Пленённый хульдр

Спустя несколько дней Хельги Линус чувствовал себя намного лучше, рана заживала. Люкке крутился рядом, всегда готовый помочь. Он был рад, что норвиг быстро поправлялся, хотя и подозревал, что дело тут не обошлось без его шепотков. За это время никто и носа не показал, не то, чтобы справиться о пропавшем соседе. Каждый на хуторе был занят своим делом, своим хозяйством; землю подготавливали к пахоте и засеву зерновых. Кроме того, по весне надо было копать торф и рубить лес, чтобы пополнить запасы топлива, а также чинить ограждения вокруг полей и домов, так как что-то могло пострадать от зимней непогоды и тяжелого снега. Это была нудная, но необходимая работа. Поэтому интересоваться кем-то отдельным на хуторе времени не было. Многие знали, что Хельги подолгу мог пропадать в лесной глуши, норвиг по своему характеру слыл отшельником, хотя всегда был приветлив и любил поболтать. Ни Матс с подельником, никто другой не беспокоили — это дало немного времени оправиться от ранения, не до конца, конечно, но хотя бы на то, чтобы понять, что делать дальше. — Собираешься что-то делать с этими двумя? — спросил Люкке, присаживаясь рядом с Хельги за стол. Он приготовил грибную похлебку с перловкой, налил себе в два раза меньше, чем норвигу. С утра малыш в утробе немного досаждал, поэтому как такового аппетита у хульдра не было. — Ты о тех, кто пытался меня убить? — Да, о них. Хельги покачал головой, с удовольствием уплетая похлёбку за обе щёки. После ранения следовало восстановить силы, поэтому он ел с большим аппетитом. Стряпня хульдра в последнее время стала ещё вкуснее. — Не знаю, пока. Если Матс узнает, что я жив, возможно, одно из двух, либо попытается снова убить, либо покинет хутор. Ярл Ойден не посмотрит, на то, что он его родной сын, — он припомнил, как его ранили, и содрогнулся. — Нам следует быть очень осторожными, в особенности тебе. Как бы там ни было, ярл должен обо всем узнать. — Хельги, — Люкке отложил в сторону деревянную ложку, окончательно передумав есть, — а ты не думал покинуть хутор и поселиться где-нибудь в другом месте? — Зачем? — не понял норвиг. — Здесь мой дом, небольшое, но какое-то хозяйство. Почему спросил? — Да так, подумал, возможно, на других землях люди иначе относятся к таким, как я. Сидеть взаперти дома очень тоскливо, — безрадостно произнёс хульдр, погладив по круглому животу. — Неужели малыш ни разу не увидит солнце? Хельги прекрасно понял желание своего сожителя, но рисковать его жизнью ради прогулок, он не хотел. Прожив бок о бок с хульдром больше года, он понял, что не всё так, как говорят люди. Бесспорно, среди хульдров имеются отморозки, а после случая с лучшим другом детства, который пытался его зарезать, он мог сказать, что и среди людей полно убийц. Норвиг сам нередко размышлял, что ему предпринять, чтобы хоть как-то обеспечить хульдру спокойную жизнь. Лишать свежего воздуха и солнца в нынешнем состоянии было просто бесчеловечно, а после появления на свет ребёнка, тем более. Взвесив все «за и против», он принял решение. * Попрощавшись с Люкке, норвиг ушёл к ярлу. Возникшую проблему с его младшим сыном следовало решить, иначе всё может закончиться плачевно. Люкке не стал беспокоить Хельги и умолчал о своём состоянии, что было неразумно в его положении. Боли внизу живота усилились и участились. Он предполагал, что время родов пришло, но упорно отказывался принимать этот факт. Хельги ни разу не спрашивал его об этом, не спрашивал он и о том, сможет ли родить сам или нужна помощь повитухи. И если на хуторе хульдров не жалуют, нет никаких гарантий, что повитуха согласится прийти принять роды. Сам же Люкке чёткого представления об этом процессе не имел. Единственное, что знал со слов покойного папы, так это в какой позе лучше рожать. Пытаясь отвлечься от невесёлых мыслей и болезненных спазмов, хульдр принялся прясть шерстяную нить. Своих овец у Хельги не было, шерсть он выменивал у соседей, плюс Люкке часто чесал коз. На тёплые носки и варежки вполне хватало. Хельги ушёл после обеда, прошло достаточно времени, чтобы он вернулся. На улице смеркалось, когда в дверь кто-то настырно постучал. Люкке, помня о наказе, что к двери не подходить и в случае чего прятаться в проходе, ведущим в сауну, — невзирая на спазмы — скрылся в тёмном тоннеле. Без позволения хозяина в жилище кто-то вошёл. Дверь открылась с таким звуком, что казалось, её вышибли. Люкке опустился на колени, стоять было невыносимо и тяжко. Ребёнок явно решил появиться на свет сегодня. — Осмотри тут всё, — услышал он знакомый голос. Это был Матс. «Как же так? Если он сейчас здесь, тогда где Хельги?» — заволновался хульдр. Топот незваных гостей страшил, как и звуки крушения утвари. Между ног стало влажно. Люкке боялся даже подумать, что это могла быть кровь. Шаги стали приближаться к двери. Он замер в надежде, что это Хельги, но когда дверь открыли, то на него смотрел молодой мужчина с водянисто-голубыми глазами. Его хищная кривая ухмылка не сулила ничего доброго. — Ты посмотри, кто-то тут у нас! — Матс не сразу заметил хульдровский хвост, а когда насильно вытащил беременного хульдра из темноты на свет, то удивился вдвойне. Мало того, что Хельги прятал у себя дома хульдра, так оказалось, что тот вдобавок на сносях. Как же хорошо, и главное, вовремя, он подслушал разговор отца с предателем Линусом! — Отпустите меня, — заблажил Люкке, отбиваясь от крепкой руки, держащей его шею сзади. Ещё одного Оулавюра в его жизни он не переживёт. Матс рассматривал мальчишку так, словно тот был диковинной зверушкой, вроде тех, что он видал на восточном базаре в Карфагенезе, когда торговал с отцом. Тогда им объяснили, что это мартышки. Матс, будучи подростком, серьёзно заинтересовался зверьком, просил отца купить ему, но тот наотрез отказался, сославшись на то, что зверёк обязательно сдохнет зимой от холода, да и плавание до Северных земель не переживёт. И если раньше за него решал отец, то сейчас он вполне мог сам решить — кого завести, а кого нет. Он любовался реально существующим хульдром, о котором слышал только в преданиях и страшилках. Малец с хвостом был хорош собой. В глазах необычного цвета — будто бы мерцали искры, и отражалось нечто столь же нереальное, как и он сам. Круглый живот, выпирающий вперёд, который он придерживал, хотелось пощупать. Да что там, притронуться, погладить! — А если не отпущу, тогда что? — потешался Матс, пресекая любую слабую попытку вырваться. Мокрое пятно клюквенного цвета на длинной рубахе он заметил сразу, стало быть, всё интереснее и интереснее. — Заколдую! — Люкке попытался произнести слово как можно убедительнее и угрожающе, но норвиг и его подельник, который стоял рядом и пожирал глазами хульдра, лишь рассмеялись. — У-у-у, напугал! Того и гляди сейчас штаны обмочу! От обиды на глазах хульдра навернулись слёзы. Мысленно он звал Хельги, просил его о помощи, чтобы поторопился с возвращением. — Как думаешь, Торгейр, что нам сделать с этим уродцем? — Матс нарочно скривил рожу, стараясь выглядеть более грозно. — Для уродца он слишком аппетитный. К тому же с приплодом. — Сколько за такого на рынке невольников в Пёрсланде дадут? — они переговаривались, делая вид, что они вдвоём. — Хватит, чтобы покрыть долг и ещё останется! — Нет, вы не можете так говорить! — встрял в разговор мальчишка, больно царапнув Матса за руку. — У тебя, хвостатая скотина, забыли спросить! — зашипел норвиг, чувствуя лёгкое жжение на коже от ноготков Люкке. — Сейчас Хельги вернётся и задаст вам обоим! — Уверен, что вернётся? — мальчишка затрясся. — Я слышал он под замком сидит у ярла Ойдена. — За что? Заплаканные, удивлённые глаза хульдра смотрели с ужасом. Сердце в груди билось часто-часто, как будто хотело вырваться на свободу. Перед глазами всё плыло. Он был в каком-то тумане. Только не это! Хельги не мог его оставить… — Известно за что! Воровал у ярла товар из кладовой! — заявил Матс. — Это наглая ложь! — точно не своим голосом прокричал мальчишка, отказываясь верить ворогу. — А я говорю, он воровал! — настаивал на своём молодой норвиг, открыто смеясь. Люкке покраснел от гнева и невозможности терпеть несправедливость по отношению к его человеку, которого он выбрал. — Ярл его за это судить будет! Вот отрубит обе руки, чтоб неповадно было… — Ты лживый человек. Такие долго не живут! Глубоко в тебе сидит чёрный слизень, и пожирает тебя. Как доберётся до твоего сердца — сгинешь! Вот увидишь! Я знаю, что говорю... Как яблоко гниёт и сохнет от червоточины, так и ты, сгниёшь, не пройдёт и лета! Матс снова рассмеялся, и так громко, что у всех присутствующих мурашки пошли по коже. Слова проклятия хульдра отчего-то забавляли. Воспринимать всерьёз его угрозы, конечно, он не собирался, и тем не менее… В отличие от него Торгейр даже не улыбнулся. Он сжал кулаки и стоял, не двигаясь, глядя на хульдра в упор. В отличие от Матса, рыжеволосый норвиг был суеверным и верил в колдовство, оттого его руки украшали всевозможные браслеты и наколки, а на шее висел амулет от сглаза. — Я вот думаю, — начал вкрадчиво Матс, склонившись к уху мальца, — как ты будешь выглядеть связанный по рукам и ногам? Будешь ли кричать, плакать, умолять, пока я буду наслаждаться твоей доступной дыркой? Будут ли у тебя силы сочинять пожелания зла? — в его глазах промелькнуло злорадство, хульдр пискнул, почувствовав, как шершавая рука надавила на шею, словно пытаясь сломать её, ещё бы чуть-чуть и он услышал бы хруст позвонков. — Я не знаю, что будет, — робко ответил он. — Но... — он хотел добавить что-то ещё, но голос его сорвался и он замолчал, сжавшись в комок. Боль внизу живота отнимала все силы. Матсу стало жалко мальчишку. Иногда, когда он смотрел в глаза жертве, он впадал в состояние жалости, однако это было крайне редко и на короткое время. Да и закон жизни суровых северных земель — выживает только сильный, а слабый погибает, — он не нарушал никогда. Но, наблюдая за тем, как мальчишка пытался сопротивляться, он не мог не сочувствовать ему. Между тем он не мог оставить его в живых. И, хотя ему было противно до тошноты, он не смог отказать себе в удовольствии. Он медленно поднял руку, и его рука оказалась у самого лица хульдра. В этот момент он почувствовал, как от мальчишки исходит странный аромат, цветочно-древесный и сладковатый одновременно. Матсу показалось, что это запах смерти. В фиолетовых глазах хульдра вспыхнул ужас. Его кожа стала неестественно белой, а лицо — ещё белее, словно у трупа. — Не надо, — прошептал он. — Я не хочу умирать. Не убивайте меня... — Поздно, — сказал Матс. — Ты уже мёртв. Его рука коснулась щеки мальчишки, и тот дёрнулся от удара. Глаза его закатились, и он обмяк в руках норвига. * В сознание Люкке пришёл от удушливого запаха гари. Он закашлялся, открыл глаза. Кругом было мрачно. Старый сарай, наверху подвешена длинная лодка, сам он связан и лежал на холодной влажной земле, кругом были разбросаны переломанные вёсла, доски, полусгнившие брёвна, кое-какие сломанные инструменты. Дым с каждой секундой заполнял пространство длинного сарая. С двух сторон языки пламени лизали деревянную стену, подбираясь к полупустой бочке с дёгтем. Оказавшись во власти страха перед приближающимся огнём, он впал в оцепенение. Он забыл, как кричать и двигаться. Об этом ему напомнил ребёнок, появление которого могло произойти с минуты на минуту. Околоплодные воды отошли, давление на проход увеличилось. Люкке попытался освободиться от верёвок, но лишь больше запутался. В голове застучало, в глазах поплыли тёмные круги. Он не знал, сколько прошло времени. Тело ломило, руки и ноги были связаны, и он чувствовал, как сильнее и сильнее накаляется кожа. Огонь распространялся так быстро, что верилось, кто-то специально об этом позаботился. Хульдру казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Неподалеку от себя, за плотной стеной добротных, пусть даже старых досок, он услышал какие-то звуки. Кто-то громко кричал, сыпал словами проклятий. Сомнений быть не могло — озлобленный норвиг по имени Матс и его дружок — вершили правосудие. Он снова попытался освободиться. Из-за дыма ему было трудно дышать. С большим трудом он смог доползти до стены, которую ещё не охватил огонь. В углу валялся ворох старых грязных тряпок пропитанных дёгтем. Слёзы сами текли, глаза щипало от дыма, дышать становилось всё труднее и труднее. Сейчас помощь Хельги была бы, кстати, но его не было. Рассчитывать на того, кто заперт, так же как и он, а быть может даже и вовсе бросил — было бессмысленно. От отчаяния он уткнулся лицом в тряпьё и почувствовал, что что-то твёрдое и острое больно упёрлось в лоб. Разворошив наощупь кучу тряпок, он обнаружил долото. Деревянная ручка практически сгнила, а металлический ржавый наконечник вполне мог послужить. Обрадовавшись случайной находке, Люкке попытался перетереть верёвочные путы. И у него получилось, только на это ушло драгоценное время, а огонь оказался быстрее. Языки пламени добрались до крыши, потёртые верёвки, на которых была подвешена лодка, более не могли удерживать тяжелую конструкцию. С грохотом горящая лодка рухнула вниз. И если бы хульдр вовремя не перебрался в угол, то его бы точно накрыло. Радоваться полуспасению было слишком преждевременно. Огонь быстро пожирал старое дерево и ближе подбирался к его ногам. Отчаянно закричав, он попытался подняться и встать на ноги, но не смог. Сильная боль, скрутившая его, заставила упасть на колени и тужиться. Во всём этом огненном ужасе малыш совершал свой путь к свободе. — Я не могу так больше! Я не могу... — захлебываясь и задыхаясь, кричал он. Его охватило безумие, в глазах отражалось пламя, и он кричал, пока, наконец, не перестал. Потом он упал и завыл, как животное. В его голосе было столько боли, что у злорадствующей с другой стороны кучки бессердечных людей стало нехорошо на душе. Матс не поленился и собрал вокруг лодочного сарая на берегу моря самых злобных хуторян. Протяжный крик загнанного в угол получеловека услышал каждый, кто радовался поимке хульдра. Люкке сделал последнее усилие, на которое потратил все силы. Малыш вышел из родительского лона. Его детский крик заглушал звук треска и горения древесины, обрушения всего, что находилось внутри лодочного сарая. Малыш лежал на земле между ног хульдра. Полуплывущим взглядом Люкке видел приближение злых жалящих языков. Он помнил: насколько они безжалостны, как больно кусаются, жгут. Растрёпанные волосы, запутались, липли к испачканному и влажному лицу, шее. Малыш между ног шевелился, Люкке это чувствовал. Тело трясло, оно было тяжёлым, настолько, что он не мог двигаться. — Маленький мой, пожалуйста, не плачь… — прошептал Люкке, всхлипывая. Он закашлял. А затем прикрыл глаза. Огонь крушил всё на своём пути. Он был беспощаден ко всему — чего касался. И только, когда первый огненный лепесток коснулся его голени, Люкке устало раскрыл глаза и дёрнулся. Второе касание было более болезненным, оно-то и заставило найти в себе силы нащупать малыша, уложить его на грудь и закрыть руками от неминуемой погибели. — Я не могу больше... Мне так больно и страшно... Я так устал... За что вы так со мной? — бормотал Люкке, обращаясь к богам. — Я хочу, чтобы он перестал плакать, — прошептал хульдр, обнимая малыша и прижимаясь щекой к его головке. Кончик хвоста Люкке прижал к груди, и так получилось, что малыш ухватился за него и сжал своими крохотными пальчиками. Он перевернулся на бок, закрывая своим телом малютку. Если существует шанс выжить, то он им воспользуется, и пусть малышу повезёт больше, чем ему самому. Это было последнее, что он сказал. Он так и лежал обессиленный с закрытыми глазами, с хрипом дыша, чувствуя, как огонь жжёт спину. В полузабытье он слышал, как где-то, совсем рядом, заскрипели петли тяжёлой двери и послышались голоса, а потом всё стихло и погрузилось в кромешную пустоту. * Хельги поднял хульдра вместе с малышом на руки, пытаясь быть очень осторожным, и в тоже время без раздумий спасая. В этот момент он осознал, нет никого роднее на свете кроме этих двоих, за чьи жизни он в ответе. Он не мог теперь представить себе жизни без них. Без этой открытой, доброй улыбки мальчишки, без этих колдовских аметистовых глаз, без этого чарующего голоса. Норвиг знал, как называется то, что он чувствовал последнее время, знал и то, что это будет длиться вечно. Он посмотрел на родившегося младенца, такого маленького и беззащитного, и сердце его сжалось. Что-то тяжёлое ударилось о землю, крыша начала рушиться. Придаваться отцовским чувствам не было время. В охваченном огнём сарае не оставалось ничего — до чего не дотянулся огонь. Двигаться, окружённым со всех сторон пламенем с двумя жизнями на руках, было крайне сложно. Путь к отступлению, перекрыла огромная кровельная балка. В настоящее время единственным выходом была горящая стена. Доски обгорели на столько, что норвигу не составило великого труда сначала ногой, а потом плечом переломить их. Когда Хельги с хульдром и малышом на руках выбрался из огненного плена, в который шагнул без раздумий, его окружила небольшая толпа с факелами, пришедшая с ярлом. Матса и Торгейра держали крепкие норвиги-воины, не позволяя им вырваться. Хельги опустился на землю, удерживая драгоценную ношу. Он бережно гладил по крохотной головке малыша, которого так крепко держал Люкке вместе с последом. Хульдр был без сознания. — Это моя семья, ярл Ойден, — чётко произнёс Хельги, поднимая заплаканные глаза на крепкого как скала седовласого мужчину. — Папа моего сына — хульдр. Мне пришлось его от вас скрывать, но он не такой как его сородичи. Он безобидный. — Повторяю, мы этого не знаем, — подал голос ярл, делая первый шаг. В темноте ночи трудно было рассмотреть испачканное сажей лицо хульдра покорившего сердце норвига. Ярл решил лично удостовериться, что Хельги говорит правду. В Длинном доме он много чего поведал, теперь нужно было самому убедиться так ли это. — Это знаю я и ручаюсь за него, поэтому позвольте ему остаться в Нейфьорде, — Хельги сидел на коленях перед ярлом. На его коленях и руках лежал бездыханный хульдр с новорожденным младенцем. Апрельская ночь была холодной, а на недавно родившем мальце была одета всего одна рубаха, да и та грязная, окровавленная, подранная и обожженная. А малыш и того — прикрыт руками родителя. Ярл подошёл ближе, подозвал одного мужчину с факелом и опустился на одно колено, чтобы лучше развидеть того, за кого просил Хельги. — Ты уверен, что он не несёт нам никакой угрозы, Хельги? Понимаешь, если позволю его оставить, может случиться беда, — он откинул прилипший локон с испачкавшейся щеки и заглянул в лицо хульдра. — Ручаюсь за него, ярл. Мужчина тяжело вздохнул, бросил взгляд на собственного сына, которого держали двое. — А что прикажешь делать с Матсом? — Решать вам! Я обо всём поведал, ничего не утаил. За то, что он на меня напал с ножом, мстить не буду, но и не друг он мне более! А за то, что тронул моего возлюбленного и сына — не прощу и когда-нибудь отомщу! — с ненавистью глядя на обидчика, произнёс Хельги, а после добавил: — И пусть это будет моим последним желанием! Больше никому не позволю отнимать у меня родных! Ярл опустил голову, провёл рукой по густым усам и бороде. Тяжело принимать решение, если оно касается родного сына. Матс заслужил наказание. Причём очень серьёзного. — Стало быть, я должен позволить твоему хульдру жить среди людей, но изгнать собственного сына? Хельги кивнул. — Так уж случилось, что я не могу убить его. Но и оставить здесь не могу. Как же поступить? Ярл снова посмотрел на Матса. Тот с ненавистью глядел на Хельги, порывался вырваться, бранился, осыпая бывшего друга нелицеприятными эпитетами. Он был уверен, что отец выберет его, а не смазливого хвостатого хульдра и предателя Хельги Линуса. — Как бы там ни было, ярл Ойден, — сказал Хельги, — убить — это самый простой путь. Но вы ведь знаете, что такое сын для родителя, и возлюбленный. Даже если он — хульдр. Норвиг закрыл глаза, чтобы не видеть, как ярл будет решать его судьбу, судьбу его сына и его, с некоторых пор, любимого. Неожиданно он почувствовал, как на его руки ложится что-то тёплое. Он открыл глаза и увидел, как ярл покрывает ослабленное тело хульдра и его новорожденного сына своим тёплым плащом. — Неси в дом, а то обоих застудишь. Им и так сегодня досталось. Знахаря пришлю. Поспеши. Больше ничего ярл не сказал, поднялся с колен и направился к разочаровавшему его сыну. Укоризненным взглядом он заставил того замолчать и следовать за ним. В Длинном доме его ждал серьёзный разговор. Впрочем, как и всех участников огненного пира. Кто-то из толпы помог Хельги встать. Всю дорогу до дома он нёс Люкке и малыша сам. Было неудобно и тяжеловато подниматься в гору с бессознательным телом мальчишки, оно казалось слишком тяжёлым, чем было на самом деле. Но в итоге он смог. Радовало, что Матсу не удалось совершить злодеяние, что теперь он будет наказан, как положено. Что Матсу хватило ума выбрать место мести рядом с его домом, а не где-то в лесной глуши. Что нашёлся среди толпы поджигателей один разумный, который быстро доложил ярлу о чёрном деле. Что ярл оказался честным человеком. Сарай на берегу догорал, и всем было на него наплевать. Старый отцовский лодочный сарай не стоил тех переживаний, что на него свалились. Он был уже старый, местами с треснувшими, покосившимися стенами, с ржавыми, провисавшими на соплях петлями дверей. Его и до пожара-то, раз в год затапливало по весне. А если не раз в год, то всё равно. Главным было привести в чувства Люкке и обеспечить покой ему и малышу. * Когда Хельги вернулся от ярла домой (буквально разминувшись с похитителями в час с небольшим), заметив беспорядок, кровь на полу и отсутствие хульдра, то чуть рассудка не лишился. Благо оравший на всю округу сбежавший от Матса Кьослунда и его компании сумасшедших зевак хуторянин, сориентировал Хельги в нужном направлении. Поначалу он даже и не заметил вспыхнувшего сарая внизу под крутым откосом, на котором находился его дом. И только пронзительный орущий голос дал знать, где его хульдр. Времени идти в обход — не было. Со всех ног помчавшись вниз по склону, он споткнулся и кубарем скатился на берег. Невзирая на ушибы, он добрался до полыхающего со всех сторон строения. Матс его остановил, сбив с ног, ударив в живот аккурат туда, где только начала затягиваться рана. Он не желал подпускать его, так как было ещё рано. Буквально недавно хульдр орал во всё горло, а значит, был пока жив. Хельги стоило помучить и насладиться чужой болью. Но, несмотря на все попытки друга детства остановить Хельги, ему удалось попасть внутрь. Объятый пламенем отцовский сарай не страшил, а вот где-то в углу сжавшись в комок, его любимый хвостатый полукровка заставлял сжиматься сердце так, что казалось, из него откачивают всю кровь. «Только бы успеть!» Устрашающий огненный вихрь не смог остановить его намерений. Он спешил спасти не одну, а две жизни. Он даже не подозревал, что Люкке родил в этом огненном аду. С каждым новым шагом к нему приходило понимание того, что он делает. Что именно сейчас он должен сделать это. Потому что иначе будет поздно. Потому, что если он промедлит, то не сможет спасти. — Люкке! Сердце стало пропускать удар за ударом, когда он увидел: как огонь ласкает спину и ноги его обожаемого хульдра, как подпаливает растрепанную косу, как пожирает подол рваной окровавленной рубахи. Он, видя всё это, прилагая усилия, пытался сохранить остатки самообладания, но удавалось с трудом. — Не надо, — с упрёком закричал Хельги, гневаясь на богов. — Вы отняли у меня всех, будьте же милосердны. Не забирайте снова мою семью… Оказавшись рядом, он не обращал внимания на попытки огня прожечь его одежду, оставить болезненный ожог, изуродовать кожу. Он взял их обоих на руки и понёс к выходу. * Ярл не обманул. Под утро с тихим стуком в земляной дом норвига пришёл знахарь Йёрген. Без лишних расспросов он принялся осматривать тело Люкке, которое пострадало больше, чем малыш. Малыша Хельги обтёр влажным полотенцем, завернул в тёплое одеяльце. Пуповину пришлось тоже самому перевязать. Душу грел, а сердце успокаивал тот факт, что у родившегося мальчика не было коровьего хвостика. Он был такой крохотный, что поначалу норвиг боялся брать его на руки, чувствовал, как дрожат руки, а сердце охватывает дикий ужас. Он настороженно умилялся и просто плакал, не веря, что это маленькое чудо его сын. И как он мог тогда приказать Люкке избавиться от него? Он испытывал угрызения совести, корил себя, за то, что был таким жестоким. Причинил столько боли невинному существу. Но не только за это укорял себя Хельги. Если бы он не оставил Люкке одного и не ушёл к ярлу, могло и не случиться того, что случилось. Старик Йёрген обрабатывал рану на ноге, когда Хельги с сыном на руках подошёл к ложу, на котором лежал Люкке. — Почему он без сознания? — А сам как думаешь? Хельги не знал что ответить. — Натерпелся он многого, вот и спит. Как сил наберётся, проснётся. Иди лучше лицо своё от сажи умой, — улыбнулся пожилой мужчина. — Да не тряси ты так малыша, ему тоже покой нужен. Уложи рядом с папкой… — Зачем? — не желая расставаться с сыном, удивился Хельги. — Связь у них, понимаешь? Они друг друга в два счёта вылечат. — А-а-а, понял. — Ничего ты не понял, — буркнул беззлобно знахарь. — Раньше понимать нужно было. Хельги положил малыша, куда указал мужчина, погладил по щечке и мягко улыбнулся. — Обожди, — остановил мужчина норвига, который собрался выйти наружу, — твой ожёг на руке. — Мне не больно, — отмахнулся Хельги. — Раз я здесь, то всем должен оказать помощь. — Вы лучше о нём позаботьтесь, а о себе я как-нибудь сам. Не дождавшись встречной реплики, он вышел на улицу, направляясь к колодцу. Только после слов знахаря он стал ощущать, как горит место, которого коснулся огонь, а до этого даже мыслей не было, что больно. Да и рана на животе по новой начала кровоточить. Хельги зашипел, превозмогая неприятные ощущения. Он набрал в ладони воды и плеснул себе на лицо. Вода оказалась прохладной и приятно освежала. Он плескал воду на грудь и плечи. Вдыхал утренний воздух, в котором витал слабый запах недавно сгоревшей древесины, подставлял лицо ветру, потом снова плескал воду. Ощущение покоя и безопасности, которое пришло к нему, как только он оказался дома, держа на руках сына и хульдра, вернулось. Но и боль тоже. — Я сделал всё возможное. Беспокоиться не о чем. Он не умрет,— сказал старик вслух и прошёл мимо Линуса к калитке. — А как же его раны? С лица стекали капли воды. Норвиг выглядел уставшим. — Не волнуйся. На теле заживут, а те, что на сердце — не уверен. Хульдры такое не прощают. Ты лучше о себе позаботься, — указал знахарь на красное пятно на рубахе. Мужчина пошёл, медленно удаляясь в направлении скопления деревьев. Хельги немного постоял на улице, подумал над словами старика Йёргена, и вернулся в дом. В алькове на ложе неподвижно лежал Люкке. Его красивое лицо во сне было безмятежным, а руки — сложены на груди. У него был вид человека, который спит и видит сон. Но это было лишь кажущееся спокойствие. В том месте, где находилось его сознание, было душно, темно, слышались чьи-то надоедливые перешептывания. Вокруг сновали призраки, они кружили, словно в танце, и, казалось, что они вот-вот исчезнут, испарятся навсегда. Он не мог их видеть, но знал, что это они. Они были там, в темноте его сознания, и он не мог от них уйти. С невесёлым видом Хельги присел рядом, поправил одеяльце у сына. Тихо лежащий Люкке с бледным лицом вызывал сочувствие. От его длинной густой косы, остался небольшой огрызок, остальное спалил огонь. Но это пустяки, волосы отрастут — главное, что остался жив! Он мог только догадываться, что пережил мальчишка, оказавшись запертым в подожжённом сарае, зная, как тот боится огня. Какие муки и боли вытерпел. Сколько в нём храбрости, ведь додумался закрыть собой появившегося на свет человечка. Но не только сочувствие вызывал хульдр у норвига. Хельги восхищался им, тайно гордился, что только у него такой красивый и необычный возлюбленный. Он осторожно взял его за руку, погладил каждый палец. — Ты — чудесный, — прошептал он. Тёплое светлое чувство в груди затопило всё пространство. Хельги не мог сопротивляться или приказать ему исчезнуть. Поддавшись, он смиренно позволил поселиться ему в своём теле. Ему хотелось шептать Люкке нежности, целовать его красивые пальцы, не позволять никому смотреть на него — это право есть только у него. — Я бы хотел, чтобы ты всегда был со мной, — тихо сказал он. — Только ты и я, и наши дети. Хельги склонился, чтобы поцеловать Люкке в лоб, но передумал. Он спустился чуть ниже и припал к его пухленьким, но сухим губам. — Прости меня за всё, — давая волю слезам, проговорил он. Целовать хульдра оказалось вовсе нестрашно, сколько приятно. Хельги обнял мальчишку, прижался своей головой к его. Он думал, что никогда в жизни не был так счастлив как сейчас. — Ты — моя сила, — шепнул ему на ухо Хельги. — А я — твой щит. И теперь я всегда буду рядом с тобой...