Пленённый хульдр

Хельги расхаживал с младенцем на руках вокруг очага. Он разговаривал с ним, рассказывал, как научит делать силки, как они пойдут на охоту, рыбалку и прочие глупости, которые приходили в голову. Малыш смирно лежал, завёрнутый в одеяльце и внимал каждому слову отца. За болтовней Хельги не заметил, как Люкке пришёл в себя. Хульдр медленно повернул голову и молчаливо наблюдал за хождением туда-сюда. Сонливое состояние давило с прежней силой. Он чувствовал себя беспомощным и потерянным, и это было неприятно. Поведение норвига немного удивляло, он так заботливо нянчился с малышом, что Люкке пришла в голову мысль, возможно Хельги подменили. Он шевельнулся и тут же пожалел об этом — многочисленные ожоги напомнили о себе. Люкке простонал, бесшумно заплакав. Воспоминания об огненной западне, в которой он оказался, были слишком свежи в его памяти. Он закрыл глаза, зная, что сейчас ему опять придётся пережить кошмар. Он не мог видеть, как Хельги медленно приблизился к нему. Лишь почувствовал, как рука норвига осторожно коснулась его, обхватила ладонь, а на губах оставил невесомый поцелуй. Почувствовал, как погладил по голове и начал успокаивать. — Всё хорошо, — прошептал он. — Ты спасён. Больше никто не посмеет тебя обижать. Люкке слушал голос, проливая слёзы. Они скатывались по вискам, оставляя мокрые пятна на подушке. Ему хотелось верить, что всё именно так, как говорит тот, кто рядом. Хотелось побыть подольше в этой приятной успокаивающей иллюзии, в которой его любят, заботятся, переживают. Он наконец-то начал забываться. Рядом норвиг положил ворочающийся сопящий сверток, и снова погладил по волосам. — Тебе лучше? — обеспокоенно спросил Хельги. Люкке не ответил, не мог заставить себя произнести хотя бы слово, поведать что чувствует, о чём думает. То, о чём он думал, было слишком страшно. И слишком лично, чтобы говорить об этом вслух. Нужно время. Мужчина замолчал. Повисла гнетущая тишина. Тишина, в которой даже дыхание звучало громко. Норвиг прилёг рядом, уткнувшись лицом в плечо. Они лежали так какое-то время. Хельги утишал ласковыми поглаживаниями. — Послушай, Люкке, ты ни в чём не виноват. Ты — жертва обстоятельств, — произнёс он, когда почувствовал, что мальчишка немного успокоился. — Вина полностью на мне. Я должен был это предвидеть. Должен был защитить тебя. Мне нет прощения… Я всё испортил, прости, — он взял его ладонь в свою, легонька сжав. В ответ Люкке пошевелился. — Если ты по-прежнему мечтаешь уйти, то я не буду препятствовать. Но я всем сердцем желаю, чтобы ты и наш сын остались здесь. Ярл дал слово, что позволяет тебе жить среди людей. Ты можешь свободно передвигаться, ходить куда захочешь. Отныне Нейфьорд — твой дом. Ты — часть моей семьи. Ты сделал самый бесценный подарок, о котором можно только мечтать. Да ты сам — драгоценность. Может, поздно об этом говорю: запал ты мне в душу и сердце, Люкке. Полюбил я тебя, такого, каков ты есть, вместе с хвостиком твоим, — Хельги слабо улыбнулся, поднёс ладонь хульдра к своим губам. Поцеловал в самую середину несколько раз и снова улыбнулся. Люкке пошевелился, приоткрыл глаза. Поднял их — блестящие от слёз — на норвига. — Лапушка мой… — произнёс Линус шёпотом, потянувшись за поцелуем. У хульдра защемило сердце, когда норвиг накрыл его губы своими. Даже дышать стало невозможно больно. Столько нежности он ещё никогда не испытывал. Её дарил человек, который больше года назад пленил его, не раз делал больно, но в итоге полюбил, принял и спас. В жизни есть много того, что можно назвать счастьем, но то, как Хельги нежил его сейчас, вряд ли можно было назвать чем-то обычным. Это самая настоящая любовь, в которой не могло быть места ни сомнениям, ни ревности, ни страхам. — Я так счастлив, — прошептал он, прижимая к себе Люкке, словно боясь, что он может исчезнуть. Хельги понял, что больше не хочет отпускать его никуда. Он уже не был прежним, и это было так странно — осознавать, что всё это время он просто надеялся, что когда-нибудь всё изменится, а теперь знал, что это случилось. Что, наконец, нашёл то, что искал всегда. А ещё было очень странно, что они с Люкке теперь не просто хозяин-невольник или любовники, — они семья. И это было самое важное, наверное, для человека, который долгое время носил на сердце большую печаль и злобу. — Люблю тебя, — проговорил он, и на этот раз в его голосе не было ни капли сомнения. Он смотрел в лицо мальчишке, который за всё это время не проронил ни слова. Если бы Хельги мог, то он бы обнял его так крепко, чтобы тот не смог вырваться, потому что боялся, что если не сделает это, то вновь потеряет. Он боялся потерять Люкке теперь даже больше, чем когда-либо, и его сердце разрывалось от боли, когда он смотрел на него, такого молчаливого, грустного, обессиленного, болезненного. Хульдр всё ещё был для него загадкой, но Хельги Линус знал, что всё будет хорошо. «Только бы он не передумал», — думал норвиг, смотря в аметистовые глаза. Когда он увидел в горящем сарае неподвижное тело, он почувствовал себя так, будто готов на всё ради мальчишки. Тогда-то он и понял, если потеряет кого-то снова, то не сможет вернуться к нормальной жизни. С того момента для него началась новая жизнь. Он начал смотреть на мир другими глазами. Понял, что раньше был слеп, слишком замкнут и зациклен на мести. А в мире существует столько всего прекрасного и одно из этого боги послали на его путь в тот день, запутав в сети. Он нашёл его. Его имя Люкке. Он настолько необычен и неотразим, что влюбился в него сам того не подозревая. Мальчишка со светлыми пепельными, почти серебристыми волосами, грустными глазами цвета аметиста и пухленькими губами. У него красивое тело с тонкой талией, причудливым хвостиком и стройными ногами. Хельги видел в нём всё, чего ему не хватало в жизни: красоту, доброту, заботу, ум, нежность, но больше всего — любовь. — Люблю, — повторил Хельги. Люкке посмотрел на него с изумлением и прохрипел: — Разве можно любить такого как я? — Конечно, можно, глупыш, — норвиг был рад услышать голос хульдра, пусть хриплый и тихий, но всё же голос. — Я был ослеплён местью и не хотел подпускать близко. Боялся, что со мной случиться беда, если поддамся твоим чарам. — А сейчас — не боишься? Говорить было трудно, словно в горло натолкали острых гвоздей. — Боюсь, — честно признался норвиг. — Боюсь, если потеряю тебя, то не смогу жить, — он приложил ладонь хульдра к своей щетинистой щеке и прикрыл блаженно глаза. — Боюсь, что не смогу заслужить твоего прощения, и ты уйдешь, оставив меня одного. — Мне следует остаться с тобой? — Люкке говорил очень тихо и очень неуверенно. — Знахарь сказал: хульдры ненавидят также сильно, как и любят. И если ты возненавидел меня за всё, что я совершил, то приму это, как бы больно мне не было. — Я не держу на тебя зла, Хельги. Мне всегда казалось, что ты не такой, каким хочешь себя показать. У твоей грубости есть своя причина. Это не то же самое, что жестокость в бою, которая отнимает у человека рассудок. Я прощаю тебя, потому что ведаю, какой ты на самом деле. Ты поступил так, как велело тебе твоё обманутое спящее сердце. Но впредь помни: если ты снова поступишь как тогда, я буду считать это жестокостью и не смогу тебя простить. Ты останешься один и закончишь как брошенный всеми монстр. Тени мира Хельхейма станут твоими единственными спутниками в этом мире. От них не получится ни скрыться, ни откупиться, ни избавиться. Они будут терзать и следовать за тобой везде, до самого конца. Ибо только смерть может освободить тебя от них. И ты будешь ненавидеть их. А когда ты поймёшь, что тебе не избавиться от них, ты начнёшь ненавидеть себя. Все твои мысли будут заняты только этим. И в один прекрасный день ты сдашься и умрёшь. Так будет, до тех пор, пока мы не встретимся вновь. Хельги моргнул, слова хульдра заставили его вздрогнуть. Люкке смотрел так, словно видел его насквозь. В его блестящих от слёз аметистовых глазах было столько боли, что Хельги не выдержал и отвернулся. Он знал, что не сможет больше врать этому мальчишке. Не сможет его запугивать и держать на привези. Либо он становится любящим мужем, либо остаётся озлобленным одиночкой. — Я сожалею обо всём, Люкке… — он положил грузную голову хульдру на грудь. — Веришь или нет, но я усвоил урок. Вялая холодная ладонь легла на голову норвига. Люкке медленно двигал ею, невесомо перебирая светлые локоны. Хельги слышал, как колотится сердце хульдра. Не спеша, тихо, размеренно. Их идиллию разрушил детский плач. — Он, наверное, проголодался, — заглядывая в глаза Люкке, смущаясь, проговорил Хельги. — Пока ты был без сознания, мне приходилось его поить козьим молоком. Другого варианта я не нашёл. Сможешь его покормить? — Если ты подержишь его. Не думаю, что смогу удержать. Меня будто лишили всех сил… Норвиг одобрительно кивнул, привстал и сменил положение. Он сел позади хульдра, осторожно приподнял его и уложил на себя, сместив одеяло вниз. Повреждённая спина была забинтована чистыми лоскутами, знахарь постарался на славу. Прежде чем кормить малыша, следовало ослабить повязку. Все эти дни пока Люкке лежал — он был нагой. Беспокоить обожжённое тело лишней тряпкой старик не велел. Поэтому окромя повязок на нём ничего не было. Ослабив перевязочный материал, Хельги удалось немного приспустить ткань вниз. Оголилась набухшая грудь. Хульдр издал вздох облегчения, когда смог дышать чуточку свободнее. Удобно расположив малыша, Хельги держал его, пока тот пробовал на вкус папино молоко. Люкке ласково улыбался, смотря на их с Хельги сына, и его лицо было мокрым от слёз. Там в сарае, окружённый огнём, ему было не до рассматривания малыша, а сейчас, когда тот лежал на его руках, он мог спокойно разглядеть. Сильный, здоровый, красивый мальчик. И в то же время такой маленький и хрупкий. Он был похож на него самого. Это радовало хульдра. А вот цветом глаз малыш пошёл в Хельги, не было даже намёка, что они фиолетового оттенка. Хульдр коснулся маленькой головки, светлые волосики немного отливали серебром и были мягкие как пух. Он не удержался и провёл пальцами по ним. Норвиг заметил, что мальчишка хочет что-то сказать, но не может из-за спазмов в горле. Люкке всхлипывал, смотря на малютку, жадно посасывающего молоко. На мгновение ему показалось, что он услышал тихий стон удовольствия. Он мягко улыбнулся, проведя кончиком пальца по розовой щёчке. — Ты подумал, как назовёшь его? — спросил Хельги, заставив хульдра задуматься и отвлечься. Он прекрасно понимал, что чувствует в данный момент Люкке, впервые взявший на руки сына. Его эмоциональное состояние было близко к тому, которое испытал он сам. Норвиг прижался колючей щекой к бледной щеке мальчишки, подавив в себе желание, расплакаться за компанию. Потёрся как ласковый кот и поцеловал за ушком. — Я не думал об этом, — мягко, но хрипло ответил Люкке. — Он родился среди огня. Может, Кеннет? — ”Рождённый в огне”? — Хельги немного подумал и предложил свой вариант: — Несмотря на то, что наш сын родился среди огня, он родился под защитой богов, имя Гарди — ”защищенный богами”, подходит лучше. Что скажешь, любимый? — Красивое имя, мне нравится. У Хельги был свой скрытый мотив предложить Люкке иной вариант имени для их ребенка. Он хотел, чтобы мальчишка поскорее забыл про кошмар, в котором оказался. А имя, связанное с огнём, всегда бы ему напоминало об ужасе той ночи. — Гарди, — повторил норвиг и погладил по розовой щечке сына. — Гарди, — прохрипел Люкке. * Прошла неделя, с того момента, как Люкке пришёл в сознание. Дом Хельги Линуса посетил ярл Ойден Кьослунд, удостоверился, что мальчишка-хульдр, недавно родивший, жив и не помышляет о злом намерении. Из разговора с Люкке он узнал, что отцом хульдра являлся человек по имени Юна́с Кьерке, которого тот ни разу не видел, а всё, потому, что его убили соплеменники задолго до рождения. Из каких он был мест, этого хульдр не знал. Как и не знал ничего про его семью: кто они и откуда. Что папа-хульдр Льиннэрэ́ тяжело болел и покинул этот мир, когда ему ещё четырнадцати не было. Узнал ярл и то, в каких краях осело враждебное для людей племя хульдров. Каково оно по численности, чем промышляет и как вооружено. Без утайки Люкке поведал о своём побеге и как попал в дом Хельги Линуса. Утаил лишь о злодеянии Хельги, этот момент своего прошлого он решил оставить погребённым под сгоревшим сараем. Хельги дал слово, поэтому лишний раз выставлять его злодеем, было неправильным. Совесть не позволяла. В свою очередь ярл сообщил, как наказал своего младшего сына, которого любил всем сердцем. Справедливым ли было его решение сохранить жизнь и отправить к среднему брату в восточные земли или нет, но Матса, после публичной унизительной порки плетью, сослали, запретив когда-либо возвращаться назад. Там, вдали от северных земель, живя среди людей говорящих на другом языке, Матс должен был нести своё наказание. А если ослушается и покажет свой нос, или не дай боги причинит кому-то зло, то более церемониться с ним никто не будет — найдётся либо острый нож, либо быстрая стрела. С Торгейром ярл поступил иначе. В назидание за содеянное рыжеволосый оболтус, как и родной сын, отхватил от ярла увесистых плетей, а затем ярл определил его в качестве ”принеси-подай, иди на хер не мешай” на свой торговый кнорр под командование старшего сына Уле. Большую часть времени он будет в море, на глупости, считай, времени не останется. Оспаривать решение ярла ни Люкке, ни Хельги не стали. И раз так рассудил ярл, значит, такова была воля богов. Извинений со стороны этих двоих никто не ждал, так как маловероятно, что они могли быть искренними. А значит, и не стоило тратить время на пустые разговоры. Матс получил то, что заслужил, даже больше. Своих слов Люкке так и не забрал; проклятие, о котором знали только трое, и которое наложил на Матса хульдр, оставалось в силе. Торгейру и желать нечего, тот сам прекрасно справиться с самоуничтожением, раз верит в колдовство. Ярл предложил Хельги и Люкке, когда тот окрепнет и встанет на ноги, прийти в его Длинный дом для знакомства с местными. Жители Нейфьорда, как полагал Ойден, вправе узнать и подружиться с новым поселенцем. И если теперь все были в курсе, что в доме Линуса живёт хульдр, то и прятать его ото всех не имело смысла. * Хельги окружил Люкке любовью и заботой: не позволял ему хлопотать по дому, сам готовил и кормил, ухаживал, нянчился с малышом, помогал хульдру переодеваться, расчёсывать светлые волосы, которые пришлось коротко подрезать, чтобы остричь опаленные концы. Порой мальчишку такая усиленная опека как умиляла, так и раздражала. Люкке самостоятельно не мог сделать то, что хотел, благо посещение уборной он отстоял. Хельги было запрещено подходить к покосившемуся деревянному строению ровно на двадцать шагов. Уж справить нужду, он мог и самостоятельно, к тому же, норвиг обновил уборную изнутри, смастерив удобное сиденье. Теперь не нужно было, оттопырив зад, стараться метко попадать в вырезанное в полу отверстие. Из-за многочисленных ожогов на коже единственным способом поддерживать тело в чистоте было осторожное протирание влажным лоскутом ткани. Люкке не до конца привык выставлять напоказ своё обнаженное тело, хотя до этого много раз мылся с норвигом в сауне и занимался любовью. Чувство смущения посещало его каждый раз, когда Хельги заботливо протирал его кожу и обходил повреждённые участки. Он не мог не заметить, какими глазами норвиг смотрит на него, как пытается сдержаться от желания. Поцелуи, оставленные как бы украдкой или в шутку, то малое, что мог позволить себе молодой норвиг. Люкке было приятно, и в тоже время чувствовал себя неловко. Хельги много раз заводил разговор об интиме, делился своим предпочтением, из которого хульдр понял, что у норвига слабость к его беременным формам. Вроде приятно о таком слышать, не всех привлекает живот и неудобства при соитии, но быть постоянно беременным лишь бы радовать любимого — это перебор. В общем, Хельги долго и нудно убеждал Люкке в том, что он, дескать, просто неотразим, это всё влияние его хульдровых чар, и в том, что он его желает, нет ничего необычного и он с удовольствием, в самое ближайшее время, стал бы снова отцом. Люкке в такие моменты разговоров тихо посмеивался про себя и хитро дразнил Хельги, устраивая кормление малыша на виду, при этом заставляя норвига держать дистанцию. Однако Хельги быстро просёк хульдровский трюк и ночью, когда казалось, что все уже спали, незаметно, как бы невзначай, пододвигался поближе к Люкке, и сонно потирался возле груди. Кормящий хульдр пах молоком, которое подобно чарам кружило голову норвигу. Мальчишка быстро догадывался о намерениях, тихо хихикал, ерошил светлые волосы на затылке, и позволял подворовывать молоко у малыша. При этом сам был рад чувствовать полное облегчение, когда Хельги забирал излишки. А заканчивалось всё поцелуем, милованием и лёгким петтингом. Время шло, за четыре месяца малыш подрос. Люкке полностью восстановил силы, ожоги заживали. Он мог свободно выходить на улицу и вести хозяйство. Теперь Хельги неохотно покидал дом, уходя в лес на охоту или рыбалку. Оставлять дорогих ему людей каждый раз вызывало чувство легкого беспокойства. И вот однажды, когда Линус уже собирался уходить на промысел, он задержался в доме. Сначала взволнованно кружил, ходя вокруг очага, а после, растерянно, оглянувшись по сторонам, наконец-то присел рядом с Люкке. — Хочу спросить, но не решаюсь, — Хельги любовался малышом, жадновато посасывающим молоко. — О чём? — Почему у него нет хвостика? У хульдров же он есть. Люкке приподнял брови, будучи удивлённым вопросом. Сам же просил богов, чтобы ребёнок родился без хвоста. Люкке всё прекрасно слышал и помнил, как Хельги разговаривал с животом, но об этом ему знать не обязательно. — Потому что он больше человек, чем хульдр. Если бы он родился от настоящего хульдра, то хвостик непременно имелся бы, и неважно кто бы это был мальчик-альфа, или мальчик-омега. А так выходит, что ребёнок, рождённый у хульдра от человека, может быть только человеком и без хвоста, и это альфа, или ребёнок–хульдр со способностью вынашивать и рожать — омега. — Получается, в нашем случае, если ребёнок будет иметь хвост — значит он что-то вроде женской особи, ты это хочешь сказать? Как ты… А Гарди — он, как я? — слова норвига вызвали у хульдра улыбку. — Прости, я запутался… — Если тебе так легче понять, то — да. Такие хульдры, как я, заменяют женскую особь в нашем племени. Но при этом внешне мы остаемся мужского пола. В основном в племени больше женщин-худьдр, чем хульдров-омег. И если тебе будет полезным, то не только мальчики обоих полов могут рождаться у такого, как я. Девочки тоже. — То есть я могу рассчитывать, что ты родишь мне дочку? — щёки мальчишки немного порозовели от смущения. — И знаешь, мне уже неважно будет у неё хвост или нет, — Хельги широко улыбнулся, будучи счастлив знать, судя по реакции хульдра, он не против иметь от него детей и на одном Гарди дело не встанет. — Гарантировать, что следующая будет девочка, я не могу… — совсем засмущался Люкке. По-настоящему за долгое время воздержания, он буквально ночью позволил Хельги войти в него и оставить своё семя. Хульдр вспомнил ночную ласку, как трепетно и жадно норвиг его любил, от чего лицо стало красным, а сердце забилось чаще. — А мы будем стараться, — горячим шёпотом у самого уха прошептал довольный Хельги, вызвав волну щекочущих мурашек у мальчишки. Он уловчился и добрался до мягких пухленьких губ хульдра. Тот с готовностью приоткрыл рот, впуская язык норвига внутрь. Рука норвига уже давно обхватила за талию, а во время поцелуя совершила манёвр, заскользив сначала выше к груди, а потом опустилась ниже... юркая промеж сдвинутых ног мальчишки. Люкке издал приглушенный стон и прикрыл глаза. — ... если продолжишь... — он не смог договорить, Хельги приятно оглаживал бедро, постепенно возбуждая. Люкке вело, разнося волну дрожи по всему телу. — И не собирался останавливаться… — едва слышно выдохнул Хельги, не думая прекращать поцелуй. — Делаю всё, что в моих силах…. — Если ты не заметил, я не прекратил кормить Гарди, и он смотрит на нас… Губы у Люкке оказались такими сладкими, что Хельги с трудом сдержался, чтобы не поцеловать их ещё раз, а потом отстраниться, чтобы окончательно удивить хульдра. — Эй, сынок, — обратился он к малышу, — имей совесть! Теперь моя очередь лакомиться сладким молоком… Малыш поймал отцовский взгляд, и как показалось Хельги на мгновение, тот хитрюще улыбнулся, не уступив своё место. Он прикрыл ручкой грудь, из которой кормился, грозно засопев. — Доволен ответом? — широко улыбаясь, спросил Люкке, озорно показав кончик языка норвигу. — Сговорились? — наигранно обиделся Хельги, погладив по пухлой щёчке сына, а затем, взяв ладонь хульдра, поцеловал её. — Ночью продолжим, — вкрадчивым и в тоже время предупреждающим тоном проговорил он. Норвиг усмехнулся, подмигнул обоим, а затем направился к выходу, оставляя Люкке с радостным удивлением в глазах. — Уж я-то постараюсь, чтобы следующая была дочка, — сказал он и вышел во двор. — Это мы ещё посмотрим, — хихикнул Люкке, чувствуя себя очень счастливым. Хельги Линус действительно старался, но девочку-хульдру Люкке ему подарил лишь, когда у них уже было десять сыновей и все без хвостика. Хульдр Люкке оказался самым счастливым мужем на свете, имея такого любвеобильного мужа, как Хельги Линус. Иногда над Хельги подшучивали хуторяне и сам ярл Ойден, считая, что он чересчур сильно любит своего мужа-хульдра, что практически не дает тому свободно вздохнуть, постоянно делая беременным, на что Хельги с широкой улыбкой всем отвечал: «Завидуйте молча!»