Равновесие

*

— Ты куда в такую рань? — альфа опирается бедром на дверной косяк и оценивающе оглядывает прихорашивающегося брата. Заметно, что он нервничает — вон как руки трясутся! — и, вероятно, причина его волнения и стремления ранним пятничным утром выглядеть настолько безупречно одна и та же. Россия бросает на него взгляд. Поджимает губы, словно не решается сказать. Как брат отреагирует? Да и это ведь длинная история, стоит ли рассказывать ее за пять минут до выхода? Вздыхает. Ну уж нет, как-нибудь потом. — Я расскажу, когда вернусь, хорошо? Альфа вздыхает, но соглашается (будто у него вообще была возможность не согласиться). России тяжело даются разговоры, тем более о себе и о своих проблемах — вот всегда он так! аж бесит. Украина бы с радостью его ударил, как в детстве, чтобы мозги на место встали, но он из принципа не бьет омег — разве можно обижать кого-то, кто слабее тебя? — Тогда расскажешь и про вас с Германией. Что между вами вообще? — на это Федерация только вздыхает — то ли мечтательно, то ли с какой-то тоской. Что с этими двумя? Германия весь вчерашний день витал где-то в облаках, а Россия словно о чем-то не переставая думал. Как же тяжело с этими отношениями, конечно. В такие моменты думается — как же хорошо, что я один!

***

Он заходит в кафе и озирается по сторонам. Обстановка очень приятная, хоть и весьма стандартная, такая, которую встретишь во множестве других кафе. Высокие потолки и бежевые стены, большие панорамные окна, свет из которых заливает все помещение. Тут и там стоят вазы с цветами. Небольшие квадратные столики и витающий в воздухе запах выпечки и кофе. Россия хотел бы сходить сюда с Германией — в спокойной комфортной обстановке, но вряд ли захочет приходить сюда после того, как они всё обсудят. Отец с США сидят за дальним столиком, в самом углу, чтобы как можно меньше людей узнали, о чем они говорят. Что-то обсуждают. Ему страшно. Наверное, настолько страшно, как не было никогда в жизни; от волнения дрожат руки и ноги едва слушаются. Россия кое-как справился с реакцией отца, но сможет ли — сейчас? Что ему следует сказать? А стоит ли вообще что-то говорить — Америке наверняка тоже не нужен этот ребенок, так что они просто обо всём договорятся и забудут это, как страшный сон. Ах, хоть бы так и было! Мысль об этом даёт какое-то мнимое спокойствие, и Россия дает знать о своем присутствии. — Россия, — отец кивает головой в знак приветствия, не удержавшись от улыбки — крошечной совсем, мимолетной, но полной любви и нежности — настолько, что у него даже выражение глаз смягчается, когда он смотрит на сына. Омега кивает в ответ, не сумев заставить себя улыбнуться. Хочет взглянуть на Америку — мельком, больно уж стыдно, но оказывается в плену невероятных янтарных глаз. Что-то в них манит, и Россия даже чувствует себя мотыльком, летящим на свет фонаря, чтобы опалить себе крылья и в итоге — погибнуть. СССР замечает эту странную заминку и с явным раздражением произносит: — Давайте ближе к делу. У нас не очень много времени. Точно. Они здесь по делу. По очень глупому позорящему Россию делу. Ему отчего-то кажется, что вся эта ситуация — его вина, что ему не стоило раздвигать перед кем-то ноги. Он просто отвратительно справляется с ролью омеги — прошел всего месяц со смены динамики, а он уже успел переспать с едва знакомым человеком и забеременеть. Ну разве не позор? Отцу наверняка стыдно за такого отвратительного сына! Воцаряется тишина. Федерация нервно стучит пальцами по своему колену. Сидит сгорбившись, вжав голову в плечи — будто хочет стать меньше, превратиться в один простой атом, которому не придется решать такие проблемы. Америка вдруг вздыхает, и омега понимает — тоже нервничает! от этого осознания становится так невероятно легко на душе, будто он узнал, что нет в нем никого сгустка клеток, а не то, что альфа боится его отца. Он поднимает взгляд, ловит янтарь чужих глаз своим ледяным Байкалом. Этот мужчина все еще кажется чем-то невероятным, практически недосягаемым. Интересно, встретятся ли они ещё когда-нибудь? Имеет ли он вообще право думать об этом и надеяться на это? — Тут нечего обсуждать, я собираюсь сделать аборт, — видно, как Союз хмурится, но не смеет ничего сказать. Ему не нравится идея аборта, Россия мог бы стать прекрасным родителем, но всему своё время, да? его мальчику всего восемнадцать, а он уже столько пережил — не станут ли дети последней каплей? Нет, точно нужно делать аборт! Между будущим внуком от неприятного человека (Америка и «приятно» — вещи диаметрально противоположные) и родным сыном выбор — очевиден. США кивает. Позволяет себе улыбнуться как-то миротворчески, практически незаметно, чтобы разрядить обстановку. СССР хочется врезать ему по лицу. Россия тает. — Я думаю, это разумное решение. Мне правда жаль, но никто не застрахован от таких случаев. Раз уж у всех нас одинаковое мнение, есть ли смысл в дальнейшем обсуждении? Ущерб я возмещу, не переживайте, Союз! Я честный альфа, — он вновь улыбается, абсолютно очаровательно, но ощущается в этой улыбке какая-то опасность. Что-то хищное. Становится ненавязчиво страшно, и Россия сглатывает. Странное чувство. Но он не заостряет на этом внимания — какая разница, чего он там себе из-за нервов выдумал? главное, что все разрешилось так легко. — А вам уже пора: скоро начинается совещание. Союз смотрит на часы и ругается себе под нос — действительно пора. Он целует сына в лоб и кидает на другого альфу горящий злостью взгляд, а затем торопливо выходит. Россия и США остаются наедине, и омега спешит тоже уйти поскорее. Ему стыдно находится рядом с таким очаровательным альфой. Он — грязный и порочный, и даже Германии не удалось убедить его в обратном, хотя аргумент «ты не виноват, если не связал его и не поскакал на его члене намеренно» звучит очень весомо. Было видно, что бете не очень приятно это обсуждать, и Россия даже успел подумать, что стал другу противен. Но потом они провели целый день вместе, и РФ вдруг понял, что влюбился. А теперь — перед ним такой великолепный альфа с невероятными янтарными глазами и головокружительным запахом — и Россия уже ни в чем не уверен. Только в своей никчемности. — Ну-ну, не спеши так, милашка, — Америка аккуратно усаживает русского обратно и сам садится напротив. С его лица не сходит милая улыбка, та самая, которая заставляет сердце биться чаще от необоснованного инстинктивного страха, смешанного с глупым чуть-чуть влюбленным восторгом. Но глаза! его глаза совершенно не улыбаются, заточенный в них янтарь, плавящийся от улыбки, теперь застыл — даже почти покрылся льдом. — Я же даже не взял твоего номера — как я буду следить за состоянием своего ребенка? Что? — Мы же… Мы же решили делать аборт, вы чего? — он испускает нервный смешок. Внутренний голос кричит «бегибегибегибеги», но ноги будто прирастают к полу. Да что с ним такое?! Ему ведь ничего не угрожает, тогда почему эти глупые омежьи инстинкты кричат об опасности? — Я дам вам мой номер, ну, ущерб там и… всё такое… вот. США принимает из его рук салфетку с номером и усмехается. Приобнимает за плечи — мягко, едва касаясь, но даже это невесомое касание обжигает кожу. Хочется отодвинуться. Или, наоборот, прижаться что есть сил, как мотылек к огню, зная, что сгоришь. — Не-ет, ты не сделаешь аборт, — видя чужое непонимающее лицо, начинает злиться. Какие же омеги тупые! Россия хочет скинуть руку альфы с плеча, ничего не понимающий, напуганный и немного даже — злой, но Америка не дает ему этого сделать. Прижимает ближе, заставляя смотреть в глаза; в нос забивается головокружительный запах. Трудно дышать. Что происходит? — Я могу сделать аборт, если захочу, и вы не вправе мне запрещать! — Знаешь, твой отец очень хороший специалист… — произносит со вздохом; такие уловки всегда работают, и ему совершенно не стыдно ими пользоваться. Испытывал ли он вообще когда-нибудь чувство стыда? может, в те времена, когда был еще глупым ребенком, который часами стоял на горохе или сидел в темной кладовке без еды и воды, — но мой филиал, я думаю, быстро оправится от этой потери. Россия испугано застывает. Он не может так подставить отца! Будет ли справедливым так поступать? Имеет ли он вообще право? Это ведь только его вина! Только он виноват в том, что происходит сейчас. Россия не готов к роли омеги, никогда не был готов и никогда не будет. Точно — думается — выбор неправильный. США смотрит на чужие метания с больным наслаждением и не может сдержать улыбки — острой, жестокой. Ему нравится выражение отчаяния на чужом лице: нахмуренные брови, кривящийся в тяжелом чувстве рот и лихорадочный блеск в глазах — всё это так прекрасно! Россия будто создан для страданий — они так ему идут! его грустное и разочарованное лицо возбуждает сильнее, чем экстаз тогда, в клубе. Омега ничего не произносит, пораженный и разочарованный, и альфа продолжает, прижимая к себе ближе — то ли чтобы напугать сильнее, насладиться примесью страха в лихорадочном блеске глаз, то ли чтобы справиться с рвущимся наружу весельем: — Если тебя не убедило и это… Ну, в таком случае у меня есть кое-что, посмотри. Он достаёт из кармана брюк телефон. Включает видео, и Россия видит — собственное лицо, искаженное наслаждением: красные щеки, открытый рот и закатившиеся от ощущений глаза; видит, как скачет на чужом члене, — и становится стыдно и мерзко, хотя он никогда не испытывал отвращения к своему телу (ну ладно, испытывал, конечно, он ненавидел своё слабое больное тело, пока был бетой, и ненавидел свою омежью сущность, которая творит с его телом [такое], но никогда он не ненавидел себя так сильно, как сейчас). Видео плохого качества, потому что в клубе темно — только цветные огни освещают его слабым розовым и синим цветами, зато звук есть — тоже отвратительный, его стоны едва слышны из-за грохочущий музыки, но Россия всё равно слышит. Чувствует, как горит лицо. Как стыдно, Господи! Другие посетители ведь ничего не слышат, да? США смотрит с улыбкой. Омеге действительно так идут страдания! Но для того, чтобы его лицо стало совершенно прекрасным, нужно добавить кое-что еще — как вишенку на торте, чтобы хотелось смотреть на испуг и страдание не отрываясь, чтобы невозможно было забыть омраченный чувствами лик. Америка наклоняется к Федерации близко-близко, практически утыкаясь в его висок носом; чувствует запах шампуня и его, РФ, собственный — шоколада. — А если ты вдруг решишь сделать аборт… Я буду насиловать тебя до тех пор, пока ты не забеременеешь опять. Снова и снова, — шепчет на ухо. Чувствует, как Россия дрожит в его объятиях, и едва сдерживает удовлетворенный смех. Ему так нравится это выражение лица! Заледеневший Байкал широко раскрытых от мрачного удивления глаз, контраст бледности и не успевшей сойти с щек краски. Ах, как прекрасно! — Так что у тебя нет выбора, милашка. Ты ведь понял? — Федерация, не способный издать и звука, застывший от ужаса и страха перед человеком безумным и сильным, просто кивает; ему тяжело даже дышать — и чувство, что он задыхается, не дает покоя. — Умный мальчик, так держать. Если будешь хорошо себя вести, я тебе даже заплачу́. И не волнуйся ни о чем! твоя работа, как и у любой бесполезной омеги, — выносить ребенка. РФ сжимает руки в кулаки — до того сильно, что на внутренней стороне ладони остаются следы-полумесяцы. Он дрожит от страха, как осиновый лист на ветру, как глупая овечка в лапах огромного зубастого волка, но в то же время в его крови закипает злость — и, смешиваясь в венах и артериях с животным, диким страхом, образует смесь непонятную и жуткую. Ему кажется, что он вот-вот взорвется — или закричит, или разрыдается. А ещё лучше — вскочит на не слушающиеся ноги убежит. Не оглядываясь. Россия злится на США, оказавшегося больным придурком, но сильнее — на себя самого. За то, что повелся на шарм и очарование, не заглянув вглубь. За то, что не прислушался к своим дурацким омежьим инстинктам, которые оказались правы. За то, что сделал неправильный выбор и в итоге — оказался здесь. За то, что вообще заглянул в папин ящик тогда, или даже за то, что вообще появился на этот свет: от него столько проблем! он даже убил свою собственную мать своим рождением — так не было бы лучше, если вместо него до сих пор жила РСФСР? — Отвратительный, — шипит сквозь сжатые зубы, и не понятно, кому именно — Америке, все еще прижимающему его близко-близко, или самому себе. Вскидывает голову. Пора заканчивать. Ему страшно. Тошно. Он устал и хочет просто вернуться домой, чтобы сердце перестало биться так истерически быстро и чтобы дурацкие чувства успокоились. Хочет обнять брата или Германию, чтобы почувствовать защищенность, контраст между отвратительными прикосновениями Штатов и теплом близких. И пусть ему хочется узнать, почему именно он, зачем альфа так цепляется за ребенка от незнакомого человека, он просто-напросто боится спросить. — Я тебя понял. Давай заканчивать… пожалуйста. Америка усмехается. Действительно, уже пора — он пропустил совещание, на которое благополучно отправил СССР. Нехотя отстраняется от перепуганного парня, в последний раз наслаждаясь его лицом. Как редко можно встретить человека, которому страдания так замечательно подходят! — Как хорошо, что мы друг друга поняли, милашка. Ну, бывай! — и, на ходу надевая куртку, выходит. Только когда его машина скрывается за углом, Россия может выдохнуть спокойно — хотя ему до сих пор страшно. Америка словно какой-то босс в видеоигре, который жалит его ядом. Долго действует. И жизненные силы отнимает — не восстановишь и за неделю. Дорога до дома не запоминается; омега чувствует оцепенение, и у него вдруг кружится голова, как в старые-добрые времена — когда он еще не был отвратительной подстилкой и инкубатором, а всего лишь больным бетой. Долго возится в коридоре: руки не слушаются, будто ватные, и у него даже не получается до конца расстегнуть пуховик. Дышать тяжело. Это напоминает… да черт знает, что это напоминает. Осознанием и настоящим ужасом накрывает постфактум, только сейчас. Он сползает на пол, чувствуя, что задыхается. В горле встает ком и глаза слезятся, но он не позволяет себе заплакать — по крайней мере старается, потому что плакать — удел слабаков. Да и почему бы ему плакать? Подумаешь, угрожали и шантажировали! На шум в коридор выходят Германия и Украина. Оба тут же кидаются к нему, падают рядышком на колени. Россия чувствует прикосновения, но не разбирает, какие кому принадлежат. Голоса слышатся будто издалека; оглушительно громко бьется сердце. Он судорожно цепляется за что-то заледеневшими пальцами. Выхватывает глазами знакомые лица и фокусируется на них. Старается привести в норму дыхание, с удивлением понимая, что практически не дышал. Германия и Украина уводят его в гостиную. Россия практически не помнит, что они с ним делают. Приходит в себя минут через десять — наверное — и сталкивается с беспокойством и морем вопросов. Германия и сам практически паникует, всегда поддающийся переживаниям друга как своим собственным. Теперь пора все рассказать. И Россия рассказывает. Прерывается на истерические всхлипы, но рассказывает — от самого начала до конца. Сначала хотел соврать, сказать, что у них настоящая любовь, они оставят ребенка и поженятся на берегу самого красивого озера, — но это было бы откровенной ложью. Да и было бы это честно — скрывать от близких такое? Россия и без того опозорился, переспав с едва знакомым человеком в клубе и залетев, — так какая теперь разница. Горит сарай, гори и хата. Атмосфера накаляется настолько, что становится тяжело дышать. Украина злится. Чертовски злится — сжимает кулаки до побелевших костяшек и практически пускает из носа пар. Германии, тоже злому до безобразия, но больше — переживающему за состояние омеги, приходится открыть окно. Злой альфа не может держать свой запах и феромоны в узде, а слишком тревожить Россию сейчас не стоит. Омега чувствует, как тяжелеют веки, и у него совсем не остается сил сопротивляться сну. Но в этом ведь нет ничего такого, да? Сегодня был такой кошмарный день, пусть он как можно быстрее кончится! — Вот ублюдок! Я убью его, — гневно шепчет альфа, и Германия, осторожно поглаживающий чужие кудри, кивает. «Я тоже» остается непроизнесенным.

***

Америка заходит в его комнату вальяжно, не стуча, как к самому себе. Выглядит как кот, объевшийся сметаны, и Канаду это слегка пугает. Что он уже успел натворить? США не бывает счастлив просто так — когда он торжествует и празднует, кто-то обязательно страдает. Таким уж был его брат, выросший в атмосфере ненависти и жестокости, вобравший в себя всевозможные негативные качества, что могут только быть в человеке. Если сам Канада пресмыкался и адаптировался, чтобы выжить хотя бы в их доме, то Америка шел по головам. Наступал другим на горло и даже не обращал внимания. И Канада это ненавидел. Всегда. Ненавидел не из зависти, а просто потому, что это было отвратительно. Пресмыкаться тоже — отвратительно, но лучше принести в жертву себя самого, чем всех вокруг. — Я скоро стану отцом, — заявляет невозмутимо и садится в кресло. Канада даже отрывается от ноутбука, чтобы стрельнуть в брата красноречивым непонимающим взглядом. — Да ничего такого. Он случайно залетел от меня в клубе, представляешь! Ну-у, я ему немножко поугрожал, показал видео из клуба — ничего особенного, в общем. Все так удачно сложилось! Канада распахивает глаза в удивлении. Его брат — подонок, но чтоб настолько… Господи, бедный омега, которому так не повезло! Да разве можно так поступать?! — Это отвратительно, — констатирует факт. В глазах — тоже отвратительно янтарных, точно таких же как у брата, — горит огонь. Он чертовски зол, и плевать на сковывающий льдом страх перед братом. Хватит пресмыкаться, черт возьми! ты ведь не тряпка. — Ты отвратительный. США вскакивает с кресла, пораженный, но больше — злой. Он же так старался! почему Канада это не оценил? — Что, блядь, не так? — Ты еще спрашиваешь?! — Канада давится возмущением и тоже встает. Ему хочется ударить по этому мерзкому самодовольному лицу. И он это сделает — во-первых, кто его остановит? во-вторых, Америка действительно заслуживает. Как можно так поступить с бедным омегой? Он хватает брата за ворот пиджака, встряхивает что есть силы, а потом, полный странного жестокого наслаждения, хотя и ненавидит насилие в любом его проявлении, бьет в лицо. Не жалея сил. Давно пора было так сделать. США, опомнившись, со злым рыком кидается на него.