет дальше? Россия вздыхает устало и трет пульсирующие виски. Он думает — напряженно, тяжело, но бессильно заламывает аккуратные пальцы и переводит взгляд на Германию. Он не знает, что делать дальше. Как ему реагировать? Просто продолжить жить с отцом, будто ничего не произошло? принять свою омежью природу? Он не знает. В глазах опять скапливаются слезы — от бессилия и усталости. Германия смотрит на него с сочувствием и искренней жалостью. Он хочет защитить Россию, укрыть его от всех переживаний и бед этого мира. Россия — лучшее, что с ним случалось, и он готов на что угодно ради его счастья. Только бы додуматься. Давай, Германия, думай думай думай думай думай думай думай… — Россия, — он берет руки омеги в свои; нежность и решимость смешиваются у него во взгляде, и Федерация вдруг находит это каким-то необычно очаровательным. — Тебе через неделю восемнадцать. Мы можем пойти куда угодно. Мы можем сбежать, — пока тебе надо обо всем подумать и привыкнуть — можем… жить вдвоем, где-нибудь в другом районе. Я продам мамину квартиру, ты сходишь к врачу и… станешь омегой или останешься бетой — я поддержу любой твой выбор, правда, — Германия мягко улыбается и убирает России выбившуюся прядь. Весь этот момент ощущается таким интимным, но не чувствуется никакой неловкости. Он понимает — сейчас он участник, а не простой свидетель. — Я же обещал тебе, что всегда буду рядом. РФ распахивает глаза в удивлении. Он… он действительно может пойти куда угодно, он может даже остаться бетой, если захочет. Ему просто надо выбрать — прямо сейчас. С одной стороны его старая жизнь с хроническими болезнями и отец, которого он не сможет простить за такой ужасный поступок, а с другой — неизвестность, мир, о котором он ничего не знает. Как ему сделать правильный выбор? Выбирать сердцем? — Я… давай сбежим.