Равновесие

*

Стол заставлен самой разной выпечкой и печеньем — когда Россия нервничает, он любит возиться с чем-нибудь на кухне: треск кипящего на сковороде масла, журчание воды и распространяющийся по квартире запах еды — это всегда успокаивает. Россия может сосредоточиться на замешивании теста, на нарезке продуктов или на лепке печенья причудливой формы — и ни одна из преследующих проблем не переступит порога кухни. Вчера Украина и Германия едва сумели оттащить омегу от плиты. Он проспал не больше часа и, чтобы успокоить нервы, сразу же пошел готовить. Поэтому в качестве завтрака у них булочки и гора печенья, а обед и ужин приготовлены на несколько дней вперед. На часах всего половина десятого, и вставать так рано в субботу — практически преступление, но никто не может сомкнуть глаз. Германия и вовсе почти не спал ночью, не сводя с омеги напряженного взгляда, будто тот мог раствориться в воздухе, стоит только закрыть глаза. Поэтому он под недовольное ворчание пьет уже вторую кружку кофе. Вдруг раздается раздражающая трель дверного звонка. Россия, до этого спокойно уплетавший булочку, тут же подскакивает, чтобы открыть, но Украина садит его на место одним движением руки. Качает головой — будто произносит безмолвное «я сам, мало ли что». Россия кивает, провожая брата напряженным взглядом. Кто мог прийти в такую рань в субботу? Они с Германией переглядываются и остаются сидеть в тишине. В коридоре слышатся голоса — сначала тихие, настолько, что ни одного слова не услышишь, но потом они становятся все громче и громче, и Россия тут же подрывается со стула. Раздается грохот, и Германия торопливо поднимается тоже. В коридоре царит хаос: входная дверь открыта нараспашку, затягивая прохладный, затхлый воздух из подъезда в квартиру; обувная полка опрокинута, а весь пол усеян посыпавшейся с нее обувью и безделушками вроде гигиенички и лака для волос. Но самое главное — человек, лежащий в центре этого хаоса. Он прижимает ладонь к кровоточащему носу, едва слышно стонет от боли, но совершенно не торопится подняться. Россия разглядывает его лицо и… не узнает. Это абсолютно незнакомый ему человек, и мысль о том, что Украина только что избил незнакомца заставляет в удивлении и злости обернуться к брату. Украина тяжело дышит, со свистом выпуская воздух сквозь сжатые зубы. Он сжимает кулаки, словно готов вот-вот кинуться к лежащему на полу человеку и добить его. — Какого черта?! — Россия наконец возвращает себе дар речи; Германия, отошедший от потрясения еще быстрее, торопливо закрывает дверь и помогает парню подняться. Тот рассыпается в извинениях и благодарностях, утирая кровь запястьями — все его пальцы и ладони уже полностью покрыты кровью. Федерация тут же отводит внезапного гостя на кухню. По большей части для того, чтобы Германия лишний раз не видел — омега помнит, как он отводил взгляд и нервно дрожал всякий раз, что у него, тогда еще больного беты и кого-то между, кровоточил нос. Украина вбегает в кухню следом, лицо его, обычно симпатичное, обезображено злостью: вены на лбу вздулись, щеки покрылись красными пятнами, как бывает у больных лихорадкой, рот искривился в таком некрасивом злом выражении, что с него можно было бы срисовывать карикатуры. Но самое ужасное — запах. Россия помнит успокаивающий шлейф трав и леса, нравящийся ему еще с детства, но сейчас он забивается в ноздри, оседает в легких тяжестью и духотой. Аура такая мощная и пугающая, что ноги подкашиваются. Приходится вцепиться руками в угол стола, чтобы не упасть. — «Какого черта»? — рокочет сквозь злую, ядовитую усмешку — передразнивает. — Это я у тебя должен спросить, какого черта! Почему ты защищаешь человека, который буквально вчера угрожал тебе изнасилованием и шантажировал? Тебе память отшибло, блядь, или что?! Россия открывает рот, чтобы ответить, но не успевает произнести и слова: парень, про которого они уже успели забыть, поглощенные нарастающей ссорой, подскакивает и кричит, словно сказанное Украиной его оскорбило до глубины души — об этом говорит выражение его лица, полное такого явного отвращения, что меркнут все те печаль и вина, что отражались на нем минутой ранее: — Не смей сравнивать меня с [ним]! Америка отвратительный человек, мне стыдно… даже знать его… — вся ярость улетучивается, выпущенная наружу внезапной, словно удар молнии, короткой вспышкой, и парень, будто из него высосали все силы, оседает обратно на стул; кровь из его носа больше не льется, напоминая о драке — или, наверное, лучше будет сказать избиении, потому что у Украины нет ни одной ссадины, а у этого человека, опуская сломанный нос, все лицо в царапинах от колец — только подсыхающей алой дорожкой до самого подбородка и такими же алыми руками. Россия вздыхает со вселенской тяжестью, собирая в кучу остатки своего здравомыслия. Германия, как назло, до сих пор возится в коридоре, возвращая на место обувь и наверняка не желая лишний раз видеть залитого кровью гостя, поэтому придется Федерации выступать в роли самого уравновешенного в этом помещении. — Этот человек — не Америка. С чего ты вообще взял, что это он? Или ты с порога на него накинулся просто так? Украина округляет глаза в удивлении, переводит взгляд с омеги на сидящего рядом с ним человека и обратно. Сейчас он понимает, что этот поступок — верх глупости, но тогда… тогда он увидел янтарь великолепных глаз, услышал вопрос о России — и решил, что имеет право поддаться своей ярости, потому что вот так вот спокойно приходить после того, как угрожаешь кому-то изнасилованием и шантажируешь… — Меня зовут Канада, — подает голос гость, вцепившись в край своего свитера. — Америка мой… старший брат. Он мне все рассказал, и мне стало так жаль Россию, так стыдно за своего брата, что я решил что стоит… принести извинения? — он переводит взгляд на омегу, и тому становится не по себе от этого взгляда, полного чистейшего раскаяния и вины, будто это сам Канада сделал все эти ужасные вещи, а не его брат, и прямо сейчас готов броситься на амбразуру в наказание. Федерация сглатывает в приступе какого-то стыда и неловкости — он не знает, куда себя деть и что ответить, потому что этот влажный взгляд знакомо-чужих глаз давит на него своей тяжестью. Украина подталкивает брата к выходу, понимая его замешательство — самому становится слегка не по себе перед этими виноватыми глазами невероятной красоты: — Посмотри, где там застрял Германия. И принеси аптечку. Россия кивает и торопливо выходит из кухни. Украина вздыхает, потирая пальцами переносицу, а Канада нервно сглатывает. Они кидают друг на друга быстрые взгляды, и градус неловкости с каждой секундой повышается. Украина уже было начинает жалеть, что вот так отправил омегу отсюда, но тут же одергивает себя — так будет лучше. Его брат так настрадался, разве можно оставить его наедине с человеком, так сильно напоминающим виновника большей части его проблем? — Я пойду посижу с Германией, — возвращается в кухню, ставит аптечку на стол, умоляюще глядя в лицо брата. — Ты же знаешь, ему плохо от вида крови становится… Кивок. Точно, Германия всегда сидел бледный, как простыня, когда у России из-за давления шла кровь. Но при этом он не отходил от друга ни на шаг, стирал с чужого лица кровоподтеки и успокаивающе гладил по волосам, несмотря на то, что сам был в предистерическом состоянии. Поразительно, на что Германия готов ради России. Поразительно, что брат настолько слепой и глупый, что не замечает, насколько сильно его любят. Украина вздыхает — от мыслей о взаимоотношениях этой парочки у него начинает болеть голова. Раскрывает аптечку. Несколько минут копается в горе полупустых блистеров и упаковок, пока не находит перекись. Отрывает клочок ваты. Канада шипит, стоит только коснуться царапины на его щеке, и Украина машинально гладит его по руке, чтобы успокоить. Он внимательно осматривает лицо напротив, чтобы не пропустить еще ссадину. Вместо этого — замечает россыпь полупрозрачных веснушек вздернутом носу. Мило. А еще у Канады ресницы — светлые, прямо как у России. Этот человек вообще невероятно красив, если честно. Становится даже немного неловко. — Прости, — шепчет, будто это может испортить атмосферу. Канада от тембра голоса и интонации заливается краской. — Я так зол на Америку, что чуть с ума не сошел… и Россия описывал его как «невероятно красивого, с такими поразительными глазами, будто янтарь», вот я и подумал, когда ты спросил… — Все в порядке! Не стоило вот так в лоб спрашивать конечно… — он ерошит волосы на затылке с улыбкой настолько виноватой, что становится не по себе. У них там в семье… все какие-то странные? Хотя Украина не удивился бы, узнав, что Канада настолько неловкий и забитый из-за брата. Градус ненависти к Америке повышается с каждой минутой. Градус симпатии к Канаде — тоже.

***

Россия садится на диван в гостиной, заставляя Германию вздрогнуть от неожиданности — как вообще можно ходить так тихо? Они встречаются взглядами, и омега ободряюще улыбается. Приятный, едва заметный для такого ничтожного беты, как он, запах заставляет вдохнуть полной грудью, ощущая прилив спокойствия. Когда Россия рядом, самый отвратительный день становится лучше, мир наполняется яркими красками и теплом. Одно только присутствие России позволяет почувствовать за спиной крылья, а прикосновения — оказаться в невесомости далеко-далеко за пределами бренной Земли и всех проблем, привязанных к ней. — Как ты себя чувствуешь? — во взгляде прелестных светлых глаз отражается беспокойство; Германия чувствует, как чужая рука заботливо гладит его плечо. — Все хорошо, просто… перенервничал. Как там Канада? — В порядке. Оставил его на Украину, пусть отдувается за свои кулаки, — он усмехается. Говорить не хочется, да и не о чем. За окном завывает ветер и клубятся серые тучи — в комнате царит полумрак, хотя на часах всего одиннадцать с лишним. Из кухни раздаются голоса, но разобрать, о чем они говорят, тяжело. Да Россия и не пытается — не то чтобы ему особо интересно. Канада очень похож на своего брата. Это… пугает. Россия до дрожи в коленях боится Америку, как бы стыдно ему за это не было, а человек, практически с тем же лицом, что и он, не может не напоминать о всем произошедшем. Но он, кажется, хороший — Украина рядом с ним напоминает себя из школьных годов, когда он влюблялся в одноклассниц и вел себя нелепо и неловко. Эх, были же времена… Россия практически ложится на Германию, головой уткнувшись куда-то в его ключицы. В нос забивается запах геля для душа и стирального порошка. От беты исходит тепло; он приобнимает Федерацию за плечи — скорее машинально, слишком пораженный их близостью: несмотря на то, что они с Россией часто оказываются в таких ситуациях (особенно в последнее время!), сердце все еще заходится в лихорадочно быстром стуке, готовое вот-вот взорваться от переполняющих его чувств. Такие моменты приносят настолько сильную, ошеломляюще головокружительную радость, что на время меркнет даже осознание того, что им никак нельзя быть вместе. Потому что Россия — другой уровень. «Сейчас нет смысла об этом думать», — говорит сам себе, закрывая глаза. Вообще нет смысла об этом думать, пожалуй, — он ведь… все уже решил. Даже если у глупого жалкого беты нет шансов быть с любимым омегой, он все равно продолжит пытаться. * * * Когда Украина заходит в гостиную, эта парочка спит в обнимку на диване. Он вздыхает, пытаясь подавить мягкую улыбку, упорно пытающуюся остаться на губах. Эти двое… когда-нибудь они доведут альфу до нервного срыва своими непонятными отношениями. Может, стоит все-таки поговорить об этом с Россией. Он накрывает их пледом и опускается в кресло. Все мысли занимает Канада — он оказался таким прелестным человеком! Они болтали обо всем на свете несколько часов подряд, и Украине в какой-то момент показалось, что они знакомы всю жизнь. Это будто любовь с первого взгляда, удар на поражение, выстрел в самое сердце — неожиданность, что-то внутри поменявшая. Но имеет ли он право быть с Канадой? Ему абсолютно плевать на его пол и динамику, на его неуверенность и комплексы, но на Россию — не плевать. Может ли он после всех тех ужасных вещей, что Америка сделал с омегой, строить отношения с его братом? Нельзя строить свое счастье на чужом горе. Телефон вибрирует в руках. С экрана мессенджер услужливо уведомляет о пришедшем от Канады сообщении. …но он построит.